Идеальный субстрат

Это была вечность и миг одновременно. Саша сидела на полу у окна, там, где он оставил еë, пытаясь собрать обломки воли в нечто, способное на действие. Страх был уже не острым, а фоновым гулом, таким же постоянным, как жужжание в кости. На смену животной панике пришло холодное, отчаянное решение. Она не могла оставаться жертвой на полу. Но и принять его "приглашение" на его условиях – означало капитуляцию. ‎Её взгляд упал на клочок бумаги и карандаш на столе. Идея возникла внезапно, как вспышка. Связь. Надо дать знать. Она нацарапала быстро, крупными печатными буквами, чтобы прочесть можно было с одного взгляда: "Д. НЕ ИДИ К НЕМУ. ВСЕ СЛОЖНО. БУДЬ НАЧЕКУ. А." Ни объяснений, ни подробностей. Только предупреждение и признание, что она не исчезла без следа. ‎ ‎Она тихо, осторожно, словно у головы был холодный приклад автомата, вышла в коридор, пустой и зловеще тихий. На цыпочках подползла к двери Инженера и просунула записку в щель внизу. Бумага бесшумно скользнула по полу внутрь. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала марафон. Она встала, отряхнулась и, не оглядываясь, пошла туда, куда её звали. ‎Людвиг ждал её у дверей лаборатории, как тёмный ангел-хранитель. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и при её появлении лишь приподнял бровь. ‎— Пунктуальность. Уже лучше, – произнёс он и, не дав ей сказать ни слова, взял под локоть. Его хватка была твёрдой, направляющей. — Но обсуждать подобное под камерами после отбоя – небезопасно. Администрация бдит. У меня есть… более подходящее место. ‎ ‎Он повёл её не по главному коридору, а через лабораторию, за угол и через служебный проход, который она раньше не замечала. Дверь в конце была ничем не примечательна. Внутри оказалась комната. Не кабинет, а именно комната. Спальня. Она была обставлена с той же пугающей, стерильной эффективностью, что и лаборатория: узкая койка, застеленная безупречно, письменный стол с лампой и стопкой бумаг, шкаф для одежды и кресло. Ничего лишнего. Но в этой скудости был вкус – бескомпромиссный, аскетичный, лишённый всего, что не служит прямой цели. Воздух пах бумагой, старым деревом и всё тем же озоном. ‎— Садитесь, – он указал на единственный стул у стола, сам расположившись на краю кровати напротив. Достал из ящика стола маленькую упаковку. ‎— Обезболивающее. Не наркотическое, но эффективное. Вам нужно ясное мышление. Как раз проверим реакцию вашего организма на седативное. ‎Она молча приняла таблетки и глоток воды из предложенного стакана. Затем он протянул ей тонкую папку. Внутри лежали листы с графиками, диаграммами, рядами цифр. И правда – всё. Пики стресса во время разговора с Дэлом. Резкий спад в моменты его касаний. Скачок адреналина и попытка солгать, когда она умалчивала детали. Даже тот мимолётный всплеск окситоцина, когда Дэл спросил разрешения на осмотр. Её внутренний мир был вывернут наизнанку и разложен по полочкам в виде кривых на бумаге. Это было унизительнее, чем любое физическое насилие. ‎— Обратите внимание на корреляцию, – начал он, его голос приобрёл лекторские интонации. Он подвинулся чуть ближе, его колено коснулось её ноги. — Ваши попытки скрыть информацию вызывают больший диссонанс, чем сама информация. Ваш организм выдаёт вас. Эмоциональное облегчение с Инженером… поверхностно. Мимикрия под нормальность. Вам там небезопасно. Вы это чувствуете. ‎Он говорил, и его рука, лежавшая на колене, начала движение. Не резкое, а плавное. Его палец протянулся и коснулся линии на графике, соответствующей её сердцебиению, а затем, будто нечаянно, провёл по тыльной стороне её руки, лежавшей на папке. Прикосновение было быстрым, но намеренным. Холодный, сухой контакт. Он встал и с таким же безэмоциональным, сосредоточенным лицом перешëл за стул, стоя над Александрой. ‎— Здесь, видите? Скачок, – он продолжил, и теперь его рука лежала на спинке её стула, его тело наклонялось к ней, сокращая дистанцию до интимной. Запах медицинского спирта смешался с ароматом газетной бумаги. Он не смотрел на неë – он изучал график над плечом Александры. Другой рукой доктор взял её за запястье – нежно, почти как любовник, – чтобы поднести её палец к другой точке на диаграмме. — А здесь – подавление. Вы заставляли себя молчать. Такой диссонанс вызывает немедленную реакцию вашего организма. Это наносит ущерб. ‎ ‎Доктор Людвиг участил свои прикосновения к девушке. Он поправлял волосы у её виска, "чтобы они не падали на график". Его пальцы скользили по её шее, "оценивая мышечный тонус, указанный здесь". Каждое прикосновение было обосновано "наукой", каждое вторжение в личное пространство – "исследованием". Он обращался с ней как с любимым, но чрезвычайно хрупким экспонатом своей коллекции: с холодным восхищением, собственнической нежностью и абсолютным пренебрежением к её личным границам. Это были не ласки. Это была демонстрация еë доступности ему. ‎ ‎— Мистер Херберт… Перестаньте меня трогать. – девушка наклонилась вперëд, отстраняясь от руки Доктора Людвига. ‎— Я проверяю физические показатели. Fräulein, ваши показатели – ценные данные для исследования. Вы и сами можете видеть это на графиках. Любой скачок, падение – уникальный феномен. – он снова положил пальцы на еë шею — Мы с вами обсуждали, что беспричинное прерывание исследований недопустимо. Или мне следует напомнить это? – в его голосе проявилась пугающая шелковистость. Девушка напряглась и тут же прекратила свои попытки как-то противостоять "исследованиям". ‎ Александра, подыгрывая Доктору, наконец, нашла в себе силы на уклончивый вопрос.. ‎— А... а общение с Инженером? Для рабочих моментов. Это… возможно? ‎Он откинулся назад, оценивающе глядя на неё. Улыбка тронула уголки его губ. ‎— Возможно. Под наблюдением. И с отчётом. Каждая беседа – ценные данные. Вы же понимаете, да? Всё, что с вами происходит, имеет научную ценность. ‎ ‎Ночь прошла в этом леденящем полуплену. Он не отпускал её. Он заставил её остаться – под предлогом наблюдения за реакцией на седативный препарат и из-за "необходимости" обсудить коррекцию режима. Он уложил её на свою узкую койку, а сам устроился в кресле напротив, наблюдая. Не как за женщиной, а как за интересным клиническим случаем, который может проявить ночные симптомы. Иногда он подходил, поправлял одеяло, его пальцы на мгновение задерживались на её запястье, проверяя пульс, или на лбу. Каждое такое прикосновение будило в ней дикую смесь страха, омерзения и какого-то извращённого облегчения – потому что в его тотальном, бесчеловечном внимании была ужасающая предсказуемость. Еë мозг, уставший, находившийся в бесконечном стрессе, затеял для тебя игру: каждый раз, когда девушка слышала шелест халата, она старалась предугадать, что сделает в это раз доктор. И спустя какое-то время все его действия стали повторяющимися. Вот шелест и через три секунды – проверяет пульс на руке. Воспалëнное бессонницей сознание ликовало – паттерны уже начинают считываться. Он был константой в рушащемся мире. ‎ ‎Под утро, когда первые лучи солнца пробились в комнату, а он, казалось, спал крепче, в ней зашевелилось старое, отчаянное "я". Данные. Графики. Доказательства. Если не ей, то Дэлу они могли бы что-то сказать. Она медленно, миллиметр за миллиметром, потянулась к папке на столе. ‎Её пальцы едва коснулись бумаги, как его рука, холодная и быстрая, как змея, накрыла её ладонь с оглушительным для полнейшей тишины комнаты хлопком. Он не спал. Его глаза за стёклами очков были абсолютно ясными. ‎— Нет-нет, Fräulein, – полушëпотом произнëс он, его губы почти касались её уха. — Это не ваша собственность. Это – мои наблюдения. Мои данные. С их помощью вы ничего не добьётесь. Ничего, кроме… моего разочарования. — Он вынул папку из-под её пальцев и убрал в ящик стола, который закрылся с тихим, но окончательным щелчком. — Я лишь поделился знанием с вами, поскольку считаю нужным просветить коллегу. Вам пора в свою комнату. Утро. Время работать. ‎ ‎Он отпустил её руку вновь уселся в кресло, будто диалог был исчерпан. Она, ошеломлённая, униженная и пойманная с поличным, поднялась и вышла, не оборачиваясь. В коридоре, на пути к своей комнате, она чувствовала лишь ледяную пустоту. Он был прав. Он всегда прав. Он видел её насквозь. И самые страшные данные – те, что доказывали её полную прозрачность и бессилие, – остались у него. Всё, что у неё было – это предупреждение, засунутое под чужую дверь, остаточные воспоминания о графиках и растущее понимание, что стены её клетки прозрачны только в одну сторону.