Идеальный субстрат

День был подготовительный перед выездом. Для Александры это означало не отдых, а смену одного напряжения на другое. Беспокойство завтрашних боев против бездушных машин BLU смешивалось с беспокойством куда более личным. ‎Она снова не выспалась. Еë мучали не кошмары, в полном смысле, а их обрывки: далёкий гул не то моторов, не то артподготовки, запах гари и йода, ощущение вечной грязи под ногтями, которую не отмыть. И глаза. Всегда глаза тех, кого не дотянула, кого не доставила, кого не спасла. Она просыпалась с привычным чувством тяжести на душе и холодной пустотой в желудке – отголоском лет, когда еда была не удовольствием, а топливом для следующего рывка. ‎Умывшись ледяной водой – привычка, помогавшая стряхнуть оцепенение, — она туго убрала волосы в пучок. Только одна торчащая прядь выбивалась из этой строгой укладки, будто протестуя. На кухне взяла свою стандартную пайку: кофе, как отголосок новой жизни на чужбине, две вареные картофелины в мундире и кусок чёрного хлеба. Хлеб она ела с особым, почти ритуальным уважением, маленькими частями, отламывая кусочки. В этом был вкус нормальности, которую она когда-то отвоевывала ценой невероятных усилий. ‎За столом, почти не глядя, села рядом с массивной фигурой Хэви. ‎— Доброе утро, Михаил. ‎— Сашенька, – отозвался он, его бас был густым и спокойным, как донный ил. — Опять на птичьих правах. Картошка – она сила, да. Но мясо тебя не съест. ‎— Я его и так каждый день вижу, только на поле и ошмëтками от робо-солдат, – парировала она, но легкая тень улыбки тронула еë губы. С Михаилом было проще. Общий язык был не только в словах, но и в молчаливом понимании того, что такое долгая дорога в холодном вагоне, суровые реалии и та особенная усталость, что копится в костях. Они говорили о мелочах: о том, как туман над каньоном на рассвете напоминает дымку над родными полями, о глупости командования — любого, в любое время. Это была не жалоба, а обмен кодовыми фразами, подтверждающими: ты не один, я помню ту же реальность. После таких бесед мир, пусть и сумасшедший мир сражений с машинами, казался чуть более обжитым. ‎Лаборатория встретила еë стерильной тишиной и запахом озона. Работа успокаивала: инвентаризация медикаментов, проверка уберпушек, изучение схем последних атак роботов. Механика, логика, минимум эмоций. Она погрузилась в карты с маркерами красных крестов — потенциальными точками для полевого госпиталя. ‎Александру оторвал от работы голос, прозвучавший слишком близко к еë голове. ‎— Усердно готовитесь, Fräulein Соколова. ‎Людвиг стоял в двух шагах, его белый, как снег, халат чуть свисал над девушкой. Она внутренне собралась, как перед внезапной проверкой. — Добрый день, доктор. Я данные сверяю перед завтрашним выездом. Нападениа обещает быть массивным, так что расчёт запасов будет полезен. ‎— Очень предусмотрительно, – он сделал шаг, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по еë фигуре, от плеч к талии. — Меня не перестает удивлять, коллега. Такой… хрупкий каркас демонстрирует феноменальную устойчивость к стрессу и физическим нагрузкам в полевых условиях. С биофизической точки зрения — крайне занятный феномен. ‎Вопрос, заданный сухим, академическим тоном, тем не менее лёг на кожу как мокрая ткань. Такое пристальное внимание было новым и… неестественным. Эта перемена была чересчур страной. Радоваться ли ей? Сложно сказать. Было лестно, что такой ум интересуется ею. И, одновременно, бесконечно тревожно. ‎— Тренировка и привычка, доктор, – ответила она, глядя на карту, а не на него. Голос ровный, профессиональный. — В полевом госпитале выносливость ценится выше силы. Нужно держаться, пока бойцы не поставлены на ноги. ‎— Хм, — промычал он, явно ожидая большего. — Но ведь за привычкой стоят адаптационные механизмы организма. Реакции нервной системы, эндокринной, тот же метаболизм… Вас как специалиста это не интересует? ‎— Меня интересует практический результат, – она наконец подняла на него глаза. Взгляд был чётким, ясным, как линия горизонта. В нем не было вызова, только твердая граница. — Я –военный медик. Моя задача – снижение безвозвратных потерь в условиях боя с роботами. Теоретические исследования – прерогатива учёных. А у меня в досье указан профиль. ‎Она мягко, но недвусмысленно отгородилась ссылкой на формальности. Людвиг замер, изучая её. Не страх, не подобострастие – отстраненный профессионализм. Он попробовал иначе. ‎— А сам прогресс вас не интересует? Медицина будущего, которая рождается здесь, в этих стенах? Возможность прикоснуться к чему-то, что перевернет представления о лечении? Это вас не захватывает? ‎В его голосе прозвучала та самая, опасная искра фанатизма, которую она уже успела мельком заметить. Саша отвела взгляд к своим бумагам, делая вид, что ищет нужную строчку. ‎— В моем досье все написано, доктор Херберт. Я видела, как передовые методы спасали тех, кого по старым канонам списывали. Это впечатляет. Но, по правде говоря, было бы… честью внести вклад во что-то большее, чем перевязки и ампутации. — В её голосе прозвучала искренняя, сдержанная жажда признания, жажда вырваться из роли «санитара при мясорубке». Но тут же, как щит, встала её гордость: — Но мой вклад – в статистике лечения. Мои руки – для скальпеля и шприца, а не для "научных изысканий". Я – врач, а не исследователь. ‎Она сказала это без обиды. С достоинством. Она гордилась тем, что делала, и эта гордость была её крепостью. ‎Людвиг медленно кивнул, уголки его губ чуть приподнялись в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. ‎— Ценный взгляд практика. Благодарю за беседу, Fräulein. Не буду вас больше отвлекать. ‎Он удалился. Для себя он уже решил: потенциал есть. Голод по значимости, смирение с одной ролью и тайная жажда другой. И крепкие, почти непрошибаемые стены прагматизма и военной дисциплины. За такими стенами можно спрятать многое. Есть с чем работать. ‎За обедом к ней подсели, будто по негласному уговору, две противоположности. Снайпер, Мик, молча кивнул, его присутствие было спокойным и ненавязчивым, как тень. Скаут, Джереми, обрушился на стул напротив, переполненный энергией. ‎— Мисс Соколова! Вы готовы к робо-апокалипсису? Я их всех перебегаю ради вас! ‎— Готова выполнять свои обязанности, Джереми, – ровно ответила она, поворачиваясь к Снайперу. — Мик, как думаешь, они снова пойдут через шахту? В прошлый раз их танк едва не проломил наши позиции. Хотя, в этот раз у нас Маннхеттан, так что остерегаться нужно только больших роботов... ‎Так начался их тихий, деловой разговор: о позициях, углах, слепых зонах, о приоритетных целях для снайпера, чтобы снять давление с медиков. Она спрашивала о тактике выживания на удаленной точке, он расспрашивал о скорости восстановления. Это был диалог профессионалов, ценящих работу друг друга. ‎Скаут изнывал от нетерпения. ‎— Эй, а я в прошлый раз целую орду тех скаутов раскидал, пока ты целился! – вклинился он. ‎— И чуть не подорвался на липучке Подрывника, – не глядя, бросил Снайпер. ‎—Это был тактический риск! – взвился Джереми. — Мисс Соколова, вы же видели мой трюк с двойным прыжком? ‎— Видела, как ты после этого трюка приземлился прямиком под огонь пулеметчика и меня чуть не угробил, когда я вытаскивая тебя с того света, — сухо заметила Александра. — Тактика, Джереми, предполагает еще и голову. Учись у Мика. ‎—Да у него голова только потому, что он её никогда из укрытия не показывает! – парировал Скаут. ‎Снайпер лишь поднял на него ледяной взгляд, и Джереми мгновенно углубился в тарелку, бормоча что-то неразборчивое. Уголок рта Саши дрогнул. В этой абсурдной, повторяющейся комедии была своя, странная стабильность. ‎Вечером, запертая лаборатория осталась позади. Александра постучала в дверь к Инженеру. Здесь можно было выдохнуть. ‎— Открыто, заходи! — Дэл возился с какой-то платой, но тут же отложил инструмент. На столе стояли две бутылки пива. — Саш. Привет. Устала? ‎— Ничего нового, — вздохнула она, принимая бутылку. Они чокнулись без лишних слов. — День как день. Подготовка, бумаги, разговоры. ‎— Разговоры-то какие? — спросил Дэл, откидываясь на спинку стула. Он стащил с глаз очки. Теперь его лицо было моложе, но всë таким же спокойным, без тени тревоги. В глазах читалась внимательность. ‎— Людвиг опять подходил, — сказала она, следя за пузырьками в пиве. — Как-то странно рассматривал меня, спрашивал про выносливость… Потом про прогресс, про науку. Вчера я тебе говорила, что он как-то странно стал со мной общаться. Сегодня это подтвердилось. ‎Дэл хмыкнул, сделав глоток. ‎— Ну, док всегда был чудаком. Может, просто решил, что ты ему не только убер-пушку в поле таскать. Ты же умная, а такое он ценит. ‎— Ценит или изучает? — тихо выдохнула она. — Он смотрит как… как-то оценивающе. Меня это пугает,если честно. ‎Дэл пожал плечами, его беззаботность была почти нарочитой. ‎— Может, и изучает. Учёные они такие. Главное – ты ему что, секреты государственные рассказываешь? Нет. Работаешь как все. А если что, — он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула искра серьезности, — ты всегда можешь сказать, что у тебя дела. Или ко мне прийти. Я хоть и не медик, но железный штырь в нужное место вкрутить могу. ‎Его спокойная, немного ленивая уверенность действовала умиротворяюще. Они допили пиво, разговор соскользнул на отвлечëнные темы: попытки Скаута "приударить" за Сашей, на выходки Поджигателя, на планы «когда всë это кончится» и они смогут просто сидеть и ничего не делать. С Дэлом не нужно было быть настороже. Можно было просто быть. ‎ Вернувшись в свою камеру-комнату, Александра легла в кровать. Чувство лёгкого умиротворения, наведенное пивом и непринужденной беседой, разлилось по усталому телу. Завтра — бой, грохот, металлический скрежет и вечная спешка. Но сегодня она провела день среди своих. Сделала работу. Этого было достаточно, чтобы закрыть глаза без привычного сжатия в груди. ‎