Идеальный субстрат

Людвиг встал. Медленная походка учёного, обдумывающего полученные данные, проложила путь от кровати к письменному столу и обратно. Тишина в комнате была густой, насыщенной призраками из её рассказа. Одесса, война, эвакуация, госпиталь. Цепь травм и выживаний. ‎— Идеальный субстрат, – наконец произнёс он, остановившись перед ней. Его голос был лишён эмоций, лишь сухой восторг исследователя, нашедшего редкий, чистый образец. — Ваше прошлое – не хаос. Это серия калибровочных событий. Они сформировали специфический тип стрессоустойчивости, паттерн нейронных реакций. Вы не сломались – вы оптимизировались. Импланту есть с чем работать. Это не трагедия, Fräulein. Это готовый протокол, записанный в вашей биохимии и синапсах. ‎Александра сидела, окаменев. Слова оседали в сознании, не находя отклика. Как можно? Как можно смотреть на боль потерь, на смерть близких, отсутствие детства и видеть в этом лишь "калибровочные события"? Как можно называть вынужденное взросление в аду "оптимизацией"? В горле встал ком от тихой, глухой ярости и тотального непонимания. ‎— Это не протокол, – выдохнула она, и голос её звучал устало, без прежней хрипоты. Просто констатация. — Это моя жизнь. Она… не была счастливой. В ней не было никакой "оптимизации" ‎Людвиг слегка наклонил голову, как бы рассматривая интересный парадокс. ‎— Но она вас сформировала именно так. Ваше прошлое – это набор ключевых переменных. Глубина эмоционального отклика на потерю, скорость мобилизации в условиях опасности, способность к аналитическому мышлению под давлением – всё это измеримые величины. Они проявились в вас с необычайной яркостью. Именно это мне и требуется. ‎— "Измеримые величины", — повторила она без интонации. Усталость давила на плечи, смешиваясь с злостью. Не яростной, а тлеющей, как пепел. — И что же, по-вашему, в этих "переменных" прописано? Готовность терпеть… всё это? – её рука скользнула по комнате, по нему. ‎— Прописана потенциалом, – поправил он, не обращая внимания на её жест. — Потенциалом к интеграции с улучшающими технологиями. Вы демонстрируете стойкость, не типичную для усреднённых показателей, что, впрочем, логично, учитывая нетипичность вашего жизненного пути. ‎— "Не типичную", — тихо произнесла она, больше не споря с формулировкой. В её усталости не было сил защищать свою "типичность". — Фриц, ты продолжаешь меня удивлять... То есть, ты хочешь сказать, что я статистическая погрешность? Удобная погрешность? ‎Людвиг покачал головой. ‎—Нет. Вы – уникальный набор данных, который позволяет перепроверить границы стандартных моделей. Я согласен с тем, что эмоции – ненадëжный источник данных. Но ваши реакции, в том числе и эмоциональные, не "ненадёжны". Напротив. Они – ключевой показатель. Просто они должны быть… декодированы. Переведены с языка субъективных переживаний на язык объективных показателей. А для этого их нужно сначала получить в чистом виде, без искажений социокультурных запретов или личных табу. Ваше сопротивление моим методам – как раз такое искажение. Его необходимо минимизировать. ‎Она не вскочила. Саша лишь медленно, но уверенно поднялась со стула и встала перед ним, в недвижимом сопротивлении. Её руки просто сжались в кулаки, суставы побелели. Злость была глухой, лишённой крика, похожей на молчаливый протест всего её измученного существа. ‎— Я не набор данных. И ваши... твои методы, немчуга… они не про декодирование. Они про стирание. Ты стираешь грань, доктор. В том числе и личную грань. Доктор Людвиг неспеша подошëл к ней. Его рука, холодная и уверенная, потянулась и легла ей на плечо, не сжимая, просто констатируя контакт, как датчик. ‎— Вы сами сейчас этим занимаетесь, Fräulein. Грани – понятие субъективное. А контакт – объективный факт. Тактильная диагностика – фундаментальный метод. Ваше эмоциональное восприятие этого контакта – часть данных. Но оно не должно блокировать сам процесс сбора. Вы же медик. Вы знаете это. ‎ ‎Она не дёрнулась резко. Она медленно, с видимым усилием, подняла свою руку и сняла его руку с плеча. Движение было не яростным, а утомлённым, окончательным. ‎— Знаю. Но знаю и то, что пациент имеет право сказать "нет". Мне надоели прикосновения, фриц. Они не диагностика. Они… присвоение. ‎Людвиг опустил руку. В его глазах промелькнуло нечто вроде искреннего научного любопытства. ‎— "Присвоение" – интересная эмоциональная категоризация. Она указывает на глубоко укоренённое восприятие тела как частной собственности. Но в контексте нашего сотрудничества, Fräulein, это контрпродуктивно. Ваше тело – это поле для моего исследования, а мои прикосновения – инструменты. Противостояние инструменту лишь вредит целям, которые, напомню, вы сами одобрили, согласившись на имплантацию для повышения выживаемости. ‎Он говорил спокойно, логично, и каждое его слово, как ледяная игла, находило слабое место в её защите. Он был прав. Ужасающе, бесчеловечно прав в рамках той чудовищной игры, в которую она оказалась втянута. Её усталость, её злость, её потребность в неприкосновенности – всё это действительно было "контрпродуктивно" для его "исследования". А её согласие, пусть и вырванное страхом и ложной надеждой, было тем крючком, на котором он её держал. ‎Саша замолчала. Все аргументы, все слова закончились, разбившись о каменную стену его безупречной, бездушной логики. В ней не осталось сил даже на гнев. Только пустота и тяжёлое, давящее осознание тупика. ‎Она больше не стояла. Без слов, движимая последними остатками автоматизма, она опустилась обратно на стул. Плечи её ссутулились. Она сидела, уставившись в пол перед его ботинками, в полной, гнетущей тишине. Она не сдалась – она истощилась. И теперь молча ждала, что он сделает дальше. Каким будет следующий шаг в протоколе, против которого у неё не осталось ни сил, ни слов для возражений.