Рождённая реальность

Воздух в Зале заседаний Совета национальной безопасности и обороны Украины (СНБО) был тяжёлым, но не от предгрозового напряжения, а от кондиционированного холода, запаха старого дерева дорогой мебели, дорогих чернил и скрытой, леденящей паники. Огромный овальный стол из полированного тёмного дуба отражал лица пятнадцати собравшихся - самых влиятельных людей страны в вопросах армии, разведки, науки и политики. Напротив каждого лежали плотные папки с грифом "Совершенно секретно. Особой важности". На огромном экране за спиной председательствующего мерцала карта юга Украины с одним, чудовищно искажённым пятном в районе Первомайска, окружённым концентрическими кругами зон отчуждения. За окнами, за бронированными стёклами, Киев жил своей жизнью: светилось солнце, текёл Днепр, гудели пробки - нормальность, которая из этого зала казалась уже нелепой и хрупкой, как стеклянная безделушка. Председатель, человек с лицом, изборождённым не годами, а неделями бессонных ночей и неподъёмных решений, обвёл собрание усталым, но острым взглядом. Микрофон перед ним с тихим шипом включился. - Пане і пані, шановні колеги, - его голос, обычно уверенный и звучный, сегодня был приглушённым, сдавленным. - Ми зібралися на повторне, екстрене засідання через один-єдиний пункт порядку денного. Питання, яке не має прецедентів в історії нашої держави та, сумніваюся, у світовій. Об'єкт, який оперативники та ЗМІ вже окрестили "Тревожником". Он сделал паузу, дав каждому ощутить вес этого слова. - За останні кілька діб ця… сутність, феномен, агресія - я не знаю, як це називати, - не просто завдала збитків. Вона здійснила акт повного, тотального знищення. Сотні жителів Миколаївської області загинули. Ще сотні - зникли безвісти. Але цифри - це не головне. Головне - масштаб руйнування матеріальної, екологічної та, я підозрюю, фізичної реальності в епіцентрі. Зона зараження, якщо це можна так назвати, розширюється. Наше перше засідання… - он с горечью махнул рукой, - закінчилося лише списком пропозицій, які виявилися марними. Сьогодні ми не маємо права на риторику. Нам потрібне рішення. Конкретне, здійсненне та радикальне. Починаємо. Первой поднялась министр обороны, её мундир был безупречен, но тени под глазами выдавали состояние фронта, о котором не пишут в сводках. - Ситуація на місці катастрофічна, - начала она без преамбулы. - Усі стандартні та навіть тактичні засоби ураження, включно з авіаційними бомбардуваннями та артилерією великої потужності, мають тимчасовий або мінімальний ефект. Об'єкт демонструє здатність до регенерації та адаптації. Бойові втрати серед особового складу - значні. Ми тримаємо зовнішнє кільце, але це питання часу, коли він… воно… вирветься. Якщо він рушить на Миколаїв або Одесу… - Она не договорила, но в зале все и так поняли. - А які дані від науковців? - резко спросил глава Службы безопасности, перебивая тяжёлое молчание. - Що це взагалі таке? Біологічна зброя? Позаземне? Можливо, якийсь експеримент, що вийшов з-під контролю? Без розуміння природи ми стріляємо в темряві! За этим последовала словесная перепалка. Научный советник, нервно поправляя очки, твердил о "нарушении известных законов физики", "аномалиях в спектральном анализе" и "невозможности взять пробу". Представитель МИДа говорил о "катастрофическом имиджевом ущербе" и "необходимости координировать действия с международными партнёрами, не вызывая паники". Экономист мрачно подсчитывал уже понесённые убытки и рисовал апокалиптические прогнозы на случай, если угроза распространится на сельскохозяйственные регионы или портовую инфраструктуру. - Партнери?! - взорвался один из генералов, ударив кулаком по столу, отчего задребезжали стаканы с водой. - Які партнери? Вони дивляться на нас, як на полігон для своїх спостережень! НАТО посилає "технічних радників", а не зброю, яка може щось зробити! Це наша земля горить, а не їхня! - А ви пропонуєте оголосити війну фантому? - саркастично парировал дипломат. - Може, ще ультиматум пред'явимо? Атмосфера накалялась. Обвинения в бездействии летели в адрес учёных, военных упрекали в безынициативности, политики перекладывали ответственность. Казалось, заседание снова уходит в тупик бесконечных дискуссий. Именно в этот момент слово взял человек, до сих пор молча сидевший в тени, - советник по стратегическим вопросам, бывший командующий, человек с репутацией "Ястреба" и прагматика до мозга костей. Его голос был тихим, но таким леденящим, что все сразу замолчали. - Ви всі говорите про те, як бити, - произнёс он, медленно обводя взглядом присутствующих. - Але мета стрільби - не бити. Мета - знищити. Повністю. Без залишку. Щоб від цієї… рани на карті не залишилося навіть спогаду. Он сделал паузу, впитывая повисшую тишину. - Ми програємо звичайну війну. Тому потрібна незвичайна відповідь. Звичайна артилерія не працює. Значить, потрібна надзвичайна. Потрібно застосувати засіб гарантованого, тотального ураження в епіцентрі. Засіб, який знищить не лише цю штуку, а й усе в радіусі, перепалить землю, повітря і, можливо, навіть простір там. Терміново розглянути варіант із застосуванням тактичного термоядерного заряду малої потужності. В зале ахнули. Кто-то вскочил с места. - Ви божевільний! Це ж ядерна зброя! На власній території! - Це неможливо політично! Нас з'їдять живцем! Нас виключать з усіх організацій! - А радіація? Зараження на сотні років! Советник холодно выслушал возражения. - Політично неможливо? - переспросил он. - А що буде політично можливо, коли ця твар піде на мільйонне місто? Коли по телебаченню покажуть, як вона ковтає Хрещатик? Радіація? Вона локалізована. Епіцентр випарується. А оці… аномалії, які вчені не можуть пояснити, - вони назавжди залишаться тут? І щодо населення… - Его голос стал ещё тише. - Згідно з останніми звітами, проведена евакуація була тотальною. Всі, хто міг і хотів вижити, - виїхали. Ті, хто залишився… - он развёл руками, - є або неіснуючими за даними, або добровільними самогубцями. Ми не можемо ризикувати мільйонами заради примарної надії знайти там ще живих. Наш обов'язок - захистити мільйони. Навіть якщо для цього потрібно принести в жертву кілька квадратних кілометрів, які вже є кладовищем. Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением проектора. Председатель, бледный, сжав пальцы в замок, смотрел в стол. Страшная, циничная логика этого предложения висела в воздухе, отравляя его. Это был не план спасения, а план стерилизации раны раскалённым железом. Наконец председатель поднял голову. - Запропонований… варіант, - он с трудом выговорил слово, - є надзвичайно радикальним. Він потребує не лише схвалення цієї ради, але й санкції Верховного Головнокомандувача. А також… неймовірних ресурсів та розкриття можливостей, про які ми публічно не говоримо. Це рішення останньої інстанції. Але… - Он тяжко вздохнул. - Але ми повинні його розглянути. Серйозно. Разом з усіма альтернативами, якщо вони ще є. Пропоную створити робочу групу для моделювання наслідків такого кроку - військових, екологічних, політичних. Засідання вважаю тимчасово закритим. Наступне - завтра, о 08:00. Маємо 24 години на пошук чуда. Якщо його не буде… — Он не договорил, просто встал, и его усталая, согбенная фигура вышла из зала, оставив пятнадцать человек в оцепенении перед страшной дилеммой: искать это невозможное "чудо" или начинать готовить мир к тому, что Украина, чтобы выжить, будет вынуждена применить самое страшное оружие на своей собственной земле, превратив один апокалипсис в другой, возможно, ещё более чудовищный.

***

Заброшенная гостиница "Дружба", стоявшая когда-то на выезде из соседнего посёлка, встречала их не просто тишиной, а всепоглощающей, плотной немотой. Воздух в вестибюле пах пылью, разложившимся ковролином и сыростью, пробивавшейся с первого этажа. Разбитые стеклянные двери валялись на полу осколками, сверкающими в тусклом свете, пробивавшемся сквозь заколоченные фанерой окна. На стене за стойкой администратора, укутанной паутиной, висел пыльный ключ-доска с номерами, некоторые из крючков пустовали - ключи забрали последние постояльцы, может, десять лет назад. Вишнюля, её розовая футболка ярким пятном маячила в полумраке, шла впереди с видом гида на экскурсии. Джефф молча следовал за ней, его присутствие ощущалось как холодная тень. Сущность-Катя, с её размытым, слизевым лицом, двигалась чуть сбоку, её булькающее дыхание было единственным звуком, кроме их шагов. А Дашу, всё ещё дрожащую от полёта в живой руке Организма, Катя почти несла, обхватив за плечи — нежно, но неотвратимо. - Ну вот, - сладко пропела Вишнюля, обводя рукой мрачное пространство. - Чувствуешь, солнышко? Уже не сарай. Уже почти дом. Нам нужно выбрать тебе самую лучшую комнату. Самую красивую! Они поднялись по лестнице, ступени которой скрипели под ногами, угрожая провалиться. Второй этаж был длинным, тёмным коридором с рядами одинаковых, покосившихся дверей. Некоторые были распахнуты, и из них веяло плесенью и запустением. Вишнюля методично открывала одну за другой, заглядывая внутрь и фыркая. - Ой, нет, здесь какие-то дикие рисунки… Вандалы! - она говорила о граффити, покрывавших стены в одной из комнат. - Слишком темно… Сыро… - оценивала она другую. Джефф молчал, лишь его глаза, пустые и всевидящие, скользили по стенам, будто сканируя на угрозы. Катя булькала что-то невнятное в ответ на замечания Вишнюли. Наконец, в самом конце коридора, у окна, из которого открывался жутковатый вид на дымящиеся руины посёлка и неподвижную, гигантскую тушу Организма, расположившегося на пустыре рядом, Вишнюля открыла дверь с номером "221". И замерла с преувеличенным восхищением. - О-о-о! - воскликнула она. - Идеально! Номер действительно был лучшим из худших. Граффити на стенах здесь почти отсутствовали - лишь пара неразборчивых надписей у двери. Обои, некогда цвета топлёного молока, местами отклеились и обвисли лохмотьями, но не были испещрены похабными рисунками. Огромное окно с треснувшим, но целым стеклом пропускало пепельный свет. В комнате стояли сломанная тумбочка, перевёрнутый стул и голый матрас на металлической кроватной раме, пятнами неизвестного происхождения. На полу лежал слой пыли, окурков, битого стекла и старых газет, пожелтевших от времени. - Видишь? Просторно! Светло! И вид… просто потрясающий! - Вишнюля подвела Дашу к окну, с энтузиазмом указывая на апокалиптический пейзаж. - Весь наш новый мир как на ладони! Даша молчала. Её взгляд скользнул по грязи, по матрасу, по виду на разруху. После сарая это казалось почти роскошью. Здесь были стены. Крыша. Окно. Здесь не капала вода с прогнившей крыши и не скреблись крысы в углу. - Давайте обустроимся! - скомандовала Вишнюля с игривой энергией, которой было не место в этом мёртвом доме. - Джефф, помоги убрать этот хлам в угол. Катя, солнышко, посмотри, может, в бывшей столовой на первом этаже найдётся что-нибудь… не испорченное. Консервы, может, вода в бутылках. Сущности зашевелились с пугающей эффективностью. Джефф молча, с нечеловеческой силой, сгрёб груду мусора в угол одним движением, как будто подметал пыль. Его движения были резкими, экономными. Катя выскользнула из комнаты, её шаги по коридору почти не были слышны. Вишнюля же, сцепив руки за спиной, наблюдала, как Даша осторожно садится на край матраса, ощупывая его пружины. Через некоторое время Катя вернулась. В её руках, покрытых той же слизью, она несла несколько помятых жестяных банок без этикеток (их содержимое было загадкой), пачку сухарей в потрёпанной целлофановой упаковке и две пластиковые бутылки с мутноватой, но, судя по всему, питьевой водой. Она молча сложила это на тумбочку, будто оставляя подношение. Вишнюля подошла к матрасу и с театральным вздохом сняла с себя свою розовую куртку. - Вот, - сказала она, набрасывая её поверх матраса, как покрывало. - Теперь будет мягче. Не совсем чисто, конечно, но мы потом найдём что-нибудь получше. Главное - ты теперь в безопасности. Дома. "Дома". Это слово снова прозвучало в тишине комнаты. Даша кивнула, не в силах говорить. Её руки потянулись к бутылке с водой. Она открутила крышку и сделала несколько долгих глотков. Вода была тёплой, отдавала пластиком, но она утолила жажду лучше, чем та странная слизь и "вишнёвый сок". Затем она, не глядя, открыла одну из банок. Внутри оказалась тёмная фасоль в томатном соусе. Она стала есть её пальцами, быстро, жадно, не обращая внимания на вкус. Это была еда. Не печенье, не жидкость из монстра, а нормальная, пусть и старая, еда в банке. В этот момент, с полным желудком, относительно чистой водой и крышей над головой, она почувствовала что-то, отдалённо напоминающее облегчение. Пусть мир за окном был мёртв, пусть эти существа вокруг были страшными и чужими, но в этой комнате она могла просто сидеть. И это было больше, чем она имела последние несколько дней. - Теперь отдохни, - мягко сказала Вишнюля, поглаживая её по волосам. - Мы оставим тебя одну. Ты в безопасности. Если что - мы будем рядом. - Она кивнула другим сущностям, и все трое, как по команде, вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Щёлк замка прозвучал оглушительно в тишине. Даша сидела одна. Гул в ушах от выстрелов и рёва Организма постепенно стихал, сменяясь звенящей, давящей тишиной заброшенной гостиницы. Она оглядела свою "новую комнату". Куртка Вишнюли на матрасе. Банки с едой. Вид на конец света из окна. Время в комнате растеклось, вязкое и липкое, как та сама слизь Организма. Сначала Даша просто сидела на матрасе, скрестив ноги, и смотрела на кружащиеся в луче света от пролома пылинки. Каждая из них была крошечным миром, пойманным в ловушку этой комнаты, как и она сама. Её пальцы начали бесцельно теребить край розовой куртки Вишнюли, ощущая шершавую ткань и холодную молнию. Она разглаживала складки, потом снова сминала ткань, пытаясь придать этому куску материи хоть какую-то форму, смысл. Потом она встала и подошла к тумбочке. Банки с фасолью стояли ровным рядом, как солдаты. Она взяла одну, потрясла её, прислушалась к глухому шуршанию бобов внутри. Поставила на место. Взяла другую. Прочитала стёршуюся этикетку, на которой угадывались лишь отдельные буквы: "…рная… в тома…". Она выстроила банки в пирамиду. Она уронила пирамиду. Звяканье жести гулко отозвалось в тишине. Она замерла, прислушиваясь, не побежали ли шаги по коридору. Ничего. Только её собственное дыхание. Она подошла к пролому в стене, осторожно, чтобы не порезаться об острые края бетона и арматуры. Протянула руку и коснулась шершавой, тёплой поверхности. Отколола маленький кусочек штукатурки, растерла его между пальцами в мелкую белую пыль, которая осыпалась вниз, в темноту соседней комнаты или на улицу. Она начала выводить пальцем на пыльном подоконнике простые фигуры - круг, квадрат, домик с трубой. Домик стёрла резким движением ладони. Она нашла на полу осколок разбитой плитки, синего цвета, и долго разглядывала его, ловя на нём отсветы. Потом попробовала поцарапать им стену, оставляя бледные, неровные линии. Это занятие быстро наскучило. Её ноги сами понесли её по периметру комнаты. Она обошла её раз, другой, третий, считая шаги. Двадцать шагов от двери до окна. Пятнадцать - от окна до угла с грудой мусора. Она пыталась вспомнить стихотворение, которое учила в школе, но в голове крутилась только бессвязная обрывочная строчка про "білу акацію". Она начала напевать её себе под нос, тихо-тихо, но её собственный голос, хриплый и неуверенный, прозвучал так чуждо в этой тишине, что она тут же замолчала. Жажда снова дала о себе знать. Она отпила из бутылки, но вода теперь казалась слишком тёплой и противной. Голод тоже подкрадывался, но мысль о холодной, липкой фасоли вызывала лёгкую тошноту. Вместо этого она открыла пачку сухарей. Они были почти безвкусными, рассыпались во рту пылью. Она ела медленно, растягивая процесс, разламывая каждый сухарик на крошечные кусочки, прежде чем положить его в рот. Это заняло добрых полчаса. Усталость, накопившаяся за дни кошмара, начала брать своё. Но сон был страшен. Сон - это потеря контроля, это сны, в которых может вернуться всё: и мама, и старый дом, и школа, а потом - резкое, болезненное пробуждение в этой реальности. Она боролась со сном. Села на пол, прислонилась спиной к кровати и начала с силой тереть глаза кулаками, пока перед ними не поплыли разноцветные круги. Потом встала и сделала несколько неуклюжих, детских упражнений - наклонилась, пытаясь достать пальцами до носков (не дотянулась), помахала руками. Её тело, слабое от недоедания и стресса, быстро запротестовало. В конечном итоге, все занятия иссякли. Все идеи закончились. Оставалась только бесконечная, давящая пустота комнаты и гулкое молчание мира за её пределами. Она устало плетью опустилась на матрас. Сначала сидела, потом медленно, как под грузом, сползла на бок, подтянув колени к груди. Она уставилась в потолок, покрытый паутиной и трещинами, похожими на карту неизвестных земель. Её дыхание выровнялось. Время окончательно потеряло смысл. Она просто лежала, позволяя тяжести век навалиться на глаза, погружаясь в состояние не сна, а некоего оцепенения, где мыслей почти не было, только смутное, тягучее ощущение ожидания чего-то, чего она не могла назвать, но что неизбежно должно было прийти из-за этой двери, из этого пролома, из этой тишины. И тут, в этой первой за долгое время относительной безопасности, мысли, которые она отчаянно гнала, начали пробиваться сквозь онемение. Сначала робко, потом всё настойчивее. "Мама… - подумала она, глядя на свои грязные руки. - Мама Олена. Вона казала, що не можна йти з незнайомими. А я… я пішла. Вона казала, щоб я завжди була обережною…" Она посмотрела на дверь, за которой только что были они. "Катя… справжня Катя… Вона б так не дивилася. Вона б кричала, плакала, ховалася. Вона б не дала мені пити оцю… річ. Вона б не сміялася, коли все горіло". Образ настоящей Кати, испуганной и живой в дверном проёме её старого дома, встал перед глазами, такой яркий, что перекрыл видение существа со слизью вместо лица. "А Вішнюля… - Даша сжала кулаки. - Вона… вона занадто щаслива. Завжди. Навіть коли… коли все гине. Навіщо? Мама Олена ніколи не була такою. Вона втомлювалася, сердилася, плакала. А ця… вона як лялька. Як у мультику". Она поднялась и подошла к окну, вглядываясь в неподвижную громаду Организма. "І це… Це не дім. Це чудовисько. Воно вбивало людей. Воно знищило все. А вони… вони з ним. Вони з нього вийшли. Вони… частина його". Кусочки мозаики, ужасной и неопровержимой, начали складываться в её сознании, ещё детском, но отточенном страхом и инстинктом выживания. "Вони не справжні. Вони не люди. Вони щось інше. Вони прийшли, коли з'явилося це чудовисько. Вони знають, що воно робить. І вони… вони мене тримають тут. Не тому, що хочуть добра. Тому що… я їм потрібна. Для чогось". Мысль была настолько чудовищной, что её сердце заколотилось, сжимаясь от нового, чистого страха - страха не перед разрушением, а перед обманом. Она не была спасена. Её взяли в плен. Плен чудовищ, которые носили маски её знакомых. - Ні… - прошептала она вслух, отступая от окна. - Ні, ні, ні… Це неправда. Вони ж… вони ж казали… дім… нова мама… Но чем больше она пыталась убедить себя, тем яснее становилась страшная правда. Их улыбки были пустыми. Их забота - механической. Их смех над руинами - кощунственным. Она была одна. Совершенно одна среди существ, пришедших из самого кошмара. В отчаянии она захлопнула дверь снова и прислонилась к ней спиной, как будто могла удержать её от всего внешнего мира. И в этот момент тишина взорвалась. Стены комнаты внезапно показались ей не защитой, а клеткой. Воздух стал густым, его не хватало. Она вскочила с матраса и задышала короткими, прерывистыми вздохами, как рыба, выброшенная на берег. Её руки сами потянулись к горлу, будто пытаясь расстегнуть невидимый воротник. Она зашагала по комнате быстрыми, нервными шагами, от двери к окну, от окна к груде мусора, описывая маленькие, беспорядочные круги. Её взгляд лихорадочно метался по знакомым, но вдруг ставшим враждебными предметам: куртка Вишнюли казалась теперь ядовито-ярким предупреждающим знаком, банки с едой - консервами на чёрный день в тюрьме, а вид из окна - огромной, безвыходной панорамой её заточения. Она подбежала к двери, прижалась ухом к холодной деревянной поверхности, затаив дыхание. Ни звука. Но эта тишина была теперь зловещей. В ней могло скрываться всё что угодно. Она отскочила от двери, как от раскалённого железа. Подошла к пролому, выглянула в чёрную дыру - там была только пустота и холодный сквозняк, пахнущий гарью. Эта дыра, ведущая в неизвестность, пугала её даже больше, чем запертая дверь. Она начала теребить края своей толстовки, наматывая ткань на пальцы, пока они не побелели. Потом с силой дёрнула, словно пытаясь разорвать её. Ткань не поддавалась. Она закусила губу, пока не почувствовала солоноватый привкус крови. Этот знакомый, металлический вкус вернул её на мгновение в реальность, но тут же усилил панику - ведь этот вкус теперь ассоциировался с Организмом, с той слизью. Она присела на корточки в центре комнаты, обхватив голову руками, и начала раскачиваться взад-вперёд, тихо постанывая. "Ні, ні, ні…" - это слово стало мантрой, билось в такт её сердцу. Ей казалось, что комната сжимается, что потолок медленно опускается, чтобы раздавить её. Она вскочила и снова бросилась к двери, схватилась за ручку, но не повернула её - просто сжала изо всех сил, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Куда? Коридор - это лабиринт, в конце которого они. Улица - это открытое пространство, где она как на ладони, а вдали маячит та самая громада. Руины - это ловушка, где можно заблудиться и умереть от голода и жажды или наткнуться на что-то ещё более страшное. Безысходность обрушилась на неё новой, более тяжёлой волной. Она опустилась на пол, спиной к двери, и уткнулась лицом в колени. Слёз уже не было - они, казалось, высохли, оставив после себя только жгучую сухость и пустоту под ложечкой. Она сидела так, замершая, слушая, как её собственное сердце колотится где-то в висках, единственный громкий звук в этом немом, мёртвом мире. Она была парализована не страхом перед конкретной угрозой, а ужасом перед самим положением вещей: она была полностью одна, окружена со всех сторон либо физическими стенами, либо ещё более прочными, невидимыми стенами воли чужих, непонятных существ. И выхода не было. Совсем.

***

Снаружи, с улицы, донёсся оглушительный, яростный грохот. Не единичные выстрелы, а сплошная, рвущая барабанные перепонки канонада. Автоматные очереди, тяжёлые пулемётные очереди, и периодически - сокрушительные, низкие взрывы тяжёлых снарядов или реактивных систем. Стекло в окне задрожало и звенело. Даша вскрикнула и упала на пол, зажав уши ладонями. Она поползла к окну и, осторожно выглянув из-под подоконника, увидела ад. Улица перед гостиницей, минуту назад пустынная, теперь кишмя кишела военными. Солдаты в полной экипировке укрывались за обломками, за корпусами подбитой техники. Яркие вспышки выстрелов вырывались из стволов. И в центре этого шторма снова стоял Организм. Но теперь он не был пассивным. Он яростно отбивался. Его щупальца-псевдоподии с невероятной скоростью хлестали по позициям атакующих, сметая укрытия и разбрасывая людей. С его тела в ответ летели сгустки тёмной субстанции, которые, падая, взрывались облаками едкого дыма. Это была не атака - это была полноценная битва. И гостиница оказалась на самой её грани. Один из солдат, отступая, выстрелил из гранатомёта. Ракета, оставляя за собой дымный хвост, пронеслась в паре метров от окна Даши и врезалась в стену гостиницы этажом ниже. Весь старый корпус содрогнулся от удара, как живой. Раздался оглушительный взрыв, звон бьющегося стекла, скрежет рвущегося металла и бетона. Ударная волна влетела в комнату Даши через стену. Её не сбило с ног - её накрыло. Звук исчез, сменившись пронзительным, высоким звоном в ушах. Свет померк, её отбросило от окна, и она ударилась головой о ножку кровати. На миг сознание уплыло в тёмную, беззвучную пустоту. Очнулась она от того, что по лицу что-то капало. Пыль. В комнате стояла мгла. Часть стены возле окна обвалилась, открывая зияющий проём в соседнюю комнату или на улицу - сквозь пыль было не разобрать. Но было тихо. Ужасно тихо. Рёв боя, который секунду назад (или минуту? час?) заполнял всё, исчез. Как будто его выключили. Дрожа, она подползла к новому пролому. Ветер гнал пыль и пепел. Она выглянула. Улица была пуста. Ни солдат, ни техники. Даже трупов не было видно. Только свежие, дымящиеся воронки, новые груды обломков и следы. Широкие, глубокие борозды в земле, уходящие куда-то в сторону, будто что-то огромное уползло или было утащено. Организм исчез. Военные исчезли. Как будто гигантская рука стёрла и атакующих, и защитников, оставив только чуть более разрушенный пейзаж. Ни победителей, ни побеждённых. Только руины и тишина. Даша отползла от края, её разум отказывался обрабатывать это. Внезапное насилие и столь же внезапное его исчезновение было даже страшнее, чем сам бой. И тогда раздался стук. Три чётких, негромких удара в дверь её номера. Не громовых, как взрывы, а вежливых. Она замерла. Кто? Военные? Они бы вломились. Вишнюля? Она бы просто вошла. Стук повторился. Немного настойчивее. Даша, повинуясь какому-то глухому инстинкту, подошла и медленно открыла дверь. В проёме стоял Джефф. Он выглядел так же, как и всегда: бесстрастный, чистый, в своей тёмной одежде. На нём не было ни пылинки от только что происходившего прямо под окнами ада. - Можно? - спросил он ровным голосом. Она молча отступила, пропуская его. Он вошёл, оглядел комнату, его взгляд на секунду задержался на проломе в стене. - Шум был, - констатировал он, как будто говорил о лёгком дождике. - Мешают. Но мы разобрались. - Де… де всі? - прошептала Даша. - Ушли. На время. Им нужно подумать, - ответил Джефф. Он подошёл к окну и встал рядом, глядя на ту же пустоту. - Красиво, правда? Даша уставилась на него, не понимая. - Що… що красиво? Там же все зруйновано. - Именно, - кивнул Джефф, и на его лице, кажется, дрогнула мышца, пытаясь имитировать улыбку. - Свобода. Пустота. Нет больше этих законов. Домов, которые нужно содержать. Работы, которую нужно делать. Людей, которые говорят тебе, что делать, что думать, кем быть. - Он повернулся к ней. Его пустые глаза, казалось, смотрели сквозь неё. - Старый мир был тюрьмой, Даша. Тесной, шумной, грязной. А теперь… теперь можно построить что угодно. Что захочешь. Ты понимаешь? Настоящую свободу. Его слова, произнесённые таким бесстрастным тоном о свободе среди могил, звучали кощунственно. - Яка свобода? - её голос окреп от внезапной, острой обиды. - Я тут сиджу в розваленій халупі! Я боюся вийти за двері! У мене немає мами! У мене немає дому! Де моя свобода, Джеффе?! Он наклонил голову, будто анализируя её вопрос как сложную математическую задачу. - Свобода - в отсутствии старого, - пояснил он. - Старые цепи сброшены. Мать, которая тебя ограничивала, - ушла. Дом, который диктовал правила, - разрушен. Теперь ты чиста. Как чистый лист. Мы поможем тебе написать на нём новую историю. Без их ошибок. - Я не хочу нової історії! - почти крикнула Даша, и слёзы снова выступили у неё на глазах, но теперь это были слёзы ярости и беспомощности. - Я хочу свою стару! Я хочу, щоб все було як раніше! - "Как раньше" - это и есть тюрьма, - парировал Джефф, не повышая голоса. - Ты просто ещё не поняла. Но поймёшь. Когда увидишь, какой прекрасный, простой и ясный может быть мир. Без лишних чувств. Без лишних людей. Только порядок. И сила. Он сделал паузу, глядя на её искажённое от плача лицо. - Я просто зашёл проверить. И сказать: если тебе что-то понадобится - приходи вниз. В вестибюль. Мы всегда рядом. Он не сказал "на связи" или "готовы помочь". Он сказал "рядом". И в этом слове был весь ужас её положения. Они были рядом. Всегда. Стражники её новой, ужасной "свободы". Не дожидаясь ответа, Джефф развернулся и вышел из комнаты, снова закрыв за собой дверь с тихим, но чётким щелчком. Даша осталась стоять посреди комнаты с проломом в стене, с видом на пустынные, ещё более разрушенные улицы, с банками старой фасоли на тумбочке и с леденящей душу уверенностью, что её догадки верны. Они не люди. И её свобода, о которой говорит Джефф, - это свобода пешки в игре существ, для которых разрушение мира было лишь первым шагом к чему-то, чего она боялась понять даже в самых страшных своих мыслях.

***

Ночь опустилась на посёлок, чёрная, абсолютная, безлунная. Дым и пепел, поднятые днём, образовали на небе плотную пелену, сквозь которую не пробивалась ни одна звезда. Единственными источниками света в комнате Даши были тусклое, зловещее багровое зарево, полыхавшее где-то далеко на горизонте - не от пожаров Первомайска, те уже выгорели, а от новых, - и холодный, мертвенный свет, исходивший от самого Организма, чья огромная туша, придвинутая к гостинице, слабо фосфоресцировала в темноте, как гнилой пень. Даша не спала. Идея, возникшая в её уме, была тонкой, хрупкой, как паутинка, но она уцепилась за неё со всей силой отчаяния. Ночь. Джефф сказал: "Мы всегда рядом". Но ночью? В вестибюле? Что, если они… отдыхают? Или наблюдают откуда-то издалека? Что, если эта ночь - её единственный шанс? Шанс не на спасение - она уже не верила в спасение, - а просто на движение. На то, чтобы не сидеть в этой комнате и не ждать, пока они решат, что с ней делать дальше. Она доела последнюю банку фасоли, механически, не чувствуя вкуса, запивая её последними глотками мутной воды. Сила, какая была, вернулась в её тело, холодная и нервная. Она подошла к двери и снова прислушалась. Тишина. Глубокая, бездонная. Даже скрип здания стих. Она глубоко вдохнула, взялась за ручку и, задержав дыхание, потянула её на себя. Дверь открылась беззвучно. Коридор перед ней был тёмным провалом. Тусклый свет из её комнаты выхватывал лишь первые метры гнилого ковра и ряд закрытых дверей, уходящих в непроглядную тьму. Она ступила за порог. Каждый её шаг по скрипящему полу казался ей невероятно громким, пушечным выстрелом в этой тишине. Она шла на цыпочках, прижимаясь к стене, её пальцы скользили по шершавым обоям. Она миновала другие номера, за дверями которых царила такая же мёртвая тишина. Вот и лестница. Она выглядела в темноте как чёрная пасть. Даша, зажмурившись, начала спускаться, ощупывая каждой ногой следующую ступеньку, боясь оступиться и рухнуть вниз с грохотом. Вестибюль первого этажа был погружён в полный мрак. Лишь слабый отсвет от зарева на улице пробивался сквозь заколоченные окна, создавая призрачные, пляшущие тени. Как и обещал Джефф, никого не было. Ни Вишнюли, ни Кати, ни самого Джеффа. Эта пустота была одновременно облегчением и новым источником страха. Она означала, что её никто не остановит. И означала, что она остаётся совершенно одна в этом огромном, тёмном, мёртвом здании. Она подбежала к главному выходу, к разбитым стеклянным дверям, заваленным обломками. С трудом, царапая руки о острые края, она пролезла в узкий проём и вывалилась наружу, на холодный, продуваемый ветром асфальт. Воздух снаружи был другим - не спёртым запахом гниения и пыли, а холодным, свежим, но густо пропитанным гарью и тем сладковато-кислым запахом, что всегда витал вокруг "Тревожника". Он стоял неподалёку, огромный и тёмный, будто спящая гора, и от него исходило лёгкое, пульсирующее сияние, отбрасывающее длинные, невероятные тени. Даша не смотрела на него. Она развернулась и побежала. Просто побежала, куда глаза глядят, подальше от гостиницы, от этого места. Её ноги, сначала неуверенные, быстро нашли ритм. Она бежала по центральной улице посёлка, вернее, по тому, что от неё осталось - по полосе, очищенной от крупных обломков, вероятно, гусеницами техники. Светящаяся громада Организма осталась позади, её свечение стало тусклее. Даша бежала мимо чёрных скелетов домов, мимо искореженных машин, мимо одиноких, обгоревших деревьев. Ветер свистел в её ушах, смешиваясь со звуком её собственного тяжёлого дыхания. Она бежала долго, пока в горле не встал ком и в боку не закололо. Она сбавила скорость, перешла на шаг, потом снова побежала, уже медленнее. Она пересекла всю Мариновку, выбежала на старую грунтовую дорогу, ведущую на возвышенность - туда, где раньше была видовая точка, и стояла лавочка для влюблённых. Дорога шла вверх. Она шла, спотыкаясь о камни, её силы были на исходе, но какая-то неистовая, отчаянная энергия гнала её вперёд. Она должна была увидеть. Увидеть, что там, за пределами её маленького ада. И она увидела. Добравшись до вершины холма, она рухнула на колени, задыхаясь. Перед ней открывалась панорама. Необъятная, дух захватывающая и леденящая душу. Весь южный горизонт, насколько хватало глаз, был в огне. Это не были отдельные пожары. Это было море огня. Целые населённые пункты, отдалённые сёла и, возможно, окраины более крупных городов горели яркими, яростными мазками по чёрному полотну ночи. Огненные реки ползли по холмам, пожирая леса, которые вспыхивали, как гигантские факелы, выбрасывая в небо тучи искр и пепла. Дым, густой и багровый снизу, поднимался вверх и сливался в единое, зловещее облако, заволакивающее полнеба. Воздух здесь, на вершине, был наполнен запахом гари, горящей древесины, пластика и чего-то химического. Это был не просто апокалипсис Украины. Это было его эхо, его распространение, его победоносное шествие по земле. Мир горел. И в этом огненном хаосе была своя чудовищная, подавляющая красота. Красота абсолютного конца, стирающего все следы человеческого существования, красота чистой, неудержимой стихии разрушения. Даша сидела, не в силах пошевелиться, смотря на эту картину. Весь её страх, всё одиночество, вся тоска вдруг показались такими ничтожными перед лицом этого масштаба. Она была букашкой, наблюдавшей за гибелью вселенной. И в этой букашке что-то дрогнуло. Не надежда. Не решимость. А странное, почти эстетическое принятие. Да, вот он, мир, который они называют "новым". Мир огня и пепла. Мир, в котором нет места для неё, для мамы, для Кати, для старой жизни. Он был ужасен. Он был прекрасен. Он был окончателен. Она не заметила, как земля под ней снова задрожала. На этот раз вибрация была не от взрывов, а от тяжёлых, мерных шагов. Только когда огромная тень накрыла её сзади, поглотив отблески пожаров, она медленно обернулась. Организм стоял прямо за ней. Он пришёл бесшумно, вопреки своему размеру. Его тело, огромное и тёмное, вырисовывалось на фоне огненного неба, как гора из кошмара. От него исходило не только свечение, но и тот самый низкочастотный гул, который казался теперь голосом самой земли. Он наклонился. И та же огромная, слепленная из субстанции рука, что несла её раньше, мягко, почти нежно, обхватила её тело. Хватка была не сжимающей, а неотвратимой, как объятие судьбы. В этот миг страх вернулся, острый и животный, но смешанный с чем-то ещё - с фаталистическим пониманием. Она даже не закричала. Она просто обмякла в этой тёплой, пульсирующей ладони, глядя, как огненная панорама удаляется, как холм проплывает под ней, как силуэты гостиницы и других руин снова приближаются. Он нёс её обратно не быстро, а с торжественной, медлительной неизбежностью. Он переступил через крышу "Дружбы" и опустил руку прямо к её окну, вернее, к тому пролому в стене, который теперь служил входом. Даша скатилась обратно на пол своей комнаты. Организм замер на мгновение, его огромный, слепой "взгляд" будто был направлен на неё, а потом он так же бесшумно отступил, растворившись в ночи, снова став неподвижной громадой у стен гостиницы. Девушка лежала на пыльном полу, вся в мелкой, тёплой пыли, что осыпалась с «руки» чудовища. Дрожь била её мелкой дробью. Она подняла голову и увидела тот же вид из окна - тот же уголок апокалипсиса, только теперь он казался ещё более близким, ещё более личным. Она не плакала. Она медленно поднялась, отряхнулась и подошла к пролому. Она смотрела на огненный горизонт, который теперь уже не манил, а лишь подтверждал страшную истину. Она познала "свободу". Свободу бежать по руинам. Свободу видеть, как горит мир. И свободу понимать, что от этой свободы некуда деться, потому что единственное, что в этом новом мире обладает силой и волей, всегда вернёт тебя обратно в отведённую тебе клетку. Красота апокалипсиса была холодной и безжалостной. И она была тюремной решёткой, сквозь которую она теперь смотрела, понимая, что за её пределами - только иная форма того же плена, только в масштабах всей планеты. Она повернулась, прошла через комнату и упала на матрас, уткнувшись лицом в розовую куртку. Она лежала неподвижно, а в ушах у неё ещё стоял гул шагов гиганта и треск далёкого, всепожирающего пламени. Она не пыталась больше думать или что-то решать. Она просто была. Пленница в самом центре красоты конца света.