When I sleep, I see you

Типичный российский подъезд. Не ужас ужасный, но и не благополучие. Он как будто в подвешенном состоянии. Стук его шагов гулко отражается от бетонных стен. Где-то сверху доносится приглушенный голос телевизора, спор двух соседей за дверью, лай маленькой собаки. На втором этаже из-под двери тянется желтая полоска света и пахнет сигаретным дымом. Он идёт медленно, шаг за шагом. Его движения выдают эту внутреннюю борьбу: "То ли хочу, то ли не хочу". Он задерживается на площадке, делая вид, что смотрит в телефон, хотя сети нет, интернет снова глушат. Каждый шаг - это микро-дилема. Дойти до квартиры кажется одновременно и слишком быстро, и бесконечно долго. Вот и нужная дверь. Он замирает, секунду, другую, пяту. Вдох. И наконец, стучит. Не уверенно, но и не робко, а так, чтобы было слышно, но не слишком громко. Стук странно глухой, будто его поглощает вся атмосфера подъезда. Пауза. За дверью слышны шаги, щелчок замка. Дверь открывается. В обычной, потрёпанной домашней футболке стоит Арсений, такой настоящий, немного уставший и, в глазах Влада, очень красивый. Парень на пару секунд даже забыл, зачем пришёл, но про эту дурацкую справку он теперь никогда не забудет. — Ты? — голос хриплый, горло побаливает. Влад переступил с ноги на ногу. Руки в карманах куртки сжались в кулаки. — Нууу... — протянул он, и голос предательски дрогнул. — Зайдёшь, типа? Ко мне. Влад замер. Буквально остолбенел. — Че? — выдохнул он. — Ну — Арсений дернул плечом, чувствуя, как горит лицо. — Зайдешь? Ко мне. В гости. Чай попьем. Или... ну... поговорить надо. Последние слова дались с трудом. Они повисли в воздухе: тяжелые, неловкие, но честные. Влад не двигался. Он просто стоял и смотрел. в его голове происходило короткое замыкание. этот человек тот самый, который вчера в школе делал вид, что ничего не было, который избегает его взгляда целыми днями сейчас стоял у его двери и звал к себе. домой. на чай. — Ты серьезно? — прошептал Влад. Арсений наконец поднял глаза. В них плескалось столько всего — страх, отчаяние, надежда и какая-то обреченная решимость. — Ага, — выдохнул он, — серьезно. Пауза затягивалась. Влад все еще стоял, вросший в пол. Арсений уже начал паниковать: сейчас пошлет, сейчас уйдет не попрощавшись, сейчас скажет, что ему все это не надо... — Ты там это.. — Арсений мотнул головой в сторону лестницы, — если не хочешь, я пойму. Я просто.. ну подумал, что надо поговорить. Просто... я и ты. Ну так что? — буркнул он в пол, пиная носком кроссовка несуществующую соринку, — зайдёшь или нет? Я не собираюсь тут до утра стоять. Влад моргнул. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно на его лице начало проступать что-то, отдалённо напоминающее осмысленное выражение. — Ты блять — голос его сел, пришлось откашляться. — Ты seriously сейчас? — А че сразу "шириозли"? — огрызнулся Арсений, но без злости, скорее от страха, — ну позвал я тебя. Ну ты зайди. В чём проблема? Влад прислонился плечом к дверному косяку и сложил руки на груди. В его глазах читалось ожидание, поймет ли Арс, что он в край шибанулся? — В том то и проблема, что ты неделю меня избегал, школе вообще не смотрел в мою сторону, а теперь такой: "зайдёшь типа?" — Арсений закусил губу. Краска залила щёки до самых ушей. — Ну.. я.. — он запнулся, не находя слов, — в общем, подумал я. Всю эту неделю. И... Он замолчал, потому что слова застревали в горле. Как объяснить, что он пересмотрел всю свою жизнь за эти семь дней? Что не спал ночами, вспоминая каждое слово Влада? Что сходил с ума от того самого сна? Влад смотрел на него и ждал. Не давил, не торопил, просто ждал. Но понимая, что от этого романтика внятного ответа он не добьётся, решил действовать. Да, на свой страх и риск порвать жопу. — Ну че, пошли, — он конечно ещё что-то бурчал под нос после этого, но Арсений думал о том, как сказать ему об.. этом. — Чай налью? — Ага, — постепенно Влад согревался, квартира очень милая, приятная, но обстановка между ними странная. Он ожидал чего-то страшного, как в типичных американских хоррорах, что его отравит маньяк или будет держать у себя в подвале, но все окажется намного хуже, а может лучше для них же. Жаль, что он об этом не знает. Арсений вообще ничего не ожидал, он хотел лишь высказать свои мысли и надеяться на то, что они останутся хотя бы хорошими знакомыми, что уж говорить о друзьях. — Ты че-то сказать мне хотел? Или я могу идти все-таки? — Владу обстановка совсем не нравилась, надо было предпринять попытки культурно свалить. Арс вздрогнул от резкого вопроса и пару минут стоял, думая, что ответить. Он совсем не знает с чего начать и о чем говорить дальше, он же не гей, как ему может понравиться его же одноклассник? — В общем, одному моему другу понравился пацан.. — его резко перебил вопрос Влада. — Ты меня блять из-за друга позвал? — Не-е-ет, я просто.. ну вот если предположить.. чисто теоретически представить, да? Если пацану понравится его одноклассник, это норм? Но ты не подумай, это для друга. — Тебя роняли в детстве или ты сразу таким родился? — конечно Влад понял, что друг тут не причём и такого друга вообще не существует, он просто думал о том, сможет ли Арсений придумать отговорку ещё тупее. — Че ты оскорбляешь сразу, я же не для себя.. — Тебе нравится кто-то из нашего класса? Арсения будто обдали кипятком. Вопрос прозвучал как выстрел в тишине. Он замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу и одновременно отливает от пальцев. — Что? Не, бля, конечно нет, — его голос прозвучал на октаву выше, слишком поспешно, — просто... интересно. Теоретически. Влад прищурился, медленно, как хищник, аккуратно встав со стула. Арсений инстинктивно отступил, упершись руками о кухонную столешницу. Позвать Влада к себе сюда было его первой ошибкой. — То есть твоему воображаемому другу понравился пацан, и этот пацан, чисто теоретически, его одноклассник, теперь ты, как лучший друг, ищешь совета у меня. У меня, Влада. Почему у меня, Арс? В классе 28 человек. Почему не у кого-то еще? — Потому что.. — Арсений лихорадочно соображал, глотая воздух, — потому что ты... нормально ко всему относишься. Не осуждаешь. — А, здрасте, — Влад кивнул, делая еще один шаг. Дистанция между ними сократилась до полуметра, — то есть я «нормальный». И ты думаешь, я скажу, что это норм — пацану нравиться пацан? Чтобы ты передал своему «другу» и он успокоился? Арсений молчал. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо отражалось от стен. Он не мог оторвать взгляд от Влада, от его насмешливого, испытующего взгляда. — Отвечай, — тихо потребовал Влад. В его тоне не было уже насмешки. Была требовательная, давящая серьезность. — Да! — выпалил Арсений, — чтобы он успокоился! Это же ненормально, да? Ненормально! Последнее слово повисло в воздухе тяжелым, уродливым пятном. Влад вдруг усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Там было что-то холодное и разочарованное. — Знаешь что, Арсений? Мне жаль твоего друга, потому что если он такой же трусливый и запутанный, как ты сейчас, то ему действительно хреново. Он будет отрицать свои чувства, называть их «ненормальными» и мучить себя и того пацана, который, возможно, тоже сходит с ума по нему. И все из-за страха. — Ты че сука, я не трус! — Нет? — Влад резко двинулся вперед, сделав ещё пару шагов в сторону Арсения, — тогда скажи это прямо. Без дурацких "друзей". Скажи: "Влад, мне страшно, потому что кажется, я влюбился в тебя", или в кого-то там еще, но скажи это своими словами, как взрослый. Арсений задыхался. Близость Влада, его запах, его тепло — все это сводило с ума, напоминало о сне и ужасно манило. Страх сжимал горло ледяными пальцами. — Да я тебя ненавижу, блять, ненавижу. Ты сам себе это придумал, я нормальный парень и мне надоело тебе что-то доказывать, у меня есть чувство достоинства! — А к чему это было? Я вижу тебя насквозь, скажи, что ты испытываешь ко мне? Кем мы блять друг другу были? — Я ошибся, грубо ошибся и не собираюсь это исправлять. — Повтори еще раз, Арс, – голос Влада прозвучал непривычно ровно, почти безжизненно. Арсений стиснул челюсть. Он ощущал, как каждый нерв в его теле кричит, но голос выдал ледяным и чужим. — Я сказал: это ошибка. Все эти… чувства. Это ненормально. И я их не испытываю. Просто запутался. Влад резко пошатнулся назад. В его глазах стояла боль, которую он уже не пытался скрыть. — Ненормально? — он сделал шаг вперед, — что в этом ненормального? Чувствовать что-то к другому человеку? Заботиться? Хотеть быть рядом? Ты говоришь так, как будто мы совершили преступление. — Для некоторых это и есть преступление! — выкрикнул Арсений, вскакивая. Его сдержанность треснула, — ты не понимаешь? Я не могу! Я не хочу этого! Мне проще ничего не чувствовать, чем чувствовать… это. — Ты лжешь. Не людям, а себе. Ты боишься, и я тоже боялся! Но я устал. Устал от этой лжи. Арсений отвернулся, его взгляд уставился в пустоту на стене. Горло сжал ком, а сердце билось так, словно пыталось вырваться наружу и крикнуть правду. — Оставь меня, Влад. Просто уйди, — прошептал он, и это прозвучало как мольба о спасении и как приговор одновременно. Влад не ушел. Вместо этого он мягко, но твердо взял Арсения за подбородок и заставил того встретиться с ним взглядом. В его глазах уже не было гнева, только бесконечная усталость и что-то еще, что заставило дыхание Арсения перехватить. — Хорошо. Предположим, я уйду. Предположим, ты убедишь всех, включая себя, что ничего не было. И что? Ты станешь счастливее? Это не изменит главного, — тихо продолжил Влад, аккуратно касаясь руки Арсения, — потому что я люблю тебя. Даже если ты никогда не скажешь этого в ответ и если ты будешь отрицать это до конца своих дней. Это просто есть, и в этом нет ничего ненормального. Это просто любовь. Моя к тебе. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Слова Влада повисли в воздухе, невыносимые и прекрасные. Арсений почувствовал, как внутри него что-то рвется – не стена, а трос, сдерживающий дикий, испуганный зверя. — Перестань, — хрипло прошипел он, отшатываясь от прикосновения Влада, как от ожога, — хватит нести эту хрень! — Это не хрень, и ты это знаешь! — уже не сдерживаясь, повысил голос Влад. Его собственное терпение, измотанное долгими месяцами недомолвок, лопнуло, — ты знаешь! — Я НЕ ЗНАЮ! — крикнул Арсений, и его голос сорвался. Боль, страх и ярость слились в один белый шум. Он резко толкнул Влада в грудь, отбрасывая того на шаг назад, — ты хочешь сломать мне жизнь своими "нормальными" чувствами? Оставь меня в покое! Влад, потеряв равновесие, ударился о спинку стула. Боль и обида вспыхнули в нем ярче рассудка. — Я ломаю тебе жизнь? Ты ебанулся? Ты сам ее ломаешь, потому что слишком труслив посмотреть правде в глаза! Это было сказано слишком жестоко. Арсений аж задрожал. Слезы гнева застилали взгляд. Разум отключился, остались только инстинкты - защищаться, атаковать, заглушить эту невыносимую правду. — А ты лучше? Храбрее? — он бросился вперед, и следующий толчок был уже не символическим, а сильным, целенаправленным в плечо, — храбрец, который лезет ко мне со своими гейскими признаниями? Знаешь, что ты на самом деле? Эгоист! Влад, поймав равновесие, схватил Арсения за запястья. Они стояли, сцепившись, дыхание спутанное, лица искажены болью и гневом. — Эгоист - это тот, кто заставляет двоих страдать из-за собственного страха! — Влад попытался его встряхнуть, но Арсений вырвался, и его кулак, не разжатый до конца, пришелся Владу по ребрам. Воздух с шумом вырвался из легких Влада. Боль пронзила бок. И в этот момент что-то в нем тоже сломалось. Не любовь. А надежда на мирный исход. — Так хочешь драться? — прохрипел он, отступая и принимая инстинктивно защитную стойку, — прекрасно! Может, так ты наконец что-то почувствуешь, кроме своего чертова страха! Ответом ему стал не крик, а низкий, агрессивный мат, сорвавшийся с губ Арсения. Белый шум ярости в ушах заглушил все: и стыд, и страх, и смысл слов. Он не просто замахнулся, он ринулся на Влада всем телом, как таран. Это уже не были шлепки или толчки. Первый удар кулаком пришелся Владу в ключицу: коротко, жестко, с хрустящим щелчком. Боль, острая и яркая, пронзила Влада, вынудив его аж присесть. Инстинкт самосохранения, долго подавляемый, наконец взорвался. Влад прохрипел и не разгибаясь до конца, со всей силы всадил кулак Арсению в солнечное сплетение. Воздух с противным всхлипом вырвался из легких Арсения. Он сложился пополам, глаза полезли на лоб, но не упал. Вместо этого, продолжая движение, рванулся вниз, целясь головой в живот Влада. Они сцепились, потеряв равновесие, и рухнули на пол. Удар о паркет отозвался тупым гулом во всем теле. Драка превратилась в грубую, жестокую возню. Они катались по полу, выдирая друг у друга руки, пытаясь придушить, прижать, задавить. Стук тел о ножки стола, хруст опрокинутой вазы под локтем, прерывистое, хриплое дыхание. Никакой эстетики, только грязная, отчаянная физиология. Арсений, оказавшись сверху, занес руку для удара, его лицо было искажено гримасой, в которой было больше отчаяния, чем злобы. Влад поймал его запястье на лету, пальцы впились в кожу так, что должны были остаться синяки. — Признайся! — рычал Влад, пытаясь перевернуть его, — признайся, что ты меня ненавидишь! Это же проще, да? Скажи, что ненавидишь! — Я НЕНАВИЖУ! — заорал Арсений, и это был крик души, разрываемой пополам, — НЕНАВИЖУ, ЧТО ТЫ ЗАСТАВЛЯЕШЬ МЕНЯ ЭТО ЧУВСТВОВАТЬ! Он вырвался и ударил открытой ладонью, со всего размаха по лицу. Звук был негромкий, но пощечина прозвучала оглушительнее любого крика. Влад замер на мгновение, по его щеке поползло багровое пятно. В его глазах что-то погасло. Что-то важное. — Я мужчина! Я люблю женщин! Я нормальный человек! — орал во всю глотку Арс, пытаясь доказать хуй пойми что и непонятно зачем. Возможно, пытаясь доказать самому себе. — А человек ли ты вообще?! — истошно прокрича в последний раз и собрав все силы оттолкнул парня и попытался убежать из этого дурдома наконец. Рука Арсения резко схватила запястье Влада, изо всех сил пытаясь его остановить, хоть бы только он не сбежал, он не мог этого допустить. Через несколько секунд Влад вырвался и рванул к двери, боясь даже обернуться. Арсений молчал. Его молчание было хуже любого крика. Оно висело за спиной у Влада тяжелым ледяным пластом. Парень натянул куртку на плечи, сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурков. Рука дрогнула, когда он взялся за холодную ручку двери. Давай же. Поверни. Уйди. И в этой тревожной, душащей тишине, прежде чем скрипнула дверь, он услышал. Тихий, сдавленный звук. Не крик. Не проклятие. Гортанный, беспомощный всхлип, который кто-то пытался задавить. И снова, и ещё, ещё. Влад замер, не в силах пошевелиться. Сердце стучало настолько громко и быстро, что было тяжело даже вдохнуть. Плакал Арсений. Тот, кого он ни разу не видел даже близким к слезам. Плакал там, на разгромленной кухне, один, мысленно моля о том, чтобы он провалился сквозь землю и не был больше на этой кухне никогда. Рука сама разжалась. Металлическая ручка отозвалась тихим щелчком. Больше всего на свете Влад не хотел оборачиваться, потому что знал, что он не сможет, никогда не сможет оставить его одного. Только лишь посмотрев в глаза, в которые он давно влюблён, он будет готов остаться с ним навсегда, лишь бы Арс был счастлив. Арсений стоял в дверном проеме кухни, он выглядел очень серьёзным, но его плечи мелко и предательски вздрагивали. — Влад.. — проговорил он полушёпотом, на большее сил не хватало, горло будто пронизывали миллионы иголок, голос почти пропал. Имя растворилось в тишине, нарушенной только легкими всхлипами и резкими вздохами. Тот резко обернулся. Глаза были дикими, мокрыми, полными стыда и такой безнадежной боли, что у шатена перехватило дыхание. Но на лице Влада, рядом с кровью, текли чистые, нестерпимые слезы. Они любили друг-друга настолько, насколько и ненавидели одновременно. Арсений сделал несколько аккуратных шагов, думая, что парень всё ещё может убежать, и тогда он все потеряет. И Влад, вместо того чтобы оттолкнуть его, просто закрыл глаза, словно сдаваясь, и его лоб упал на плечо Арсения. А его руки, еще недавно такие жесткие в драке, вцепились в спину Влада, как тонущий хватается за последнюю надежду. Они стояли так на пороге входной двери — два сломанных, искалеченных мальчишки, наконец-то сложившие оружие. Иногда правда прорывается не в крике, а в тишине: — Останься… Любимый, просто останься, — еле слышно пробормотал Арс. — Кто? — Заткнись и останься со мной. Тишина в прихожей была теперь другой, плотной, душной, заряженной током. Влад, оглушенный этим внезапным поворотом, не успел ничего сказать. Арсений прижал его спиной к двери, и холод дерева контрастировал с жаром, исходившим от их тел. — Заткнись, — повторил Арсений, уже не прося, а приказывая, и его голос звучал низко и хрипло. Его руки поднялись, уперлись в дверь по обе стороны от головы Влада, замыкая его в клетке из своего тела. Влад попытался что-то сказать, но Арсений не дал. Он прижался губами к кровоподтеку на его щеке, к тому самому месту, куда пришелся удар. Это был не поцелуй. Это было что-то среднее между искуплением и меткой. Больно, влажно, почти жестоко. Он схватил Влада за подбородок, грубо, пальцы впились в челюсть, заставляя того смотреть прямо на себя. В глазах Арсения бушевал шторм из боли, стыда, желания и эта новая, пугающая власть, рожденная из его собственного признания. — Я люблю тебя, — выдохнул Влад, не в силах сдержаться, и это прозвучало как молитва и как вызов одновременно. — Знаю, — отрезал Арсений, и на его губах скользнула кривая, невеселая улыбка, — и это твоя проблема. Он наклонился и поймал его губы в поцелуй. Это не было нежностью, это был захват. Утверждение правоты через боль. Их губы были разбиты, и прикосновение отозвалось жгучим, соленым от крови уколом. Арсений кусал, давил, заставляя Влада открыться, подчиниться этому грубому вторжению. Его руки соскользнули с двери, одна вцепилась в волосы Влада, откидывая его голову назад, обнажая горло, вторая - резко дернула за подол его футболки, нащупывая горячую кожу под ней. Влад застонал от боли, от невыносимого смешения агрессии и страсти. Он попытался ответить, взять инициативу, но Арсений был неумолим. Он сильнее вдавил его в дверь, всем своим весом, и Влад почувствовал, как ноет ушибленная ключица, как горит щека. — Не двигайся, — приказал Арсений, прерывая поцелуй, чтобы перевести дыхание. Его губы были окровавлены его собственной кровью и кровью Влада, — я не хотел этого, но ты сам меня вынудил на правду. И он повел его, не отпуская крепко сцепленных рук, вглубь квартиры, к спальне. Не как любовник, а как ведущий пленного, но в этой жестокости, в этой боли, в этом доминировании была своя, искаженная и отчаянная, нежность, потому что разрешение на это он получил одним-единственным словом, которое теперь будет звучать в нем, как наваждение: "любимый". И каждый жест, каждый укус, каждый болезненный захват и был подтверждением этого. Они сожгут друг друга дотла в этой страсти, замешанной на боли, и посмотрят, что останется в пепле. Арсений оказался сверху, его колени впились в матрас по бокам от бедер Влада. Он не давал опомниться, не давал передышки. Его руки, все еще дрожащие от адреналина, рвали ткань футболки Влада, нащупывая под ней горячую кожу, синяки, следы их драки. Он целовал его так, словно хотел задохнуться, поглотить, а его пальцы впивались в плечи, точно проверяя границы боли. — Хочешь меня? Это была последняя капля. Арсений издал звук, похожий на рычание, и его рука рванулась вниз, к пряжке ремня Влада. Металл звякнул, тугой ремень со свистом выскользнул из шлевок. Арсений не стал его снимать. Он просто перекинул свободный конец через ладонь, и кожаный ремень обвил его кулак, как смирительная рукоять. Его движения стали методичными, почти ритуальными. Он не снимал с Влада одежду — он ее сдирал, отбрасывая в сторону, обнажая карту их битвы: темные пятна на бледной коже, ссадины, следы от захватов. И каждый раз, когда взгляд Арсения находил новый след, он наклонялся и касался его губами. Не для того, чтобы исцелить. Чтобы запомнить. Чтобы присвоить. Его поцелуи были похожи на прикусывания, а прикусывания на наказания. Влад лежал, отдаваясь этому вихрю, и его тело отвечало диким противоречием: каждый болезненный засос заставлял его выгибаться, но не отстраняться, а наоборот жаться ближе. Боль смешивалась с невыносимым возбуждением, стирая границы. Он хватал Арсения за запястья, но не чтобы остановить, а чтобы чувствовать силу его мышц, дрожь в них. — Арс… — вырвалось у него, голос сорванный. — Скажи, что не возненавидишь меня завтра, — это прозвучало не как приказ, а как мольба, вырвавшаяся помимо воли. Влад, ловя воздух, медленно поднял свободную руку и коснулся окровавленной губы Арсения. — Не возненавижу, не могу, даже… особенно после этого. Это было все, что нужно было Арсению. Резкий стук в дверь отвлёк парней от их занятия. — Это курьер, не могли бы вы забрать заказ? — О боже, я совсем забыл про доставку.. мм.. — простонал Арс, но совсем не желая отвлекаться, продолжал оставлять на ключицах парня мокрые засосы, он вдруг ехидно улыбнулся, смотря на Влада, — Ты че лыбишься? — А ты когда нибудь пробовал секс втроём? — Оставьте у двери! — заорал шатен на всю квартиру. Через несколько секунд послышались отделяющиеся шаги и уезжающий лифт. Парень облегчённо выдохнул. — Да ты грязная шлюха, Влад, — усмехнулся Арс, — я же просто спросил. Но тот ответить на эту уловку уже не мог. Пальцы Арсения исследовали каждый сантиметр тела парня, поцелуи спускались все ниже к бедрам и становились ярче, мурашки вдруг побежали по телу, а руки прикрывали пылающее от возбуждения лицо. Арсений смотрел на него секунду, другую не веря, что переходит все границы дозволенного. Затем его пальцы, все еще сжимающие запястье Влада, разжались. Ладонь скользнула вверх, переплетаясь с пальцами Влада, сжимая их в ответном, почти благодарном жесте. — Тогда не двигайся, — прошептал Арсений, но в этом "не двигайся" уже не было приказа, это была просьба. Хриплая, отчаянная. Он наклонился, но не к губам. Его рот припал к шее Влада, туда, где еще недавно он оставлял болезненные метки. Теперь его язык прошелся по чувствительной коже, заставляя Влада вздрогнуть. Медленно, мучительно медленно, он целовал каждый синяк, каждую ссадину, которую сам же и оставил. Он пробовал Влада на вкус, смешанный с металлом крови и солью пота, и, кажется, пьянел от этого еще сильнее. Рука Влада сама собой скользнула в волосы Арсения, сжимая пряди. Он чувствовал, как дыхание Арсения сбивается, становясь таким же рваным, как его собственное, когда тот прокладывает дорожку из поцелуев ниже - к ключице, к яремной ямке, где бешено колотился пульс. — Ты чувствуешь? — выдохнул Арсений, прижимаясь губами к бьющейся жилке, — за каждый удар и ссору я прошу прощения, я надеюсь, что сегодня смогу загладить свою вину. Влад не мог ответить - голоса не было, было только хриплое дыхание и то, как он, повинуясь инстинкту, запрокидывал голову, открывая шею еще больше. Арсений спускался все ниже, оставляя за собой влажный, горячий след. Он целовал впадинку между ключиц, жестко проводил языком по соску, заставляя Влада выгибаться ему навстречу со сдавленным стоном, который Влад даже не пытался сдержать. Каждое прикосновение губ отзывалось вспышкой где-то внизу живота, и когда Арсений, наконец, опустился ниже, к резинке его боксеров, Влад замер, боясь дышать. Арсений не спешил. Он смотрел на него снизу вверх, страстный, влажный взгляд из-под ресниц. Медленно он стянул с Влада белье, освобождая его. Влад был уже готов до дрожи, до боли, до того, что одно лишь прикосновение воздуха казалось пыткой. Арсений же не торопился касаться губами. Вместо этого он просто смотрел. Он смотрел на Влада - раскрытого, дрожащего в ожидании, и в этом взгляде было столько жадной, ненасытной нежности, что у Влада перехватило дыхание. Арсений провел пальцами по внутренней стороне бедра, едва касаясь, дразня, и Влад дернулся, ловя ртом воздух. — Ты просто прелесть, — выдохнул Арсений, говоря скорее сам себе, чем Владу, — какой же ты красивый... Весь, каждая часть тебя. Он наклонился и поцеловал бедро — просто поцеловал нежную кожу внутри, там, где она особенно тонкая, где пульс бьется близко-близко. Влад всхлипнул от неожиданности и невыносимого возбуждения, желания скорее закончить. Арсений целовал его бедра нежно, оставляя влажные следы языком, прикусывая зубами самую малость, ровно настолько, чтобы Влад чувствовал, но не мог понять, будет ли больно в следующий момент. И каждый раз, когда Влад напрягался в ожидании, Арсений тут же проводил языком по укусу, зализывая, успокаивая, превращая мгновенную боль в долгое, тягучее удовольствие. Он подбирался все ближе к самому сокровенному, но все еще не касался члена. Изводил и наслаждался властью, которую ему давали. — Арс.. — выдохнул Влад, будто моля. — Что? — Арсений поднял на него глаза — блестящие, темные, с расширенными зрачками, — чего ты хочешь, моя любовь? Влад сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Тебя, — прошептал он, до сих пор с опаской, — твоих губ, прошу пожалуйста.. — Пожалуйста? — переспросил Арсений, и в голосе его появилась та самая хрипотца, от которой у Влада подкашивались колени, — ты уже настолько возбуждён? И тогда, глядя прямо в глаза Владу, он наклонился и сделал то, чего они оба ждали. Первый поцелуй головки члена был невесомым, просто касание губ, пробующее, осторожное. Влад выдохнул, прикусывая костяшки пальцев, чтобы не закричать. Арсений снова поцеловал, но уже смелее, раскрывая губы, позволяя себе чувствовать вкус, тепло, текстуру тонкой кожи. Он целовал каждую венку так, как целовал бы в губы, если бы хотел признаться в любви, с той интимной нежностью, от которой сносит крышу. Но здесь, в этом поцелуе, было в сто раз больше страсти. Язык Арсения скользил вдоль ствола, обводил головку, заставляя Влада кусать собственный кулак, чтобы не закричать. Каждое движение губ вбирало в себя, всасывало, засасывало, оставляя за собой влажные, горячие отметины. Арсений брал член глубоко, почти до спазма, и замирал там, давая Владу почувствовать вибрацию своего горла, свое полное обладание. А когда отстранялся, то делал это мучительно медленно, позволяя своим губам плотно обхватывать кожу на обратном пути, целуя, вылизывая. Он не просто делал это, он буквально чувствовал все: каждое мгновение, каждое движение. Его руки лежали на бедрах Влада, поглаживая большими пальцами чувствительную кожу, успокаивая, поддерживая, обещая, что никуда не денется. Влад уже не контролировал себя. Он двигался бедрами навстречу каждому движению, ловил ритм, пытался угадать, когда Арсений возьмет глубже, когда замедлится, когда снова начнет эту сладкую пытку. Его пальцы запутались в волосах Арсения, не направляя, просто чувствуя, просто прикасаясь к чему-то такому живому, такому горячему, такому своему. — Смотри на меня, — приказал Арсений вдруг хрипло, отрываясь на мгновение. Влад послушно открыл глаза, которые сам не заметил, как закатил, и увидел это. Арсений, не разрывая контакта, смотрел на него в упор. Его рот был занят, щеки впали от усилия, но взгляд прожигал насквозь. В нем не было ни тени унижения. В нем была власть, триумф и что-то такое невыносимо нежное, отчего сердце Влада пропустило удар. Арс поднял голову, и Влад видел, как его рот блестит, влажный, припухший, удовлетворённый. А потом он заметил это: густая, вязкая слюна стекала с головки по стволу, оставляя за собой мокрую дорожку. Она текла медленно, почти нехотя, собираясь в капли на самых чувствительных местах, заставляя Влада вздрагивать от каждого мгновения этого запоздалого прикосновения. Он снова взял в рот - глубоко, почти полностью, и Влад почувствовал, как пальцы Арсения сжимаются на его яйцах, массируя, подстегивая. Одновременно с этим другая рука скользнула выше, по животу, по груди, нащупала сосок и сжала его, заставляя Влада выгнуться и застонать в голос. Это было слишком. Слишком много ощущений сразу: влажное тепло рта, твердые, умелые губы, дразнящий язык, пальцы, играющие с соском, и этот взгляд, прикованный к его лицу, ловящий каждую эмоцию. Арсений двигался ритмично, глубоко, но каждый раз, когда доходил до головки, он задерживался, обводил ее языком по кругу, давил на самое чувствительное место, заставляя Влада выкрикивать бессвязные звуки. А потом снова брал глубоко, позволяя Владу чувствовать, как его горло сжимается вокруг, как Арсений буквально пьет его, вбирает в себя. — Арс, я... — выдохнул Влад, чувствуя, как напряжение скручивается в тугую пружину внизу живота. — Я сейчас... Арсений лишь сильнее сжал губы, ускоряясь, засасывая в себя с новой, пугающей страстью. Он хотел этого. Хотел чувствовать, как Влад теряет контроль, как ломается в его руках, как отдается этому до конца. Он вобрал в себя до самого основания, позволяя головке упереться себе в глотку, и замер, ожидая. Влада накрыло горячей, всепоглощающей волной. Он выкрикнул имя Арсения сорванным, чужим голосом, выгибаясь дугой, вцепившись мертвой хваткой в его волосы. Арсений принял все, не дрогнув, сглатывая и продолжая мягко, успокаивающе оглаживать губами, позволяя Владу прочувствовать каждое мгновение этой разрядки до последней сладкой судороги. Он не отпускал, пока Влад не обмяк полностью, пока последние содрогания не прошли по телу. Только тогда он поднял голову, медленно, все еще касаясь губами, все еще целуя напоследок, не желая разрывать контакт. Влад лежал, тяжело дыша, глядя в потолок мутными глазами. По телу разливалась тяжелая, сладкая истома. Он чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно, странное, пьянящее чувство. Арсений поднялся, нависая над ним, опираясь на локти. На его губах блестела влага, глаза горели диким, удовлетворенным огнем. Он провел большим пальцем по припухшим губам Влада, очерчивая их контур, заставляя Влада снова вздрагивать от этого простого прикосновения. — Ты мой, — повторил он, но теперь это звучало как самая сладкая клятва. — И я буду делать это с тобой снова и снова. Смотреть, как ты теряешь голову. Чувствовать тебя на своих губах. Знать, что только я могу довести тебя до такого состояния. Влад медленно поднял руку, все еще дрожащую, и коснулся щеки Арсения. Провел пальцами по его скуле, по губам — тем самым, которые только что дарили ему такое невероятное наслаждение. — Иди ко мне, — прошептал он. И Арсений поцеловал его в губы впервые за весь вечер, давая ему попробовать себя на его же языке. Это был долгий, глубокий, влажный поцелуй, в котором смешались вкус пота, крови и спермы - вкус их обоих, вкус этой ночи, вкус того, что теперь было между ними. Влад обнял его, притягивая ближе, чувствуя, как сердце Арсения бьется где-то рядом с его собственным, и думал только об одном: он ни за что не променяет это ни на что другое. Никогда. Они лежали в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и стуком сердец. Боль от ран медленно возвращалась, тупая и навязчивая, напоминая о себе с каждым движением, но теперь она была их болью. Общей, как и все остальное. *** Влад первым нарушил тишину, его голос был глухим, уткнувшейся в мозг головной болью: — Арс, ты мне так и не сказал. — Че? — Ты так и не сказал, — громче повторил Влад, понимая, что сейчас может обрушиться всё, что он когда либо строил, — кто мы друг другу? — Слушай, ты там себе не надумывай, ладно? Я немного переосмыслил ситуацию, я люблю девушек и.. Ну ты понял. — Да, конечно — голос оборвался на последнем слоге, ком в горле еле позволял дышать, говорить почти невозможно и, честно, уже бесполезно. Как и ожидалось Арсений скорее всего собирался отдыхать и повернувшись на другой бок укутался в одеяло. Для него это ничего не значило. Он для него ничего не значил. Да, можно было догадаться, можно было не продолжать этот разговор, можно было молчать, а лучше вообще не приходить. Но почему его чувства казались такими правдивыми, а слезы были настоящими? Влад стоял посреди комнаты и смотрел, как Арсений спит. Спит, отвернувшись к стене, уткнувшись носом в подушку, дышит ровно и спокойно. Ему хорошо, ему не больно. Влад смотрел на него, и в горле разрастался комок, но слезы пока не шли. Было только онемение и ватная пустота внутри. Нужно уходить, нужно бежать. Прямо сейчас, иначе он задохнется здесь, в этой комнате, пропитанной запахом Арсения, его теплом и равнодушием. Дрожащие руки потянулись к куртке, небрежно брошенной на пол. Пальцы не слушались, пуговицы скользили, попадали не в те петли, молния заела, и Влад дернул ее с такой силой, что она с противным треском разошлась до самого низа. Шапка. Где шапка? Она была где то в рукаве, еле вытащив, шапка упала на пол. Он нагнулся за ней, и тут что-то оборвалось внутри. Первая слеза упала прямо на линолеум — темная, круглая отметина. За ней вторая. Потом они потекли ручьем, застилая глаза, смешиваясь с соплями, которые потекли из носа противной, липкой влагой. Влад замер, стоя на коленях посреди комнаты, сжимая в кулаке упавшую шапку. Плечи затряслись. Он закусил губу до крови, чтобы не завыть в голос, чтобы не разбудить его. Не дай бог разбудить. Не дай бог он увидит эту унизительную истерику. Этого Влад пережить бы уже не смог. И он не просто заставил себя подняться, а понял, что здесь оставаться больше нельзя. Натянул шапку криво, не глядя, как попало. Руки тряслись так сильно, что когда он надевал ботинки, замок выскользнул из пальцев раз, другой, третий. Влад выскользнул за дверь, прикрыв ее почти беззвучно и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила мокрыми от слез ладонями. Вылетел в подъезд, толкнул тяжелую дверь плечом и оказался на улице. Ночной холод ударил в лицо, обжег мокрые щеки, заставил вздрогнуть. Влад побежал по пустынной улице, спотыкаясь, чуть не падая, не разбирая дороги. Влад бежал, и слезы текли, смешиваясь с холодным воздухом, застывая на лице солеными дорожками. Сопли текли по губам, и он размазывал их рукавом, но они текли снова. Грудь разрывалась от беззвучных рыданий, горло сдавило спазмом, и каждый вздох давался с хрипом, с болью, с новым всхлипом. Он остановился посреди тротуара, будто наткнувшись на невидимое стекло. Слова до сих пор витали в воздухе, обвивали шею, сжимали сердце. Сначала не чувствовалось ничего. Абсолютная тишина внутри, белый шум вместо мыслей. Мир вокруг: заснеженные крыши, темные ветви деревьев, укутанные в иней, далекий смех из открывшейся двери магазина, все это внезапно отслоилось. Стало картинкой за толстым, невероятно прочным стеклом. Он видел, но не ощущал. Слышал, но звуки не складывались в смыслы. Холод, который всегда был снаружи, просочился внутрь. Пальцы в тонких перчатках онемели не от мороза, а изнутри. Сердце, бешено колотившееся в первые секунды, теперь будто замерло, сжалось в крошечный, холодный комок. Надо заставить ноги двигаться. Каждый шаг отдавался глухим стуком в пустоте черепа. "Давай, Влад, левой, правой, левой, правой". Он шел домой. Был маршрут, знакомый до каждой трещинки в асфальте, до каждого фонарного столба. Вот здесь обычно лужа, сейчас она под снегом. Вот тут скользко. Его тело помнило дорогу, вело его на автомате, пока сознание медленно пыталось собрать события в целое. Морозный воздух обжигал легкие, но это было почти приятно. Единственное, что он чувствовал по-настоящему. Резкий, чистый, неоспоримый холод. Он втягивал его глубже, надеясь, что он доберется до той ледяной глыбы внутри и заморозит все окончательно. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать ничего, кроме этого зимнего ожога. Он увидел свой подъезд. Рука в кармане нащупала холодные, металлические ключи. Влад остановился у двери, поднял голову. С черного неба начинал падать снег. Крупные, неторопливые хлопья. Они кружились в свете фонаря, такие невесомые и беззаботные. Они падали ему на плечи, на волосы, на ресницы: мягкие, холодные, безмолвные свидетели конца его мира. И вот тогда, под этим тихим, белым падением, боль внутри дала трещину. Он судорожно глотнул воздух, полный снежинок, и потянулся к звонку. Не к своему. Просто к кнопке, чтобы опереться. Чтобы не упасть на холодном крыльце под снегом. Влетев в свою квартиру, Влад сполз по двери на пол, прямо в прихожей, даже не сняв ботинок. Уткнулся лицом в колени, обхватив голову руками, завыл в голос, не сдерживаясь, навзрыд. Плечи ходили ходуном, всё тело трясло в ознобе отчаяния. Он выл и выдыхал в пустоту прихожей свое горе, огромное, как ночь за окном, и такое же черное. Он был дома. Теперь никто не увидит. Теперь можно умереть от этой боли здесь, в холодной, темной квартире. В стране, где счастье обрести не смог, потому что твои чувства считают ненормальными, потому что ты другого пола, потому что он не она. Потому что он для него ничего не значит. "Слёзы истощали душу, но когда они не могли пролиться, было ещё тяжелее." — Маргарет Митчелл.