Идеальный субстрат

Следующий день Саша встретила с ощущением хрупкого, обманчивого затишья. Она вышла на работу, как автомат, проскользнув в кабинет так быстро, будто старалась не разбудить тени в коридоре. Бумаги стали её убежищем. В монотонных столбцах цифр и сухих отчётах можно было раствориться, стать частью механизма, не думающей шестерёнкой. Она уткнулась в них, пытаясь потеряться так основательно, чтобы даже собственные мысли не могли её отыскать. ‎На обед она не пошла. Мысль о кухне, полной звуков, запахов и чужих взглядов, вызывала физическое отвращение. Но больше всего её пугало не это. Пугало отсутствие. ЕГО отсутствие. Доктор Людвиг не появлялся ни разу. Не было слышно его шагов, не доносился из лаборатории знакомый гул приборов или отрывистые фразы на немецком. Эта тишина была неестественной, зловещей. Она не была передышкой – она была натягивающейся тетивой лука, готовившегося выстрелить точно в цель. ‎К вечеру, закончив последний отчёт, она с облегчением выдохнула. Остался последний пункт программы – визит к Дэлу. Она пошла к нему с чувством, похожим на то, с каким когда-то шла на допрос к спец.отделу: знала, что надо, боялась, что узнают лишнее, но альтернативы не было. ‎Инженер встретил её тепло, но эта теплота была сдержанной, словно он сам себя держал, чтобы не напугать и не "сломать" хрупкое равновесие. Он был дома, среди своих чертежей, паяльных станций и полуразобранных механизмов. Сперва они просто болтали – о бессмысленности новых рапортов, о тупости роботов, о том, как Скаут умудрился сегодня подраться с собственной тенью. Это была попытка вернуть нормальность, нащупать старую почву. ‎Потом он кивнул на потëртый диван, заваленный схемами и обрезками металла – его кровать, рабочее место и крепость в одном лице. Она села, и он устроился напротив на табуретке, отложив в сторону паяльник. Наступила пауза. ‎— Ну что, показывай, что он там нахимичил, – сказал Дэл тихо, и в его голосе не было любопытства, только сосредоточенная решимость. ‎Момент показа импланта стал для Александры пыткой. Не физической – тело молчало, притихшее. Но в голове поднялась буря. Вспоминания о еë ''презентации" нахлынули волной. Образ BLU медика с его пустым взглядом, что велся в память, как плесень; еë насильственное раздевание перед мужчинами, холодные пальцы Доктора Людвига на её коже, лезвие, вспарывающее плоть для демонстрации. Этот страх, стыд, унижение, которые она скрыла от Дэла, теперь давили на психику тяжёлым, грязным комом. Она чувствовала себя лгуньей, предательницей, но признаться было невозможно – слова застревали в горле, блокируемые тем самым первобытным страхом, что с ней что-то сделают, если узнают. ‎Она начала говорить обрывисто, уклончиво: о постоянном фоновом жужжании, о давлении в кости, о внезапных спазмах мышц, о "голосе'' – назвав его навязчивыми мыслями, полубредом. Глаза её бегали, руки нервно теребили край блузки. ‎Дэл слушал, не перебивая. — Ну что ж, покажешь место имплантации? Для друга прозвучит сомнительно, но могу я тебя попросит расстегнуть блузку? Хех... , – сказал Дэл, не задумываясь, какой шторм внутри Саши вызовет этот вопрос. А произошло тихое стихийное бедствие. В груди у девушки что-то ëкнуло. Тело вмиг напряглось. События были чересчур свежие, чтобы забыть о них, как о страшном сне. Но нужно было взять себя в руки и дать Дэлу осмотреть имплантацию. Чтобы решить эту проблему и, быть может, и правда распрощаться с ней, как с плохим сном. Его действия были точно такими же, как действия немца – та же методичность, та же точность. Но разница была фундаментальной. Прежде чем прикоснуться, он спросил разрешения. Его пальцы, грубые и испачканные машинным маслом, были нежны и уважительны. Он не оттягивал ткань, а дождался, когда она сама расстегнёт пуговицы на том уровне, который сама посчитает нужным. Он осматривал уплотнение под ключицей не как диковинку, а как поломку, которую нужно понять, чтобы починить. В его прикосновении не было собственничества, только сосредоточенная забота ремесленника о повреждённом инструменте. ‎После осмотра они ещё немного говорили. Дэл высказывал осторожные гипотезы, говорил о возможных путях блокировки сигналов, но чувствовалось, что он понимает – проблема лежит глубже схем и проводов. Разговор затух сам собой, упёршись в стену её недомолвок. Попрощавшись, она вышла, унося с собой странную смесь облегчения и ещё более глубокой тревоги. ‎Вернувшись в пустой медицинский кабинет, чтобы выключить свет и запереть его на ночь, она вдруг замерла. В тишине, нарушаемой лишь гулом холодильников, она ощутила присутствие. Острое, необъяснимое чувство, что за ней наблюдают. Она резко обернулась. Никого. Только длинные тени от хирургических ламп и её собственное отражение в тёмном стекле шкафа. ‎И тут её осенило. Голос молчал. С самого утра, вплоть до момента, как она вошла к Дэлу, и до сих пор – полная, неестественная тишина в голове. Не привычный гул, а абсолютная, давящая пустота. Это было не облегчение. Это было похоже на то, как если бы отключили фоновый шум двигателя, и внезапно стало слышно, как где-то очень близко тикает бомба. ‎Сердце бешено заколотилось. Она потушила свет и почти побежала по коридору к своей комнате, спиной чувствуя нарастающий, иррациональный ужас. Её шестое чувство, выточенное войной и постоянными бомбëжками, кричало об опасности громче любого Голоса. ‎Она ворвалась в свою комнату, инстинктивно хлопнула дверью и повернулась, чтобы прислониться к ней спиной, ловя дыхание. ‎И в этот миг из мрака, из угла за дверью, двинулась тень. Послышался глухой щелчок. Рука с нечеловеческой силой и точностью обхватила её лицо, зажимая рот и нос, глуша любой звук. Другая рука железным обручем сомкнулась вокруг её талии, притягивая её спиной к неподвижному, знакомому телу. Тёплое дыхание коснулось её уха, и низкий, спокойный, лишённый всяких эмоций голос доктора Людвига прозвучал в кромешной тишине комнаты: ‎— Добрый вечер, Fräulein Соколова. Надеюсь, ваш визит к коллеге был… информативным. А теперь настало время для нашей частной консультации. По вопросу вашего неповиновения.