Идеальный субстрат

Тишина, наступившая после щелчка глушилки, была не просто отсутствием гула. Это была вырубленная в сознании пещера, звенящая, леденящая, непривычно пустая. В этой пустоте оставалось только одно – работа. Её собственная воля, её собственный разум, её собственный голос в голове, заглушаемый до этого посторонним сигналом. Они переглянулись – все трое. В глазах Дэла читалась холодная, стальная решимость и тревожная внимательность. В глазах Скаута – страх, смешанный с предельной концентрацией, как у спортсмена перед решающим рывком. В глазах Александры же было ничего, кроме плоского, безэмоционального фокуса. Она перевела взгляд на белое пятно халата Людвига, расстеленное на полу. — Так. Все на позиции, – произнесла она тихо, но так, что слова прозвучали как команда. Скаут замер у импровизированного столика с инструментами, его пальцы сжали ручку маленького зеркала. Дэл встал слева от неё, готовый поддержать, подать, действовать. Саша медленно, почти церемониально, сняла свой белый халат. Потом расстегнула простую хлопковую блузку. Когда она сняла лифчик, обнажив грудь и тонкую бледную кожу с розовой линией свежего шва, в ангаре повисло тяжёлое, неловкое молчание. Скаут резко отвёл взгляд, его щёки пылали даже в полутьме. Он крякнул, неуверенно поправил кепку. — Так, Скаут, – голос Дэла прозвучал тихо, но с такой неумолимой жёсткостью, что парень вздрогнул. — Смотри туда, куда нужно. На рану. На зеркало. Больше никуда. Если уронишь или отведёшь глаза – я тебе сам что-нибудь отрежу, понял? Сосредоточься. Саша лишь на секунду закатила глаза. Идиотизм ситуации – полураздетой, в грязном ангаре, с двумя мужчинами, один из которых краснел как школьник, – был настолько абсурден, что на миг перебил ужас. Но лишь на миг. Она вернулась к делу. Она уже погружалась внутрь себя. Словно старшая медсестра-наставник на войне, её внутренний голос начал чёткий, размеренный инструктаж. — Первое, – начала Саша про себя. — Обработка. Второе. Разметка. Третье. Рассечение. Не думать о боли. Думать о слоях. Кожа. Подкожная клетчатка. Мышца. Она взяла тряпку, смоченную в драгоценном спирте. Запах ударил в нос, знакомый и резкий. Протёрла кожу широко вокруг шрама. Дэл молча протянул ей левую руку, обёрнутую в относительно чистые бинты, она протерла и её. Спирта было жалко, но экономить на этом нельзя. Скаут, покусывая губу, смотрел на её руки. Они не дрожали. Она закрыла глаза на секунду, пальцы её левой руки легли на кожу чуть ниже ключицы. Она искала. Не глазами – памятью мышц, тактильным воспоминанием операции под зеркалом Людвига. И нашла. Чёткий контур механизма под кожей, чуть смещённый вниз. Там уже, несмотря на недавнее вмешательство, успела нарасти тонкая, но упругая соединительная ткань, приклеившая инородное тело к её плоти. — Разметка, – молвила она про себя. — Пойдëм через старый рубец. Сэкономит время и ткань. Правой рукой, не глядя, она взяла скальпель. Металл был холодным и знакомым, продолжением её воли. — Держи зеркало, Джереми. Ровно. Под углом, чтобы я видела. Скаут, побледнев, поднял зеркало. В его круглом ободке отразился участок её кожи, бледный и напряжённый. Саша сделала короткий, резкий вдох и приставила лезвие к коже. — Не думать о боли, – пронеслось у неё в голове уверенным импульсом. — Думать о линии. Острое, яркое, чистое ощущение рассечения пронзило её. Боль была как белая вспышка. Она закусила нижнюю губу, прокусив мягкие ткани, но её правая рука выполнила движение точно, плавно, по всей длине старого шрама. Кровь не хлынула – она "наполнила рану", тёмно-алая, живая, заливая блестящую жёлтую подкожную клетчатку. — Вату, – шумно выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Скаут, растерянно глядя на кровь, сунул ей в руку стерильный тампон. Она быстро, почти грубо, промокнула рану. Боль пульсировала, но была чёткой, управляемой. Её дыхание выстроилось в ритм: короткий, шумный вдох носом, долгий, свистящий выдох ртом на каждом резком движении скальпеля или пинцета. Этот звук – её собственное, хриплое дыхание – был единственным, что прорезал звенящую тишину ангара. Этот внешний шум напоминал звуки полевого госпиталя: тяжёлое, прерывистое дыхание раненых, свист кипящего бинта, её собственный сдавленный голос, отдающий приказы в полутьме. Память пыталась прорваться, принести с собой запах гари, гнеющей плоти, йода, крики. Она отрезала её, как отрезала кожу. — Крючок, – прошептала она. Дэл молча вложил ей в руку небольшой острый крючок. Она ввела его в угол раны. — Разведи края. Аккуратно. Дэл, его руки, бережно, но твёрдо раздвинули края разреза. Пальцы из плоти впились в мясо, а металические взяли крючок. В глубине заблестели влажные, красные волокна мышц – большая грудная, натянутая, как тетива. Под ней должно быть. — Следующий слой. Мышца. Это было больнее. Глубоко, тупо, выворачивающе наизанку. Она вела скальпель маленькими, осторожными надрезами, рассекая пучок за пучком плотную мышечную ткань. Каждый разрез заставлял её тело вздрагивать, кровь сочилась упрямее. Она тут же прижимала тампон, промокала. Мир сузился до жёлтого круга света фонаря, до отражения в зеркале, которое держал Скаут, до бледного, искажённого гримасой лица в этом отражении. Она с трудом узнавала себя. Глаза были огромными, тёмными, полными нечеловеческой концентрации и той самой безумной ярости, что клокотала внутри. — Это не я, – мелькнула мысль. — Это хирург. Автоматизм спасал. И их присутствие. Взгляд Дэла, тяжёлый и неотрывный. Дрожащие, но упрямо держащие зеркало руки Скаута. Они не давали ей ускользнуть в боль, в панику. И вот, под рассечённой мышцей, оно показалось. Тусклый, бледно-серый металл. Пластина. Мигающие лампочки датчиков. От неё вглубь, к рёбрам, уходили толстые жёлтые провода. Она увидела, как рядом пульсирует крупный сосуд, тёмно-багровый, в миллиметре от края устройства. Она взяла пинцет. Начала осторожно, с невероятным терпением, отделять тонкую, полупрозрачную соединительнотканную капсулу, приросшую к металлу. Каждое касание пинцета к месту сращения отдавалось в ключице и шее пронзительной, тошнотворной болью. Внутри неё заговорил голос. Не её. Его. Холодный, аналитичный, язвительный. — Зачем ты это делаешь? – донеслось где-то в голове. — Ты отделяешь часть себя. Самую совершенную часть. Я дал тебе силу. Я сделал тебя больше, чем человеком. А ты возвращаешься в хрупкую, умирающую оболочку. Это иррационально. Это шаг назад. В эволюции нет обратного пути. Она мысленно плюнула в этот голос. — Ты не дал. Ты украл. Сломал. И слепил из этого свою куклу. Я забираю своё назад. Всю боль, весь страх, всю грязь - но своё. Провода. Они не просто лежали. Они были вплетены. Она не могла дёрнуть. Взяла иглу с прочной нитью. Подвела кончик под первый провод, скользкий от тканевой жидкости. Её пальцы скользили. Сердце бешено колотилось. — Аккуратно… не задеть сосуд… Нить легла под провод. Она затянула узел, перевязав его в двух местах. Потом взяла ножницы. Лезвия сошлись на нити между узлами. Щёлк. В тот же миг её тело выгнулось в немой судороге. Не боль, а мощный, искажённый электрический импульс прокатился от ключицы по всему телу. Устройство, словно агонизирующий зверь, послало последний, яростный сигнал. Зубы свело, в глазах помутнело. Это была не просто боль. Это было предательство её собственной, изменённой плоти, атакующей её волю. — Держись! – услышала она сдавленный голос Дэла. Его рука осторожно, но уверенно легла ей на здоровое плечо, якорем. Она отдышалась, вытерла пот со лба тыльной стороной запястья. Сделала то же самое со вторым проводом. Снова судорога, слабее. С третьим. Её тело билось в мелкой дрожи, но руки продолжали работать. Когда последний провод был перерезан, в её сознании что-то щёлкнуло. Тишина в голове, и так абсолютная из-за глушилки, стала вдруг… другой. Пустой не механически, а ощутимой, как будто бы она преобразовалась в нечто физическое, из крови плоти, и только что дотронулась до её сознаниями своими холодными пальцами. Но в тот же миг, на долю секунды, её охватило странное, жуткое ощущение. Будто её кости стали хрупкими, как стекло, а мышцы – ватными. Будто из неё выдернули стальной стержень, на котором всё держалось. Это была не слабость от потери крови. Это было падение. Лифт, сорвавшийся в тёмную шахту. Она была "усилена", а теперь снова стала "просто человеком". Истерзанным. Обескровленным. Ужасающе хрупким. От этой мысли на миг захотелось всё вернуть, вшить пластину обратно, лишь бы не чувствовать этой ужасающей, животной беззащитности. Но было уже поздно. Она ввела пальцы под холодный край металлической пластины. И отслоила её от ткани. Звук был отвратительным. Низким, хрустящим, склизким, влажным. Как отрывают пластырь с раны, но вглубь тела, или словно срывают мокроватую кожицу с мяса. Кровь хлестнула с новой силой – устройство, видимо, придавливало мелкие сосуды. Теперь они открылись. — Кровь! – ахнул Скаут, и зеркало в его руках дрогнуло. — Не двигай! – рявкнул Дэл. Саша, уже почти не чувствуя боли в оглушающей волне адреналина, тыкала тампонами в рану, ища источники. Мелкие сосуды – она взяла пинцет, который Дэл мгновенно нагрел на пламени зажигалки, и прижала раскалённый кончик к сочащемуся месту. Шшш… Запах ударил в нос – сладковатый, тошнотворный, знакомый до кошмара. Запах горящей плоти. Далекая юность. Полевой госпиталь. Подвалы. Ампутации без должного наркоза. Крики. Немая боль в глазах солдат, чьи лица были переаязаны бинтами. Их тяжёлые,ампутированные ноги, что приходилось относить на медицинские кладбища. Она зажмурилась, прогнала видение. Прижгла ещё раз. Крупный сосуд нашла, перевязала дрожащими, но точными пальцами. Кровотечение стало умеренным, контролируемым. Только тогда она вынула пластину полностью и бросила её в жестяной таз, стоявший рядом. Дзынь! Звонкий, чистый звук металла о металл. Тусклая, окровавленная пластина с жёлтыми обрубками проводов лежала на дне таза, как вырванный зуб, как мёртвый жук. Это было концом. Она наложила давящую повязку из всех оставшихся бинтов, её движения стали вдруг медленными, тягучими. И только теперь, когда работа была сделана, адреналин отступил. Волна. Её накрыла волна такой дикой, всепоглощающей слабости и дрожи, что она едва не рухнула на бок. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Руки прыгали сами по себе. Она обмякла, сползла на окровавленный халат Людвига, оставив на нём алое, сазанное пятно. Символично. Он принял её кровь, как и было задумано его владельцем, но в акте освобождения, а не "эволюции". — В сумке… что-то от боли, – выдохнул Дэл, его лицо было серым от напряжения. — Ищи, быстро! Скаут, в панике, вывалил содержимое сумки на пол. Руки его тряслись. Среди бинтов и инструментов закатился небольшой шприц в прозрачной упаковке. — Вот! Это… это подойдёт? Что это? – он протянул его Дэлу дрожащей рукой. — Морфий, – сосредоточено пробубнил Дэл. Инженер взял шприц, быстрыми, уверенными движениями набрал из ампулы. Не спрашивая, не глядя ей в глаза, он ввёл иглу в её бедро, через ткань брюк. Холодок раствора, потом нарастающая, тёплая волна. Острая боль в ране притупилась, отодвинулась, стала далёкой и чужой. Слабость накатила с новой силой, но теперь она была мягкой, обволакивающей. Темнота по краям зрения сгущалась, наплывая к центру. Последнее, что она увидела – это потное, осунувшееся лицо Дэла, смотрящее на неё с немым вопросом, и бледное, испуганное лицо Скаута за его плечом. Последнее, что услышала шёпот – его хриплый шёпот: "Всё. Вытащила. Жива". Она хотела кивнуть, но не смогла. Тёмная, бархатистая пустота накрыла её с головой, и она провалилась в неё без сопротивления. Зная лишь одно: она выжила. Снова.