Идеальный субстрат

Скаут понимал, что с его мисс Соколовой что-то не так. Это было не просто чувство – это был зуд под кожей, навязчивый и беспокойный. Она отдалялась, еë поведение стало какими-то механическим, а в глазах поселилась стеклянная пропасть, куда он не мог заглянуть. Да те же постоянные отшивки, которые она выдавала на его искренние комплименты исчезли. Остались только научные ответы и тот язык терминов, что он вообще не понимал. ‎Никто не давал ответов. ‎Дэл, обычно такой болтливый, на все вопросы отмалчивался, лицо его становилось каменным. Александра же просто переставала его слышать и уходила прочь, словно он говорил на частоте, которую еë мозг уже отфильтровал как несущественную. ‎Оставался только один человек, которого он боялся. Тот, кто всегда знал ответы, но чьи ответы леденили душу. Людвиг. ‎Идти к нему было безумием. Но Джереми не мог больше терпеть. Мысль о том, что его дама в беде, а он просто стоит в стороне, была невыносима. Он пошëл к нему вечером, когда коридоры базы погружались в зловещую, напряжëнную тишину. ‎Людвиг встретил его в дверях своей лаборатории с той холодной, стерильной приветливостью, с которой обычно встречал всех, кроме Саши. Девушка, в своем новом состоянии повышенной "лояльности", уже успела упомянуть в отчëте, что Скаут проявляет " нездоровый интерес" и, судя по разговору с Инженером, знает об имплантации. Доктор решил непрозрачно намекнуть юнцу, что все его попытки что-то узнать обречены. ‎— А, Скаут, – произнес Людвиг, отступая и жестом приглашая войти. Свет внутри был ярким, хирургическим, выхватывая блеск хромированных инструментов и строгие линии аппаратуры. — Внерабочий визит? Надеюсь, причина стоит моего времени. ‎— Э-э, да, док, – запинаясь, начал Джереми, заходя и невольно съëживаясь от холода и запаха антисептика. — Поясницу прихватило. Робо-Скаут той сволочи с BLU здорово вмазал по ней битой. Думал, ты глянешь. ‎Людвиг медленно кивнул, его глаза за стеклами очков сузились с видом учëного, рассматривающего интересный, но не особо ценный образец. ‎— Прими положение лёжа на животе на кушетке. И сними, пожалуйста, верхнюю часть униформы. ‎Пока Скаут, нервно покусывая губу, укладывался на холодную клеëнку, Людвиг методично мыл руки, и каждый звук льющейся воды и трения кожи о кожу отдавался в тишине гулким эхом. ‎— Так, – протянул Доктор, подходя. Его пальцы, холодные и безжизненные, как щупы, коснулись кожи Скаута чуть выше таза. Джереми вздрогнул. — Очень распространенная травма для столь… хаотичной манеры передвижения. Но вы не за этим пришли, не так ли, юноша? ‎Скаут замер. Его сердце гулко стукнуло о рëбра. ‎— В смысле? Конечно за этим. Болит же… ‎— Боль – интересный феномен, – бесстрастно продолжил Людвиг, надавливая большим пальцем на один из позвонков. Боль была резкой, точной. — Это сигнал. Предупреждение о повреждении. Но иногда… иногда организм посылает сигналы о вещах, которые его не касаются. Ошибочные сигналы. Любопытство, например, – он надавил сильнее, и Джереми вскрикнул, — тоже можно рассматривать как форму боли. Психический дискомфорт от незнания. Но лечить его следует не удовлетворением, а… устранением источника дискомфорта. Вы понимаете мою мысль? ‎— Не… не особо, – пробормотал Скаут, стиснув зубы. Он пытался собраться с мыслями, начать свой осторожный допрос. — Просто… я волнуюсь за мисс Соколову. Она выглядит неважно. Вы с ней много работаете, может, знаете, в чем дело? ‎Людвиг замер на секунду. Затем его палец снова нашел следующий позвонок и вдавился в него с леденящей, методичной силой. ‎— Fräulein Соколова, – произнес он голосом, от которого по спине Скаута побежали мурашки, — находится под моим пристальным наблюдением. Еë состояние – часть сложного и деликатного процесса работы. Попытки непрофессионала вмешаться в этот процесс… – ещё один точечный, болезненный нажим, — могут привести к сбоям. К необратимым повреждениям данных. Вы же не хотите навредить… объекту своего интереса? ‎Джереми почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Это было не осмотром. Это было допросом с пристрастием, где в качестве дыбы выступал его собственный позвоночник. ‎— Я… я просто хочу помочь, – выдохнул он, уткнувшись лицом в клеëнку. — Если ей плохо… ‎— "Плохо" – субъективное понятие, – отрезал Людвиг, перемещая давление чуть выше. Его голос звучал, как лекция. — Что для гусеницы – мучительная ломка кокона, для бабочки — необходимое условие для полета. Fräulein Соколова проходит через… метаморфозу. Её старые, неэффективные нейронные паттерны замещаются новыми, более совершенными. Это может выглядеть… необычно для внешнего наблюдателя. Но это прогресс. Чистая наука. А наука, юноша, – его палец вдавился в особенно чувствительное место, заставив Скаута взвыть, — не терпит суеверных сантиментов. Она требует дисциплины. И лояльности. ‎Он отпустил давление, дав Джереми секунду на прерывистый вдох. ‎— Вы показали определённую… осведомлëнность о некоторых аспектах еë лечения. Имплантации. Это опасное знание. Неподготовленный ум может истолковать его неправильно. Сделать неверные, вредоносные выводы. — Людвиг наклонился ниже, и его голос стал тише, интимно-угрожающим. — Понимаете, я забочусь о целостности своих исследований. И о благополучии своего самого ценного… субъекта. Любое внешнее вмешательство, любая попытка внести дисгармонию в процесс будет расценена как саботаж. А с саботажниками, — он легко провел холодным металлическим кончиком невесть откуда взявшегося скальпеля по коже рядом с позвоночником Скаута, не разрезая еë, но дав ясно прочувствовать остроту, — мы поступаем соответственно протоколу устранения угрозы. ‎Он выпрямился, отложив скальпель со звонким ударом металла о металл. ‎— Ваша поясница, кстати, в полном порядке. Незначительное мышечное напряжение. Рекомендую отдых. И… сосредоточиться на своих непосредственных обязанностях. На беге. На стрельбе. На том, что у вас получается лучше всего. ‎Людвиг подошëл к раковине, снова начав мыть руки, демонстративно смывая с пальцев несуществующие загрязнения. ‎— И не волнуйтесь за Fräulein Соколову, — бросил он через плечо, и в его тоне прозвучала та самая, жуткая, неправильная нота – попытка на шутку, которая вышла леденящей душу пародией на человеческие эмоции. — У меня для неë… особый уход. Специальные упражнения. И, хе-хе, регулярные инъекции лояльности. Она в надëжных руках. Самых надëжных. ‎Он обернулся, и его улыбка была подобна трещине на леднике. ‎— Можете идти. И, пожалуйста… больше не беспокойте меня по пустякам. ‎ ‎Джереми сорвался с кушетки, натягивая футболку дрожащими руками. Он не сказал больше ни слова. Просто кивнул, избегая встретиться взглядом с этим ледяным, пронзительным взором, и почти выбежал из кабинета. ‎Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он прислонился к холодной стене коридора, пытаясь перевести дух. Спина горела в тех точках, где давили пальцы Людвига, но это была мелочь по сравнению с леденящим ужасом, который сковал его внутренности. Это не был страх перед криком или угрозой расправы. Это был страх перед абсолютной, бездушной системой, которая говорила об "оптимизации", "метаморфозе" и "инъекциях лояльности", при этом методично ломая человека позвонок за позвонком, мысль за мыслью. ‎Он шëл по коридору, и его шаги отдавались в тишине глухими, поспешными ударами. Слова Дока эхом звучали в его голове: "необратимые повреждения данных", "саботаж", "протокол устранения угрозы". И эта "шутка". Инъекции лояльности. ‎Джереми содрогнулся всем телом. Он теперь понял две вещи с абсолютной, жуткой ясностью. Первое: мисс Соколова в беде, в такой беде, масштабов которой он даже не мог охватить. И второе, еще более ужасное: Людвиг не просто сумашедший учëный. Он – часовой у дверей в ад, одетый в белый халат, и он никого не впустит внутрь, чтобы спасти душу, потому что для него это не душа, а "ценный субъект". А любого, кто попытается, он назовет "саботажником" и устранит согласно "протоколу". ‎ ‎Он шëл уже почти бегом, не зная куда, просто пытаясь убежать от звука того холодного голоса и памяти о прикосновении скальпеля к своей коже. Но от этого понимания убежать было невозможно. Оно настигло его и поселилось внутри, холодным, тяжелым комом страха.