Идеальный субстрат

Записки Саши стали её единственной формой саботажа. Каждая из них рождалась в зыбком промежутке между страхом и ясностью, которые она старательно пыталась создать. ‎Првобытный страх за свою жизнь, чувство тревоги, заставляли еë сосредоточиться и на мгновение отодвинуть навязчивое присутствие в собственном черепе. В этой тишине её разум мог сосредоточиться на шифре – на превращении отчаянных мыслей в условные знаки, кривые линии, намёки. Она рассчитывала, что если устройство читает эмоции и доминантные мысли, то сухой, технический код расшифровки оно может пропустить как "фоновый шум". Это была её ставка. Игра в слепую, где единственной фишкой была её способность думать алгоритмами в промежутках между волнами короткого спокойствия. ‎ Рабочий день закончился, но для Людвига, видимо, рабочим днём было всё время. Он поймал еë после отбоя у душевой. Вытирая мокрые волосы полотенцем, Саша как встала у выхода из душа, так и замерла в немом ужасе. Доктор. Людвиг. Даже здесь ей нет покоя. Даже тут она беззащитна перед ним. И он снова повëл девушку к себе в комнату. Теперь там пахло не только формалином, но и крепко заваренным чаем. Людвиг усадил Александру, достал свежий график и положил его ей в руки. ‎— Объясните этот пик. Он, насколько я предполагаю, был во время обработки раны Инженера, – сказал он, тыча пальцем в резкий всплеск на кривой. — Да, вы правы. Там был эмоциональный всплеск. ‎— Причина? ‎Она была готова. Сердце ëкнуло, но сжимая остатки воли в кулак, она спокойным голосом объяснила. ‎—Я… была невнимательна. Дрогнула рука. И так я задела его бок со свежими ранами сильнее, чем планировала. Пришлось заново перевязывать. Всплеск адреналина от моей же ошибки и его… его сдавленного вскрика. ‎Он смотрел на неё долго, его взгляд словно сканировал каждую микротрещину в её маске. Его взгляд был подобен рентгену. ‎— Интересно. Ваша версия имеет право на существование, – произнёс он, но в его голосе звучало, что он не вполне убеждён. ‎Он подошёл ближе. ‎— Ваше тело – удивительный инструмент, – начал он, и его тон сменился с допросного на размышляющий. — Оно выдаёт всё. Напряжение в трапециевидных мышцах – страх или гнев. Микротремор пальцев – истощение нервной системы. Даже температура кожи меняется в зависимости от эмоционального фона. Вы – ходячая биометрическая карта. Хотя временами в вас появляется стойкость, не свойственная... женщине. Даже с этим нюансом, пока я – единственный, кто умеет читать эту карту. ‎Он помолчал, давая ей прочувствовать вес этого "единственного". Потом задал вопрос так неожиданно, что у неё перехватило дыхание: ‎— А что было до этого? Расскажите о своём прошлом. О том, что сформировало вас... Таким интересным образом. Эти данные могут стать ценными в исследовании. ‎ ‎Вопрос повис в воздухе неожиданно и тяжело. Рассказать ему? Это было всё равно что вскрыть старые, плохо зажившие шрамы и позволить ему поковыряться в них скальпелем. Но отказ был бы новым пиком на графике, новой аномалией для объяснения. ‎Она начала медленно, с трудом вытаскивая слова, будто они вросли в горло. ‎— Что ж... Родилась я… в 1928-м. В Советском Союзе. В Одессе... Жила с мамой, папой и бабушкой. Отец – военный, мама – уважаемый член партии, бабушка – учитель литературы на пенсии. Отец ушёл в сорок первом… – она сделала паузу, ощущая, как ком из груди постепенно поднимался вверх, к горлу. ‎— Началась Вторая Мировая Война. Но мне было всего тринадцать, я не особо много что понимала. Нас... хотели эвакуировать. Но маму… маму арестовали. Помню, что по подозрению в метяже. Я её больше не видела. Её казнили румыны... – её голос дрогнул, — Показательно, как я поняла. В октябре. Но в тот день… я уже была на корабле. Была эвакуация. В Крым. Мы с бабушкой отправились к тётке. ‎ ‎Она говорила дальше, уже почти на автомате: учёба в новой школе, вечное ожидание писем от отца, который так и остался "пропавшим без вести". Работа в госпитале с шестнадцати. Она соврала комиссии про свой возраст. ‎— Приписала себе два года, они не проверяли, руки нужны были любые. ‎Рассказывала о гноящихся ранах бойцов в том самом госпитале, об ампутациях без должного наркоза, о том, как училась ставить диагнозы по запаху и цвету кожи. О медицинском университете после войны – островке странной нормальности. О побеге в Европу в 55-м, бегстве не столько от страны, сколько от памяти. О работе в чужих военных госпиталях, где травмы были те же, но хотя бы пахли иначе. И наконец, о предложении от "Редмонд" накануне 59-го – последней попытке убежать, которая привела её в самый центр нового "ада". ‎ ‎Голос её временами срывался, особенно когда речь заходила о родителях. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли в ней много лет назад. Но по её лицу, по напряжению в плечах, по тому, как пальцы впивались в колени, было видно – она переживает это заново. Каждое слово было кусочком её плоти, отданным на беспристрастное исследование. ‎ ‎Когда она замолчала, он сидел, не пошевелившись. Он даже не делал записей. Он просто впитывал. Его глаза за стёклами очков блестели в полутьме не сочувствием, а жадным, научным интересом. Это были не просто трагедии. Это были ценнейшие данные. Катализаторы. Объяснения. Каждая травма прошлого была ключом к пониманию её реакций в настоящем. ‎Почему она не сломалась сразу? Потому что её психика была деформирована войной ещё до него. Почему она способна на холодный расчёт даже в панике? Потому что научилась ему в шестнадцать, выбирая, кого оперировать в первую очередь при дефиците медикаментов. ‎Когда она закончила, в комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая. ‎— Danke, — тихо произнёс Людвиг, и в этом "спасибо" не было ни капли благодарности. Было удовлетворение коллекционера, дополнившего экспонат идеальной этикеткой.