Идеальный субстрат

‎Тишина в ангаре после проведения сложной операции зирургом на самом себе была иной. Не звенящей и напряжённой, как после щелчка глушилки, а тяжёлой, выдохшейся, пропахшей спиртом, кровью и потом. Воздух, казалось, осел на пол вместе со мусором и вытертыми окровавленными тампонами. ‎ ‎В центре этого хаоса, на расстеленном белом халате, уже превратившемся в багрово-бурую карту страданий, лежала Саша. Дыхание её было неглубоким, но ровным – морфий сделал своё дело, укутав боль в вату и погрузив сознание в тёмные, бездонные глубины. Дэл, опустившись на корточки, осторожно, с непривычной для его мощных, привыкших к гаечным ключам рук нежностью, переложил её из сидячего положения в лежачее. Её голова беспомощно откинулась на сложенную куртку. Лицо, ещё минуту назад искажённое гримасой ярости и концентрации, теперь было бледным, почти прозрачным, детским в своей беззащитности. ‎Инженер вздохнул, и, предварительно вытерев руки о тряпку из своего комбинезона, провёл ладонью по лицу, оставляя размазанные полосы крови и усталости. Работа не была закончена. "Уборка" только начиналась. Методично, автоматически, собрал разбросанные инструменты: скальпель, пинцеты, крючки, ножницы. Каждый он вытер тойже тряпкой, смахнув с них запекшиеся капли, и уложил обратно в походную сумку Саши. Звук металла о металл был приглушённым, похоронным. Туда же полетели пустые ампулы, упаковки от бинтов. Пластину в тазу он оставил на потом – это был отдельный, опасный трофей. ‎Потом его взгляд упал на сумку Саши, где, среди прочего, лежал свёрток с гражданской одеждой. План был ясен: нельзя было вывозить её в окровавленных блузке и штанах. Дэл вытащил аккуратно сложенный комплект – простые тёмные брюки, неприметную рубашку, лёгкую накидку на плечи. Он взглянул на Сашу, затем на свою натруженную, испачканную мазутом и кровью ладонь, и вздохнул ещё раз, на этот раз с оттенком крайней неловкости. ‎— Ну что ж, Дэл, не до сентиментальных чувств сейчас, – пробормотал он себе под нос голосом, каким обычно отдавал приказы разболтавшемуся красноармейцу. — Дело нужное. Соберись. ‎ ‎Он начал с верха. Перед ним была повязка, туго стягивающая грудь и верхнюю часть раны, и бледная, холодная, нежная на ощупь кожа. Инженер отвернулся, покопался в сумке, нашёл чистый, простой бюстгальтер. Задача казалась ему сложнее, чем собрать собрать турель под прицельным огнём. Он приподнял Сашу, обхватив её за плечи, стараясь не смотреть вниз, чувствуя, как жар от собственных ушей заливает шею. Его пальцы, ловкие с механизмами, неуклюже путались с застёжками и бретелями. Мысли упрямо пытались увести его в сторону, но он гнал их прочь, заставляя внутренний монолог звучать как отчёт по техническому заданию: — Зафиксировать. Избежать трения о рану. Не думать о том, что ты сейчас делаешь, чёрт тебя дери. ‎С характерным для него упрямством он справился, щёлкнув застёжкой с облегчением, будто затянул последний болт на ответственном узле. ‎Хуже было со штанами. Ему пришлось расстегнуть и стянуть испачканные брюки, стараясь не смотреть на её длинные бледные ноги, на тонкое бельё. Он мысленно колебался, чувствуя себя не хирургом и не спасителем, а каким-то сексуальным мародёром. ‎— Просто транспортировка раненого. Эвакуация. Ничего личного, Саш, уж прости, — повторял он про себя, сурово хмурясь, как будто его действия критиковал невидимый начальник. — Всё по необходимости происходит. ‎ ‎Эту немую, напряжённую сцену с ревнивой остротой наблюдал Скаут. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и его пальцы нервно барабанили по краю кепки. Взгляд его метался от бледного лица Саши к большим, мазолистым рукам Дэла. Каждое прикосновение Инженера заставляло что-то ёкать внутри Джереми. Он видел, как тот кольцом своих рук обхватывает её талию, чтобы приподнять, как его механические пальцы возятся у её спины. В голове Скаута, горячей и несдержанной, проносились обрывочные, нелепые мысли: "Эй, да он же весь такой… деревянный! Он же... Он же раздавить просто еë! Он своими варëными ручищами…", и тут же вспоминались те же самые "варëные ручища", которые только что держали разрезанные мышцы и кожу, спасая ей жизнь. Эта смесь восхищения, ревности и щемящей беспомощности заставляла его буквально сквозь пальцы смотреть на происходящее – он то отводил взгляд, то снова украдкой косился, замирая от странного жжения в груди. ‎ ‎Когда Дэл, наконец, застегнул последнюю пуговицу на свежей рубашке Саши и отёр лоб тыльной стороной руки, казалось, в ангаре снова стало можно дышать. Инженер обернулся к Скауту, и его голос, хриплый от усталости, прозвучал чётко и деловито, сметая неловкость предыдущих минут. ‎— Слушай сюда, сынок. Она проваляется вот так ещё часа три, минимум. А план у нас, на минуточку, не предполагает сидения на корточках в эпицентре преступления. ‎Он кивнул в сторону потухшей глушилки. ‎— Эта штука уже всë, отработала своë. А вот это… – он пнул ногой жестяной таз, от которого раздался зловещий дзынь, – …этот хлам уже наверняка орёт в эфир, что его носительница "откинула копыта". Медик – он не дурак ведь. Он уже прощупывает, что случилось. Час, может, два – и он будет здесь. ‎Скаут напрягся, выпрямившись. Весь его ревнивый трепет мгновенно сменился на боевую готовность. ‎—Так что делаем? ‎— Делаем так, как договаривались, – сказал Дэл, методично проверяя, всё ли уложено в сумку. – Ты берёшь фургон, грузим её, едешь до городка неподалёку. Там вокзал, оттуда ходят составы на север. Сидишь с ней, пока не очнётся. Объясняешь, что к чему. Помогаешь сесть. А потом – сваливаешь обратно, как будто и не было ничего. Я же… – он тяжёлым взглядом окинул ангар, – …я тут приберусь. Замету следы. И если наш хороший доктор решит поторопиться с визитом – встречу его, чем смогу. Задержу. ‎В его голосе не было бравады. Была холодная, стальная решимость солдата, прикрывающего отход. Скаут кивнул, проглотив комок в горле. Схема была простой и смертельно опасной для обеих сторон. ‎ ‎Дальше всё было делом техники, тяжёлой и молчаливой. Дэл подошёл, и они вдвоем, максимально бережно, подняли Сашу с кровавого ложа. Она безвольно обвисла в их руках, её голова упала на плечо Дэла. Они пронесли её к неприметно стоящему серому фургону – их обычный, "рабочий" транспорт. Дэл откинул дверцу заднего сиденья. Внутри уже лежало старое одеяло – импровизированный матрас. Вместе они уложили Сашу на бок, в устойчивое положение, подложив под голову свёрнутую куртку. Дэл поправил воротник её рубашки, убедился, что повязка не съехала. ‎Затем он вернулся в ангар, вынес её сумку с инструментами и оружием, аккуратно уложил всё на пол рядом. Последним он принёс тот самый таз. Наклонился над ним, глядя на окровавленную пластину с оборванными проводами. На его лице промелькнула невыразимая гримаса – отвращение, ненависть, торжество. Он оставил эту груду металла у своих ног в немом ожидании. ‎Наступила пауза. Дэл стоял, склонившись в дверном проёме фургона, глядя на белое, безжизненное лицо Александры. Скаут, уже сидя на водительском месте, смотрел на него в зеркало заднего вида, не решаясь нарушить эту тишину. ‎Инженер снял свою промасленную каску, на мгновение потер коротко стриженные виски. Его голос, когда он заговорил, потерял всю свою железную деловитость, став тихим и хриплым, обращённым не к ней, а куда-то в пространство, как будто он давал зарок. ‎— Ну вот и всё, Саш, – прошептал он. – Выбралась. Дальше сама там как-нибудь. Только живи, слышишь? Живи долго и счастливо. И… чёрт, скучать будем все. Весточку хоть потом дай, где ты там. ‎Он наклонился вперёд и, с невероятной осторожностью, чтобы не потревожить рану, коснулся губами её холодного лба. Это был не поцелуй. Это была печать. Печать освобождения, прощания и самой чистой, братской верности. ‎Затем он резко выпрямился, снова нахлобучил каску, и его лицо снова стало маской сурового профессионала. Он хлопнул ладонью по крыше фургона. ‎— Давай, Джереми. Газ в пол. И не отсвечивай. ‎Скаут, получив команду, резко кивнул, завёл двигатель. Дэл отступил, захлопнул дверцу. Фургон, фыркнув тëмно-серым выхлопом, медленно тронулся, развернулся и пополз к длинной дороге, растворяясь в сгущающихся синих сумерках. ‎Дэл стоял и смотрел вслед, пока красные огни задних фонарей не превратились в две крошечные точки, а затем и вовсе исчезли в ночи. Потом он обернулся, глядя на тёмное, зияющее пустотой пространство ангара, на единственное яркое пятно на полу – окровавленный халат Людвига. ‎Он глубоко вздохнул, почувствовав привычную тяжесть в кармане, где лежал гаечный ключ. Работа для него только начиналась. ‎— Ну что ж, – тихо проговорил он, входя обратно в темноту. — Осталась только грязная работа. И вынужденная консультация с доктором.