Идеальный субстрат

Александра не спала. Она лежала, вытянувшись в темноте, как труп на анатомическом столе, прислушиваясь к его дыханию – ровному, глубокому, безмятежному. В нём не было ни капли смятения, которое бушевало в ней. Он спал, как мастер после завершения сложной работы. И в этой самой нормальности, в этом его абсолютном спокойствии после всего, что он совершил, начала прорастать ядовитая лоза. Если он не видит в случившемся катастрофы, значит, катастрофы нет? Абсурдная мысль, но в опустошённом сознании она пустила первые, чёрные ростки. ‎План с документами возник как спасительный обломок рациональности в этом шторме. Имплант. Графики. Что-то, что выдернет её из этого болота саморазрушения. Она, затаив дыхание, перекатилась через его спящее тело, ощутив под ладонью твёрдый рельеф его плеча, тепло, исходящее от него. В темноте она нашла ящик стола, щелчок замка прозвучал невыносимо громко. Папка с бумагами была на месте. Она прижала её к груди, завернула в халат и, как тень, выскользнула из комнаты. ‎Под струями горячего душа она стояла неподвижно, пытаясь смыть с себя не грязь, а ощущение. Сквозь рефлексию произошедшего, через оценивание всего, что произошло, через анализ его поведения и её поведения этой ночью к ней в голову начала прокрадываться странная линия. И тут она, резким приливом, нахлынула, перекрывая собой чувство использованности, боль в теле и помутнённость сознания. Странная, извращённая привязанность. Нежность? Нет. Это было похоже на чувство солдата к своему безжалостному, но победоносному командиру, который вывел его живым из ада. Он видел её насквозь. Он знал, как она сломается. И он не отвернулся. Он продолжил эксперимент. В его мире это было высшей формой признания её ценности. Она пыталась оправдать его в своей голове: "Он ведь учёный. Он не испытывает злобы. Для него это лишь процесс. Он даже положительно оценивал способности моего тела… Он назвал меня по имени…". ‎ ‎Александра боялась доктора Людвига, но в этом страхе теперь зияла пустота, которую начинала заполнять искажённая зависимость. Он был её болью, её тюрьмой, но и её единственной постоянной, понятной реальностью в этом хаосе. В мире, где с детства не было стабильности, его холодная, железная логика была единственной опорой, пусть и вбитой в её тело, как кол. ‎Подойдя к зеркалу, она рассматривала отпечатки его зубов на своём плече. Фиолетовые, болезненные полумесяцы. И что-то внутри неё глухо ёкнуло – не от отвращения, а от чего-то тёмного и тёплого. Это были метки собственности. Как подпись художника на полотне, показывающая собственность.  Доказательство того, что она теперь – не просто наёмник, а нечто большее. Его творение. Его… что? Ответа не было. Но рациональность, загнанная в дальний угол сознания, отчаянно сигналила: "План. Документы. Дэл". ‎Она действовала на автопилоте: экономичным, быстрым движением нашла пустые бланки в своей комнате и с дрожью в руках скопировала схемы, графики, формулы. Спрятав копии, она вернула оригиналы на место, чувствуя себя одновременно предательницей и спасительницей. Девушка предавала его, крадя секреты, и предавала себя, возвращаясь в клетку добровольно. Но остатки рациональности задавали правильные вопросы. Предательницей? Кого? Себя самой? Его? Она уже не понимала. ‎ ‎На смене в Колтауне имплант показал себя блестяще. Ссадины стягивались на глазах, синяки проступали и в ту же минуту желтели, заживая. Тело, казалось, стало плотнее, выносливее, будто кости налились скрытой силой. Даже попадания, которые раньше выводили бы её из строя, теперь были лишь болезненными, поскольку работе имплантата помогали лучи раздатчика Инженера. ‎Это была его сила, текущая в её жилах. И каждый раз, когда проявлялась эффективность заживления, Голос в её голове, тихий и одобрительный, комментировал: "Регенерация в норме. Образец стабилен". И она, чудовищно, ловила себя на том, что сражается увереннее, старается, чтобы эти похвалы еë нового внутреннего Я звучали чаще. ‎Инженер был на позиции. Его взгляд, когда он увидел Сашу без Людвига, озарённый облегчённой радостью, был лучом солнца из другого мира. Он кивал, шутил, передавал припасы, его касания были бережными, полными немого вопроса и заботы. Он был рад, что она жива, что она тут, с ним. Он не знал. Не знал о ночи, о документах, о зубах на её плече под бинтами, о похвалах в её голове. Его радость была чистой. Её собственная радость при виде него была горькой, раздвоенной. Она тонула в ней, как в тёплом море, и тут же задыхалась от вины и страха, потому что голос тут же фиксировал скачок эндорфинов и тут же приглушал его, напоминая о протоколе. ‎Вечером на кухне они встретились наконец без посторонних. Кухня была пуста, залитая жёлтым светом тусклой лампочки. Запах старого кофе и пыли висел в воздухе. Саша стояла у раковины, глядя в тёмное окно на своё отражение-призрак, когда за её спиной раздался скрип половицы. ‎— Ну, вот и свидание, – прозвучал за её спиной голос Дэла, нарочито лёгкий, но в нём слышалось напряжение. ‎Она обернулась, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. ‎— Привет, Дэл. Не желаешь кофе? Он, правда, как отрава, – её голос прозвучал неестественно высоко. ‎Он сделал несколько шагов, остановился у стола, обхватив спинку стула. Его лицо было уставшим, но глаза, за стёклами очков, впивались в неё с такой интенсивностью, что ей захотелось отвернуться. ‎— Лучше не надо. А то потом заснуть не смогу, – он попытался шутить, но шутка повисла в воздухе. — Присаживайся. Поговорим. ‎Она медленно подошла и села напротив, складывая руки на коленях, чтобы скрыть дрожь. Он опустился на стул, откашлялся. ‎— Ну что, Саш… – он начал и замолчал, будто подбирая слова. — Как ты? По-честному. Сегодня на поле… ты выглядела… ну, целой. Даже гиперпродуктивной, что-ли. Это хорошо. ‎"Целой". Слово отозвалось горькой иронией где-то глубоко внутри. ‎— Да, – коротко кивнула она, опуская глаза на свои руки. — Имплант… работает. Заживает всё быстрее. Даже удивительно. ‎— Это я вижу, – сказал Дэл, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на горечь. — Вижу, как ты почти не прячешься. Бьёшься, будто тебе… будто тебе всё равно. Это пугает. ‎Она резко подняла на него взгляд, еë руки сжали собственные колени мëртвой хваткой. ‎— Просто работаю, Дэл. Как и все. Ты же знаешь, какая тут работа. ‎— Знаю, — он откинулся на спинку стула, снял очки, протёр пальцами переносицу. Без них его лицо казалось моложе и беззащитнее. — Знаю. Но раньше ты хотя бы ругалась, когда тебя ранило. А сегодня… ты даже не вскрикнула, когда тебе осколок в плечо влетел. Просто… продолжила. ‎Пальцы сжались до болезненного скрипа кожи. Она быстро, почти украдкой, глотнула из кружки и уставилась глазами в стену позади Дэла. ‎— Нервы шалят последнее время, – пробормотала она, избегая его взгляда. Быстрое постукивание ног под столом выдавало еë напряжение. ‎— Я слышу. – с горечью произнëс Дэл. ‎— Да, дело обычное… нервы, сам понимаешь... — она махнула рукой, пытаясь перевести разговор. — Слушай, а ты видел, как Скаут сегодня с вражеской турелью носился? Ему столько раз прилетало от неё, только с третьего раза снёс её. И ведь когда он её уничтожил, на противоположной стороне уже построили другую. ‎Она заставила себя хихикнуть — короткий, сухой, неубедительный звук. Дэл смотрел на неё, и его губы тоже растянулись в улыбку, но до глаз она не дошла. В его взгляде была та самая нежность и тревога – огромная, бездонная, как пропасть. Она видела, как он хочет протянуть руку, обнять её, вытрясти из неё правду. И она безумно боялась этого. Боялась, что если он коснётся её, она рассыплется. ‎— Да, идиот, – согласился он, играя вдоль. Его голос стал нарочито спокойным. — Вечно он в какие-то передряги лезет. Надо бы ему либо обвес вспомогательный на дробовик придумать, либо у МаннКо запросить оружие. ‎— О, да, – с наигранным энтузиазмом подхватила она, чувствуя, как папка с копиями жжёт бок сквозь ткань. Это был горящий мост. Всего пара движений – протянуть руку, вытащить, сказать: "Вот, держи. Всё, что у меня есть. Помоги". — Он уж точно оценит. В улучшениях ты гений. ‎— Не гений, – он покачал головой, и его взгляд снова стал серьёзным, пронзительным. — Просто вижу, когда что-то сломано. И пытаюсь починить. Иногда получается. Иногда… нет. ‎В его словах был прозрачный намёк. Она отвела глаза, уставившись на трещину в пластиковом столе. ‎— Всё ломается рано или поздно, Дэл. Это война. ‎— Не всё, – тихо сказал он. — Не должно. ‎Наступило тяжёлое молчание. Она чувствовала его взгляд на себе, как физическое давление. Она должна была отдать документы сейчас. Сейчас или никогда. Её пальцы сжались в кулаки на коленях. Но в голове вспыхнули образы: холодные глаза Людвига за стёклами очков, график на планшете с пиком её адреналина прямо сейчас, тихий голос, который скажет: "Непослушание. Наказуемо". И не только для неё. Людвиг видел, как Дэл смотрит на неё. Он мог решить, что Инженер – помеха. Страх, густой и липкий, сжал её горло. Она не могла. Не сейчас. ‎— Мне… мне пора, – выдохнула она, поднимаясь. Голос дрогнул. — Документы доделать. Людвиг… доктор Людвиг ждёт отчёты. ‎Она произнесла его имя, и это прозвучало как пароль, как признание границы, которую она не смела перейти. Лицо Дэла дрогнуло, но он тоже встал. ‎— Конечно, – сказал он, и в его голосе не было обиды, только глубокая, бездонная усталость. — Не задерживайся. И… береги себя, ладно, Саш? Хоть немного. ‎— Постараюсь, – прошептала она, уже отворачиваясь, чтобы он не увидел, как у неё дрожат губы. — Спокойной ночи, Дэл. ‎— Спокойной, – ответил он ей в спину. ‎Она вышла из кухни, не оглядываясь, чувствуя, как горящий мост позади неё рухнул в ледяную воду, и она осталась на своём берегу, с папкой предательства у сердца и с новым, ядовитым чувством благодарности к тому, кто на другом берегу даже не подозревал, что мост вообще существовал. ‎В лаборатории её ждал он. Людвиг. Он встретил её обычным, деловым кивком, будто той ночи и не было. Будто они просто коллеги, обсудившие рабочие моменты. Эта нормальность была ошеломляющей, унизительной и… облегчающей. Ей не пришлось ничего объяснять, оправдываться, встречать обвиняющий или, что хуже, торжествующий взгляд. ‎— Отчёт по эффективности импланта в полевых условиях, – сказал он, протягивая ей планшет. — И… небольшой скачок кортизола и окситоцина в районе 20:47. Общение с Инженером на кухне? — Его вопрос звучал не как упрёк, а как констатация факта. ‎Она кивнула, не в силах солгать, когда он уже всё видел на графиках. ‎— Нейтральное взаимодействие, – произнесла она глухо. ‎— Принято. Эмоциональный фон возвращается к базовым показателям, — отметил он, делая запись. — Вы свободны. Отдыхайте. Завтра – новая серия тестов на стрессоустойчивость. ‎ ‎Он отпустил её. Не удерживал, не требовал остаться. Просто отпустил. И в этом акте доверия, в этой возвращённой, пусть и иллюзорной, свободе, ядовитая лоза в её душе потянулась к солнцу. Он не держал её на цепи. Он… доверял ей вернуться. Потому что она уже не могла никуда деться. И она понимала это. Она шла к своей комнате, чувствуя не облегчение от побега от мучителя, а смутную тревогу от разлуки с единственным человеком, который действительно, до самого основания, понял, во что он её превратил. ‎Но, практически дойдя до своей двери, она остановилась у комнаты Дэла. Еë глаза, пустые, уставшие, потерянные, снова загорелись остатками еë автономии, словно не остывший уголëк в камине. Она быстрым движением протолкнула тонкую папку под его дверь и тут же исчезла в своей комнате.