Точка невозврата

Когда-то Тэхён был воплощением жизни. Чонгук помнил его тонкие пальцы, вечно испачканные в масляной краске, и то, как он смеялся, запрокидывая голову, когда они танцевали без музыки посреди кухни. Тэхён был его личным искусством, живым и дышащим. Но депрессия пришла не как враг, а как туман. Сначала Тэхён перестал рисовать подсолнухи. Потом он перестал замечать рассветы. А затем он перестал замечать и Чонгука. — Тэ, посмотри на меня, — умолял Чонгук, сжимая его безжизненные, холодные ладони. — Пожалуйста, вернись. Я здесь. Я держу тебя. Тэхён смотрел сквозь него. Его глаза, когда-то глубокие и теплые, превратились в два мутных зеркала, в которых отражалась только пустота. — Меня там нет, Гук-и, — шептал он, и этот шепот резал Чонгука по живому. — Я уже давно на дне. И здесь так… спокойно. Чонгук боролся месяцами. Он превратил свою жизнь в алтарь служения боли Тэхёна. Он перестал спать, забыл вкус еды, забросил спортзал и музыку. Он вливал в Тэхёна свою энергию, свою радость, свою душу, надеясь, что этот сосуд заполнится. Но депрессия Тэхёна была бездонной. Она выпивала Чонгука до капли, оставляя лишь оболочку. И в какой-то момент защитный барьер внутри Чонгука рухнул. Он вдруг осознал, что больше не чувствует жалости. Он не чувствует надежды. Он чувствует только ту же самую свинцовую, парализующую усталость. Глядя на Тэхёна, он начал видеть не любимого человека, а единственный логичный финал. Тьма Тэхёна оказалась заразной; она просочилась в кровь Чонгука, отравляя его желание бороться. В ту последнюю ночь в квартире пахло не красками, а безысходностью. Тэхён стоял у распахнутого окна, и ночной ветер трепал его рубашку, обнажая острые лопатки. — Ты пришел, — не оборачиваясь, произнес Тэхён. Его голос звучал почти ласково. — Ты ведь тоже это чувствуешь, да? Как мир кричит от бессмысленности? Чонгук замер в дверях. Его сердце больше не колотилось от страха. Оно билось медленно и тяжело, в такт сердцу Тэхёна. — Я устал, Тэ, — выдохнул Чонгук, и по его щеке скатилась одинокая, горькая слеза. — Я так чертовски устал спасать тебя один. Тэхён обернулся. На его лице играла жуткая, умиротворенная улыбка. Он протянул руку — ту самую руку, которую Чонгук целовал тысячи раз. — Тогда не спасай. Падай со мной. Вдвоем не так страшно исчезать. И это был момент, когда Чонгук мог сам себе закричать: «Беги, Чонгук, уходи!» Но Чонгук не мог. Он уже был инфицирован этой пустотой. Его депрессия, взрощенная на чужой боли, стала даже сильнее. Он сделал шаг вперед, вкладывая свою ладонь в ладонь Тэхёна. — Пора, — прошептал Тэхён. Он не просто уходил сам — он забирал Чонгука как свою последнюю и самую дорогую жертву. Он затянул его в этот омут так глубоко, что Чонгук перестал понимать, где кончается боль Тэ и начинается его собственная. Они переступили порог реальности вместе. В ту секунду, когда их тела покинули опору, Чонгук наконец-то почувствовал легкость. Тэхён победил: он не нашел в себе сил выжить, но нашел в себе эгоизм погубить того, кто любил его больше жизни. В пустой квартире на столе осталась фотография, где они оба улыбаются на фоне моря. Но море в их глазах давно высохло, оставив после себя только соль и мертвую, черную глубину, которая поглотила их обоих.