Бездна

Майк солгал бы, если бы сказал, что всё началось полгода назад. И солгал бы, если бы сказал, что первые звоночки отгремели после раскола Хоукинса. Может, история зародилась ещё на тех качелях, на которых он заметил Уилла. А может, она взяла начало с пропажи Уилла. Майк не знал. Майк помнил свои четырнадцать: он одним из первых в компании начал встречаться с девочкой со сверхспособностями, раньше (как он думал) повзрослел, жизнь в принципе ощущалась фруктовой жвачкой на кончике языка. А потом всё полетело к чертям наравне с самообладанием. Ссора с Оди, её отчаянно-злое «я тебя бросаю!» на глазах друзей, а потом был Уилл. Всегда был Уилл. Майк понимал, что в голове каруселью вертелась каша, поэтому он бросил все силы, вгрызся в бедного Лукаса, пытаясь добиться внятного совета о примирении с Оди. Он знал, что где-то на фоне фантомом обитал Уилл, который достаточно терпеливо таскался за ними двумя, и Майк настойчивее давил свои сомнения, громче всех кричал и доводил друзей вокруг. Он нормальный. Он любит Оди. Он любит девочку, как и каждый мужчина в Хоукинсе, в Америке, в мире. И как обычный парень Майк должен извиниться за свою ложь перед ней. Майк и извинялся. Но в итоге перед Уиллом. Сорвался за ним, пытался остановить, наговорил чуши, которая сидела исключительно в его голове. — Я не виноват, что тебе не нравятся девушки, — сказал он тогда, не позволяя себе даже в ссоре сделать голос грубее. Только не с Уиллом. Только не с ним. Уилл смотрел проникновенно: разочарованной строкой скользило горькое понимание на юном лице. Уилл ушёл. И Майк ненавидел себя за эту фразу каждый раз, когда размышления заводили его в тупик. Он просто переложил свои проблемы на Уилла, который не пытался бахвалиться и не строил из себя взрослого. Уилл единственный по итогу оказался адекватным и нуждающимся в отголосках детства. Майк, когда они позже уехали в Калифорнию, размышлял над тем, каким же всё-таки ублюдком он оказался, раз не понимал тягу Уилла к играм. У него отобрал детство Векна, потом — Истязатель разума. А следом добил своим поведением Майк, когда пытался отстраниться, убегал, прятался, хотя над ними всегда невидимой дымкой со всполохами надежды вились те дни: Майк спал рядом с его кроватью, Майк переживал, помогал наравне с Джойс, Джимом и Бобом, говорил ему те самые важные слова о первой их встрече, Майк не давал друзьям коснуться Уилла, потому что огромная потребность защищать переливалась через переполненную чашу, на которой уже давно гангреной ползла трещина осознания: Майк предлагал ему сойти с ума вместе. И всё это Майк собственноручно похерил, когда решил играть в нормального человека. Он принёс слишком много несчастья и боли Уиллу, который никогда не заслуживал ничего плохого. Раньше всё было простым: взять Уилла за руку, обнять, увести с собой, говорить ему о том, как он дорожит им и их дружбой. Взросление оставило ужасный отпечаток на личности Майка. Он преодолевал гормональный всплеск и метался между нормальным обществом и Уиллом, каждый раз выбирая общество. Возможно, редко у подростка четырнадцати лет развита рефлексия на уровне сформированного человека, потому что иначе Майк не совершил бы столько глупостей, порывы которых давил долгие месяцы. Джойс приняла решение увезти всю семью в Калифорнию, что означало для Майка котлован из несбывшихся желаний и сожалений. Он сжирал себя чёрными мыслями несколько дней до отъезда, терзался до кровоточащих ран в душе, пока вся тьма не вырвалась из него в комнате Уилла. Пустой и безликой с той минуты, когда они переступили порог дома Байерсов в последний раз. — Ты же не найдёшь другую Партию? — Майк с щенячьей надеждой смотрел на изломанную улыбку на чужом лице. Уилл помотал голову и обнадеживающе ответил: — Это невозможно, Майк. Внутри расцвела фейерверком радость. Майк порывисто подошёл ближе и, не давая себе времени на отступление, положил ладони на узкие плечи. — Пообещай, что будешь звонить. Или хотя бы писать. Уилл быстро-быстро закивал. — Разумеется. Майк счастливо заулыбался, щёки заныли от привкуса сахара — кажется, будто мазнули светлыми надеждами. — Каникулы быстро наступят, — утешал, кажется, только себя Майк. — Уже скоро увидимся. — Приглядывай за Дастином и Лукасом, — Уилл неожиданно почти незаметно подмигнул — то ли глаз дернулся, то ли осознанно. — Всё будет хорошо. Майк понимал, что сейчас самое время отпустить Уилла и пойти прощаться с Оди. Но пальцы также крепко цеплялись за чужую футболку — намертво, не отцепите, даже не пытайтесь. Майку кровавыми кадрами мерещилось, будто Уилл исчезнет, едва он выйдет из комнаты, будто всё покроется сизым пеплом, а все воспоминания разобьются кривыми осколками, которые никто никогда не сможет склеить. — Уилл, я… Майк панически задышал — дальше только в пропасть, хотя и с неё он прыгал. Сейчас почему-то было страшнее. Однако, возможно, иного шанса не будет. — Я буду скучать. «Я безумно дорожу тобой». «Я безумно хочу быть рядом». «Я безумно запутался в том, что чувствую к тебе». — Я тоже, Майк, — Уилл сжал губы, как делал всегда, когда чувствовал слишком много. — До каникул? Он не сказал «пока». Не сказал что-то грустное или обвинительное, хотя мог и имел на это право после всех событий. Уилл всегда прощал ему любые отвратительные поступки и слова. Майк совсем потерялся в лабиринте собственного разума, когда маяком в кромешной тьме замаячило осознание: Уилл всегда будет на его стороне. Несмотря ни на что. — Прости меня за те слова. Уилл не озадачился и не задумался: понял сразу, поэтому плечи под руками Майка напряглись. — Ты же так не считаешь, поэтому всё хорошо, — голос Уилла заметно дрожал, а лицо исказила неясная эмоция: Майк лишь раз видел её на лицах взрослых — нечто среднее между ложью и убеждением. — Не считаю, — эхом повторил Майк. Уилл неловко кивнул и попытался выскользнуть из-под его рук. Майк не пустил. Это было выше его сил. Всё заканчивалось здесь и сейчас на почти год. Он был уверен, что всё множество раз поменяется, что Уилл в разлуке поймёт, какой Майк неблагодарный друг, который уж точно недостоин быть рядом. А дальше только пропасть. И ни намёка на землю. — Уилл, — с надломленным отчаянием позвал он. Светлые глаза посмотрели в душу, вывернули весь хрупкий мир Майка Уилера до каждого оголенного нерва, и следующий порыв ощущался как нужда в подтверждении, что он всё ещё рядом, и они расставались лишь на время — но никак не навсегда. Майк впился пальцами в плечи, большие уткнулись в острые ключицы, и он нервно, почти смазанно наклонился к бледному лицу. Поцелуй длился меньше мгновения — лишь невинное касание к чуть поджатым губам Уилла, что рефлекторно дернулся из подобия объятий. — Майк? — в севшем голосе плескалось огромное непонимание и отголоски болезненной печали. Майк не смог ответить ему. Он быстрым шагом вышел из комнаты и нашёл Оди. Достал ей этого медведя, чтобы просто чем-то заглушить ужас и вопли рационального голоса: ты всё испортил, ты только что сломал хрупкий мир и вашу дружбу, ты унизил Уилла и сбежал, не объяснившись. Оди что-то говорила про них. Майк сдерживал тошноту, когда понял, во что вляпался: Оди призналась ему в любви и поцеловала, а он не нашёл в себе сил всё закончить. Он солгал ей. И уничтожил всё с Уиллом. Когда машина Байерсов уехала, а сам Уилл мазнул по нему взглядом сломленного горем человека, Майк хотел разнести себя, зарыть в яму, измельчить свои кости и просто перестать существовать. Он обнял свою маму через пару минут, что делал катастрофически редко: порывался рассказать, исповедаться, разрыдаться, хотел заглушить в себе чувство злости и истерики. Не решился. Год тянулся мерзким бесконечным клубком. Лукас отдалился к баскетболистам, Макс справедливо отстранилась от них, Оди писала стабильно и много, Майк всё никак не мог дозвониться до них. Джойс занимала телефон дни и ночи. Майк бесился. Он так и не написал ни единой строчки Уиллу, узнавал всё от Оди, хотя её крохотных кусочков информации до ужаса не хватало. У Оди появились друзья, она весело проводила время, хорошо училась. Уилл? Уилл… где-то рядом. Был ли у него кто-то из друзей? Сблизился ли он с кем-то так же, как с их Партией? Майк ревниво сжимал зубы, когда в последний раз получил целый абзац в письме. Уилл рисовал кому-то картину. Возможно, девушке, которая ему нравилась. Уилл всегда рисовал для себя или для Майка. Что за девушка? Она так важна Уиллу, что он рисовал ради нее картину? Могла ли Оди ошибаться? Может, она просто предполагала? Уилл вряд ли сказал бы о такой важной вещи, он достаточно скрытный и жертвенный, чтобы обращать внимание на себя. Майк давно это понял, и это медленно разрушало всё тлеющее в агонии нутро. Майк, пылая убийственно мрачным лицом, пришёл в школу, с невероятной агрессией скомкав письмо и закинув его в открытый рюкзак. Математика мясорубкой ввинчивалась в кипящую голову, а сразу после неё он пронёсся в столовую, желая запить мерзкий иглистый ком в горле из сожаления и злости. Невозможность повлиять на события там, за сотни километров от Хоукинса, грызла и ломала, хватала за горло, душила и с особой жестокостью тыкала разбитым от тоски лицом в огромную лужу грязи — невысказанных слов, ошибок и бесконечного цикла вины. — Эй, чел, — Эдди поймал его в столовой, когда Майк щурился, разглядывая стакан. — На тебе лица нет. Майк механически кивнул. — Плохое утро. Лгать Эдди — добровольно подрезать сухожилия на ногах. Это бесполезно, бессмысленно и опасно. Эдди проницательный и умный человек, замечающий любую мелочь в людях. С такими лучше либо вообще не связываться, либо быть максимально честными. — Ты же скоро едешь к своей крале в Калифорнию, не? — Да, — пальцы невольно сомкнулись на стакане. Майк попытался расслабить их: здесь их столько раз роняли, что они обязательно лопнут даже от касания в неподходящий момент. — Послезавтра. Эдди приподнял брови. — Прости, чувак, но если я был бы девушкой, и мой парень встретил меня после года разлуки с таким лицом… — Я знаю, — перебил Майк. — Это плохо. Знаю. — Вы поругались, что ли? — продолжал допытываться Эдди с задумчивым выражением на лице. — Не переживай так, в вашем возрасте ругаться и мириться можно десять раз за день. — Это не то, Эдди, — не выдержал Майк и выскользнул из-под тяжёлой руки. Ему нужно личное пространство и желательно больше воздуха. — Мне нужно идти. Эдди секунду выглядел неосознающим, что происходит, после чего жёстче сомкнул пальцы на плече Майка. — Ну-ка, Уилер. Давай без истерики. И поставь ради бога стакан, что ты его так сжимаешь? — Хочу и сжимаю, — противно буркнул Майк, недовольно сморщив лоб. — Это не член, чтобы так напрягаться, — слова слетели с его губ буднично и вовсе не шокирующе. Для Эдди. Майк кашлянул и отвёл взгляд. К чёрту. Всё это — к чёрту. — Давно не виделись с ней, переживаю. Эдди сам вынул бокал из деревянных ладоней и наклонился, чтобы заглянуть в лицо, стянутое маской необузданной тревоги и паники. — Уж прости, но ты отвратительно лжёшь, друг. — Мне пора, — Майк смог проглотить иглу разочарования и дернулся из сильных рук. Эдди отпустил. Майк подумал, что отделался лёгким испугом. Но Эдди Мансон никогда не был простым человеком — Майк уже потом после смерти понял его получше. Тот диалог перед вылетом Майк крутил в беспокойных мыслях долгие месяцы, даже когда Байерсы в итоге оказались в их доме. — Дастин тут наболтал, — сказал ему Эдди, чуть улыбаясь, — что ты едешь не только к своей мадам. Майк закономерно промолчал. Он понимал, что та хрупкая дамба, выстроенная за несколько лет шаткого непринятия собственной личности, не смогла бы больше выдерживать тонны воды, если кто-то нашёл бы ту маленькую точку, в которой и пряталось всё существо Майка Уилера. — Был у вас в Партии некий Уилл. И Дастин сказал, что вы были очень и очень близки. Веко Майка задергалось от такой формулировки. Дастин вряд ли мог подобное сказать. Значит, Эдди либо всё понял сам, либо только подбирался к верному выводу. — Да, Уилл, — Майк не смог подавить кривую улыбку с дрожащими уголками губ. — Мы всегда очень хорошо дружили. Эдди заинтересованно склонил голову. В нём замелькало подтверждение того, о чём он думал всё время. — Не в обиду, Уилер, но ты при упоминании твоего друга улыбаешься, а при разговоре о девушке выглядишь так, будто она твой самый злейший враг. Майк замер. Его руки задрожали, а напуганные глаза вперились в пол. Если он так был очевиден с человеком, которого знает достаточно недолго, то как вообще объясняли всё это его друзья? Подавленность и эмоциональную отстранённость можно спихнуть на его тоску по Оди, но ведь и вправду он одинаково расцветал, едва речь заходила о Уилле и его жизни в Калифорнии. Лукас и Дастин ничего ему не говорили об этом. Разговоры заходили о том, играл ли Уилл в Подземелья и Драконы с новыми друзьями — есть ли они вообще у него? — и каждый раз Майк активно участвовал в обсуждении, боясь признаться себе в очевидном: он медленно, но верно движется в сторону сумасшествия, потому что его слова, действия и эмоции напоминали маниакальные приступы. — Знаю, что говорить об этом не хочешь, — Эдди хмыкнул и лениво тряхнул копной волос. — Но перестань хотя бы себя жрать. Эдди легко понял, что Майк тосковал по Уиллу, и из-за этого разрывался, ненавидел себя и пытался убедить всех вокруг, что всё это связано с Оди. Никак не с человеком, о котором он может слышать что-либо изредка из писем. А потом случился аэропорт. Майк думал, что Уилл не звонил и не писал ему, потому что всё ещё глубоко обижен на его поступок: импульсивный, не имеющий смысла и объяснения. Майк просто сбежал, сделал вид, что ничего не случилось, что он всё так же встречается и любит Оди, которую жестоко обманывал, которой изменил ещё год назад. Майк отвратителен. Он пылал в собственных грехах и не имел права как-либо касаться Уилла. Особенно поднимать эту тему и напоминать, что когда-то позволил себе протянуть холодные руки к человеку, чьи глаза горели миллионами звёзд надежды и радости. Уилл стоял позади с одухотворенным лицом — он широко, радостно улыбался, сиял и выглядел до ужаса счастливым. Словно давно простил и отпустил. Майк не смог даже обнять его. Неловко хлопнул по плечу, что-то пробормотал отвлекающее, чтобы не посмотреть в светлые глаза, чернеющие с каждым мгновением. Все краски схлынули с повзрослевшего любимого лица. Уилл нахмурился и опустошенно выдохнул. Анализируя спустя время все эти события, Майк приходил к выводу, что Уилл, возможно, действительно решил сделать вид, будто ничего не случилось. Если бы Майк тогда верно воспринял его сигнал, то всё сложилось бы по-другому. Но Майк вновь повёл себя глупо и мерзко. Игнорировал Уилла, хотя знал, что им обоим необходим разговор. Хотя бы просто объясниться. И извиниться. Майк не сделал ничего хорошего, продолжал накидывать на Уилла все косяки и ошибки, лишь бы не отвечать самому: нет, это не я плохой, это ты мне не писал. Нет, Уилл, я писал Оди, потому что она моя девушка. Нет, Уилл, мы просто друзья. И всегда ими были. И тот поцелуй ничего не значил, Уилл. Последнее Майк не сказал — вся умерщвленная совесть в тот момент воскресла, чтобы остановить его язык. У него был год, чтобы убедить себя в том, что поцелуй являлся ошибкой и эгоистичным желанием запечатлеть память о себе. Ужасно ревностно вклиниться в Уилла, чтобы он только думал и думал о нём, о них, не искал никого, не доверял больше никому, кроме Майка. Всё сломалось. Ещё тогда. И вот Майк здесь. С картиной в руках, которую изучал множество раз. Уилл сказал, что он — сердце. Вернее, это сказала Оди — картина от нее. Но Майку приятно думать, что Уилл всё же рисовал что-то для него, как и раньше, пусть и по просьбе девушки, с которой он расстался после раскола Хоукинса. Оди не глупая пустышка и не позволила о себя и дальше так бесцеремонно вытирать ноги, прикрываясь фальшивыми словами и верой в лучшее. А картина-то осталась. Майк предпочитал не думать, какую всё-таки Уилл нарисовал красоту той, о ком Оди упоминала. Они никогда не затрагивали эту тему. Да и многие другие — тоже. Майк пребывал в подвешенном состоянии после расставания: в первую очередь со стыдом и виной за многолетнюю ложь. Уилл не лез. Уилл вообще пытался скрепить их шаткие отношения, так что Майк сделал довольно болезненный вывод: возможно, Уилл так боялся повторения нечто подобного перед их отъездом, что всеми силами убеждал Майка в том, что ему нужна, катастрофически необходима Оди — и это правильно: так говорило общество, так считали друзья, родители и все вокруг. Майк не мог больше притворяться. Да и с Оди вышло всё ужасно. Он забрал её время и возможность реализации собственного потенциала, пока мотал на качелях, думая, что необязательно разговаривать в отношениях, когда есть физический контакт — и Майк считал, что он проще и понятнее. С Уиллом всё оказалось куда сложнее. Они давно перестали говорить друг с другом, а поцелуй и вовсе разрушил их связь. Майк выдохнул и ласково провёл пальцем по картине, по своему персонажу, по персонажу Уилла. Всё было нарисовано так детально, с огромной любовью. Майк аккуратно сложил картину и убрал. Байерсы жили с ними почти полтора года. За это время можно было бы что-то придумать. Восстановить хотя бы дружбу с Уиллом, а не молниеносные переглядки и неловкие столкновения в ванной. Майк настаивал, чтобы Уилл жил с ним в одной комнате. Это решило бы много вопросов. У него был бы отличный шанс не дать себе отвертеться и отступить, если бы он захотел поговорить с Уиллом. Мама запретила. Мама словно в воду глядела и подозревала. Майк скрипел зубами и долгое время необоснованно злился. Он просто недостоин ничего хорошего в жизни: ни понимания, ни признания, ни сострадания. Майк отравил жизнь Оди, разрушил Уилла, который всегда с тоской смотрел на него восемнадцать месяцев, а теперь продолжал и продолжал доводить всех вокруг, надавливая на своё «я», чтобы оно замолкло, зашило рот грязными нитями и больше не смело вякать. Всё можно было бы решить, если бы Майк однажды переборол свою трусость и наконец-то взял ответственность: за поцелуй, за причинённые страдания, за поведение. За всё, что задело Уилла. Но он молчал. Бегал вокруг Уилла, охранял его от внешних воздействий, которые могли нанести вред, — хотя именно он всегда и являлся этим внешним воздействием, — и думал, что в этом и будет состоять жизнь. Потом столько всего разом случилось, что Майк и не надеялся разобраться. Появилась Робин. И Майк вспомнил. Вспомнил слова Оди, звучащие зловещим эхом из периода Калифорнии, когда она рассказывала про загадочную девушку и картину. Вспомнил их ссору. Поцелуй. Уилл никогда не говорил, что влюблён. Не давал намёков, не хвастался какими-то достижениями, и Майк наивно поверил, что так будет всегда. Уилл останется с ним рядом, всё такой же молчаливый и явно скрывающий тёмную бездну, которую Майк вырыл в их четырнадцать. Майк клинический идиот, если действительно понадеялся на такой удачный, эгоистичный расклад: Уилл подле без любовного интереса, а Майк рядом, сводящий с ума неопределенностью и молчанием. Робин не похожа на знакомых девушек. Кроме Макс, конечно. Майк скучал по ней. Хотел бы обнять её и рассказать всё-всё, чтобы она возмущённо кричала и называл его придурком — абсолютно заслуженно и терапевтично. Робин утаскивала Уилла за собой, шепталась с ним, хихикала. Майк наблюдал за этим долгое время. Тело агрессивно чесалось, едва он видел их вдалеке, улыбающихся и беззаботных. Уилл последний раз так улыбался ему в аэропорту, но и тут Майк выдрал с корнем всё, желая казаться нормальным. Майк сам сжёг мосты между ними, хотя им они никогда и не требовались — бездны-то не существовало: были лишь они напротив друг друга с открытыми сердцами, без лжи, тайн, поцелуя в четырнадцать, аэропорта с отвратительной фальшью и касанием, достойного незнакомца, без криков, сжигающего внутренности яда ненависти к себе и обществу, которое сказало Майку, что он должен жить как надо. У них всё было когда-то. А теперь нет ничего, кроме неловкости, ревности и чёрного гнева внутри Майка, с которым он не справлялся: чаша с той самой гангреной сбоку давно опустошена и иссохла. Майк пытался быть правильным. И потерпел сокрушительное поражение. И вот он сидел здесь, рядом с Лукасом и Дастином, в комнате присутствовало ещё так много человек, а в центре располагался Уилл. Уилл, который спас его от демогоргона. Уилл, которого он обнимал до боли крепко, наплевав на все свои устои и тщательно выстроенную за полтора года стену. Уилл, который цеплялся за него и лихорадочно шептал «Майк…». Его солнечный, любимый Уилл. Сейчас он плакал, не пытался вытирать слёзы, говорил и говорил, выглядел сломленным, подавленным. Его исповедь звучала криком, и каждое слово смыкало множество рук на шее Майка. Это его вина. Его вина, что Уиллу не нравятся девочки. Если бы он тогда не поцеловал его, всё было бы по-другому. Уилл бы не сломался. Уилл бы жил как обычно. Майк не сразу осознал, что его глаза предательски намокли, что ресницы слиплись от влаги. Он сидел истуканом, пока Лукас и Дастин крепко обнимали Уилла, пока Джойс и Джонатан сжимали его, пока Робин со слезами на щеках смотрела на них — гордо, по-сестрински, тепло и радостно, словно это происходило с ней. Майк обнял всех вместе, боясь коснуться даже пальца Уилла. Он продолжал плакать, истерически всхлипывая, всё накопленное годами напряжение и страхи отпускали — Майку не нужно крутить ржавыми шестерёнками в голове, чтобы понять случившееся. Пространство меркло, вина топила в глубоком озере, зарывала в топкий ил, утыкала лицом в мерзкие холодные водоросли, чтобы он больше никогда не смог всплыть. Майк смотрел, как Уилл обнимал Макс, а внутри рушилось что-то посильнее, чем годы бессмысленной борьбы с собой и попытки угодить обществу, которому всегда было наплевать на него. Уилла приняли все — вот оно, это общество, ради которого Майк должен был жить, а не те безликие люди за окном. Им никогда не было дела до Майка Уилера. Но почему-то Майку Уилеру было дело до него. Навязчивой трелью гремели мысли о признании Уилла, о его симпатии к человеку, которого он, кажется, назвал Тэмми. И Майк точно сошёл с ума, раз подумал, что в нынешних обстоятельствах у него ещё остались силы беситься и ревновать. Он грязный, отвратительный и мерзкий, раз продолжал быть эгоистичной тварью, считая, что Уилл не может иметь кого-то духовно близкого, не может быть влюбленным в кого-то другого. Майк хотел, чтобы Уилл любил его. Как Майк любил Уилла. Однако всё уже давно было испорчено и уничтожено. Круг вновь зациклился. Майк опять пришёл к саморазрушению и глубокой ненависти к себе. У них всего ночь перед тем, как залезть в Изнанку. Жалкие пять часов. Если Майк сейчас же не попытается распутать огромнейший ком недоверия, лжи и молчания, который формировался и рос много лет, то он не сделает это уже никогда. Обратной дороги нет. И не будет. Майк знал, что плана хуже не придумать — ну только план Хоппера, разве что, — поэтому он достаточно красноречиво захлопнул дверь в комнату, заметив, что Уилл сидел один. Уилл, с красными глазами и пустым лицом, подскочил. Он вначале с ужасом посмотрел на Майка, а потом на окружающую обстановку. Да, теперь они одни. Наконец-то одни. — Уилл. Уилл сжал губы и молчаливо отодвинулся, уступая место. Майк присел, не прекращая пожирать чёрным взглядом напряжённого Уилла. — Всё это… я… — Да, Майк. Всё это правда. Господи. Майк тяжело вдохнул, не чувствуя под ногами опоры. Голени превратились в кусок желе, а руки заледенели от ударившего адреналина. — Я действительно люблю парней, — чуть тише прозвучала фраза, чем его «я не люблю девочек». — Больше мне сказать нечего. Теперь очередь за Майком. Это был намёк — прямой, как рельсы, прозрачный, словно самая чистая вода во льдах севера. Майк сглотнул и рискнул найти взглядом измождённое лицо: синяки тянулись тенями по щекам, опоясывали веки, губы подрагивали, а сами светлые глаза сейчас тусклыми углями смотрели в пустоту — куда-то за плечо Майка, но только не на него. — Уилл, — Майк прикусил изнутри щёку. Ему хотелось сказать так много, и он совершенно не знал, с чего начать. — Я так виноват перед тобой. Уилл сложил руки в замок и ощутимо сжал их — суставы выступили из кожи, костяшки побелели. Майк мельком заметил эти ладони, на которые когда-то клал свою руку и обещал сойти с ума вместе. Они так давно не касались друг друга. Как обычно. По-человечески, без примеси бреда, сидящего в Майке. Он не нуждался в тактильности и контакте, будничных прикосновений хватало сполна, но при Уилле из чернеющей впадины, живущей в голове Майка, поднимался жуткий голод. Уилла хотелось обнимать, сжимать, кусать, целовать, тискать и не отпускать. Уилла хотелось любить. И это проще, чем Майк представлял. — Если бы я тогда не… не… — Поцеловал меня, — закончил Уилл с лихорадочным румянцем. — Я знаю, Майк. — …то ничего этого не было бы, — хрипло договорил он, наклонившись ближе. — Ты бы любил девочек. Уилл покосился на него со смесью удивления и какой-то неловкости. Он пару мгновений гипнотизировал белое лицо Майка, прежде чем прикрыть глаза и глубоко выдохнуть для сохранения самообладания. — Ты считаешь, что, если бы не поцеловал меня тогда, то я бы любил девушек? И не полюбил бы парней? — осторожно уточнил Уилл. В нём ощутимо зрела давно позабытая эмоция гнева. Майк редко сталкивался с ней, только в самых критичных ситуациях, однако именно в эту минуту, похоже, точка кипения позволила взорваться всему мнимому спокойствию. — Ты все эти годы думал об этом, да? — Конечно, думал, — мгновенно кивнул Майк. — Господи, Уилл, я испортил тебя, я… — Майк, — прервал Уилл, прислонив к лицу дрожащую ладонь. — Это не так работает. Нельзя испортить человека из-за поцелуя. — Но ты же явно никогда не думал о парнях до нашего поцелуя, — на предпоследних словах голос сломался, и Майк едва не задохнулся в сухом кашле. Уилл почему-то промолчал. Майк прав, да? Удушливая волна жара прокатилась по спине, добралась до затылка и расползалась кляксой по шее. — Кто такой Тэмми? — ревнивые отголоски затопили всю фразу, заставили захлебнуться даже Майка. Уилл озадачился ещё сильнее. Он то открывал рот, то закрывал, и дикая растерянность легла тенью на все уставшие черты худого лица. — Майк, давай не будем. — Почему, Уилл? — не сдержался Майк, повышая голос. Он резво развернулся, ударился своими коленями о чужие, понимая, что теперь точно не сможет закрыть глаза на происходящее и сбежать, как тогда. Уилл охнул и попытался отодвинуться. Майка одолело красное отчаяние — марево затекло в белки глаз, поползло в зрачки, перед глазами ничего не было, кроме Уилла с мокрыми ресницами, отчаявшегося и сломленного грузом, что он пронес сквозь года. — Потому что ты поцеловал меня тогда, — Уилл тоже не выдержал и обернулся полностью. — А потом молча сбежал. В аэропорту ты не обнял меня! Ты не писал мне, не звонил, игнорировал после! Что ты хочешь услышать сейчас от меня? Мне нечего сказать, кроме того, что я уже сказал другим. — Уилл, я… — Просто прекрати, хорошо? — Уилл хлопнул себя по коленям, собираясь подняться. Майк заметался взглядом по пустой комнате, не понимая, что ему делать теперь. Разговор должен был решить многолетнюю недосказанность, хотя бы просто на шаг приблизить их к искренности перед друг другом. А по итогу Майк всё испортил. — Уилл, пожалуйста, выслушай меня. Уилл — его и вправду всепрощающий, мягкий Уилл — послушно остановился и утвердительно качнул головой. Майк знал, что надо говорить от всего сердца, неумело, абсурдно, несвязно — главное сказать, донести свою мысль, вновь завоевать доверие Уилла, которое он истратил ещё давно. — Я поцеловал тебя и сбежал, потому что боялся. Я убеждал себя в какой-то нормальности, я думал, что в мире парни всегда любят девушек, — и это правильно, так заложено людьми. Но я ошибался. Все эти годы я ошибался. Я поцеловал тебя, потому что действительно хотел. И для себя я никогда не жалел об этом. Я жалел только о том, что испортил тебя и твою жизнь. Я никогда не желал тебе зла. И, вопреки этому, причинял его. Из раза в раз. Уилл, — Майк смазанным движением вытер влажные уголки глаз. — Я знаю, что просить прощения поздно — и оно никогда не искупит того, что я натворил. Но я действительно раскаиваюсь за всё, что сделал. Я не хотел. Я дорожу тобой, хотя после всего мои слова слишком пустые и ненастоящие. Уилл пораженно распахнул большие глаза. Он то ли болезненно улыбался, судя по излому бровей и дрожащим губам, то ли держался от рыданий. — Тэмми — это она. Майк отныне вообще ничего не понимал. Прежде чем закономерный вопрос вырвался, Уилл пояснил: — Это просто сравнение. Никакой Тэмми в моей жизни не было. И не будет. Я солгал, Майк. — В чём ты солгал? Уилл нерешительно положил ладонь на ледяную руку Майка. Короткий ток пробежался вдоль кожи, и он рефлекторно сжал такие же ледяные пальцы. — Человек, в которого я влюблён, никогда не был Тэмми. Он всегда был гораздо бо́льшим. — Уилл прикрыл слезящиеся глаза. — Ты был гораздо бо́льшим, Майк. Ты. Пазл щёлкнул, детали сами встали на место. Потолок и стены схлопнулись, но мир не рухнул. Рухнуло только тяжёлое, неподъемное отчаяние, выросшее до космических размеров. Коллапс, достигший скомканных мыслей, на долгие секунды избавил от тревожных щебетаний и мерзкого шёпота. Майк увидел мир ярче, чётче, звуки обострились, дыхание замедлилось, и всё, что он знал и чувствовал, было вкусом свободы. Майк удивлённо прислушался к своему сердцебиению — оно выровнялось, а безмятежность достигла каждого уголка деревянного тела. Майк сморгнул слёзы и без страха потянулся вперёд, закинул руки на широкие плечи и крепко вжал дрожащего Уилла в себя. Уилл тут же обвил его шею, не сомневаясь ни секунды. — Прости за все эти годы, — прошептал Майк ему в плечо. — Я столько натворил. Прости. — Майк, — Уилл гладил его затылок, путался в волосах, в жестах прослеживалось паническое неверие. — Майк. — Ближе тебя у меня никого нет. Ты единственный, кому я доверял полностью, единственный, кто знает обо мне всё, единственный, кого я любил и люблю. По-настоящему. Всегда. Абсолютно всегда, Уилл. Прости, что мне понадобилось так много времени. Уилл шмыгнул носом и отстранился. Их заплаканные лица исказили робкие, но счастливые улыбки. Майк потянулся первым, обнял чашей из ладоней горящее мокрое лицо, и наконец-то спустя долгие два года поцеловал Уилла — как и должен был сделать это ещё давно, без сожалений, сомнений и урагана ненавистных навязанных обществом правил. Уилл впутал пальцы во взъерошенные черные волосы, потянул ближе, вжался носом в нос, совсем неумело — очаровательно, горячо. Майк улыбнулся ему в губы и игриво прикусил нижнюю, прежде чем отстраниться. Уилл облизнул их и, не выдержав пристального внимания, спрятал ярко-алое лицо в плече Майка. — Ничего не говори, — умоляюще попросил он и тихо засмеялся. — Иначе я умру. — Не умрёшь, — пообещал Майк, не пытаясь контролировать нелепую, больше глупую ухмылку. — Не теперь. Майк знал, что отныне в нём билась с ярким светом надежда, и силы бороться против Векны возросли в тысячи раз. Уилл безмятежно утыкался в него, Майк обнимал своего единственного любимого за всю жизнь человека и думал, что весь мир принадлежит им двоим. Впрочем, оно так и было. Всегда.