Редкое искусство дипломатии

      Со вздохом сняв с головы кавук, Великий визирь Ибрагим-паша обвёл усталым взглядом опустевший зал Дивана. Его настолько утомило долгое заседание, что даже в синей вязи, покрывающей керамические изразцы, мерещились жалобы ремесленников, а в бледных разводах мраморных плит — карты Венгрии и Персии.       Когда-то он стремглав бежал с советов в свой дворец, где его ждали холодный щербет, мирные прогулки среди мраморных изваяний и ласковые объятия жены. Теперь же он не знал покоя даже там. И больше не торопился никуда — а потому великодушно согласился подождать опаздывающего посла.       Любая минута наедине с собой казалась ему маленькой усладой. Его тайной жизнью — не визиря, не мужа, не раба. А Ибрагима из Парги, сына рыбака Манолиса, мечтающего о тихой гавани. Такой, как та, где он в последний раз слышал скрипку матери. Где из ясных вод на него смотрело бы собственное отражение, а не суровое лицо его Повелителя…       Резкий стук. Тайная жизнь окончена.       Нехотя надев кавук, Ибрагим скомандовал:       — Войди.       Появившийся в дверях капыджи с поклоном доложил:       — Гости из Московии, паша.       Ибрагим возвёл глаза к золочёному потолку и устало прикрыл веки.       — Проси.       Официально приезд русских гостей не называли дипломатическим визитом — назначенного посла среди них не было. Ибрагим знал, что говорить предстояло с представителем знатного купеческого рода, годами поставлявшего меха султанскому двору. Догадывался, что речь пойдёт о крымских татарах, всё чаще позволявших себе срывать торговлю. И всё же кое-что застало его врасплох.       На ковре перед ним стояла женщина.       Сперва его ввели в заблуждение мягкая форма её лица и миловидные черты — быть может, в зал по ошибке вошла юная наложница? Однако наложницы не носили широких парчовых платьев, отороченных мехом и застёгнутых до самого горла. Они не укладывали тёмных кос в строгие причёски на затылке. И уж точно не обращались к пашам уверенно глядя в глаза:       — Merhaba, İbrahim Paşa. Sabırınız için teşekkür ederim. Benim adım Elli, Fyodor’un kızı. Bugün babam adına konuşuyorum.       Она говорила с сильным акцентом, а маленькая ошибка выдавала — сопровождающий её драгоман всё же не останется без дела. Однако ответ Ибрагима, медленный и отчётливый, предназначался именно ей, а не переводчику:       — Hoş geldiniz, Moskoviyeli hanım. Türkçeyi ne kadar biliyorsunuz?              — Biraz, — сказала она, но уголки её губ тут же тронула лёгкая улыбка: — Çok az.       Ибрагим приказал уже драгоману:       — O halde sözlerimi aynen aktar. Hanımefendi, saraya geliş sebebini anlatsın.       Русский перевод прозвучал грубо и рублено, как всегда звучал этот варварский язык. Лишённый мягкости итальянского или округлости греческого, он шипел и рычал — ему было место лишь в заснеженной тайге, но никак не в дворцовых стенах.       Но не когда на нём говорила Элли, дочь Фёдора. Её речь не уступала речи драгомана в твёрдости, но была напрочь лишена его… приземлённой грубости. Ибрагим не понимал ни слова, но отчего-то вслушивался крайне внимательно.       — Я здесь, чтобы обсудить с Великим визирем тот же вопрос, что и дюжина моих земляков до меня. Проблема крымских нападок становится всё острее. Объезжать территорию ханства — означает терять время и золото, а пересекать её — терять товары и даже людей. Если османы не справятся со своим вассалом, мы будем вынуждены полностью закрыть этот торговый путь.       — Yüce Vezir Hazretleri, yardım talebiyle huzurunuza çıkıyorum, — перевёл драгоман. — Memleketimden olanlar, Kırım’dan gelen saldırılara karşı korunmaya muhtaçtır. Rus kervanlarının uğradığı kayıplar tüccarlarımız için büyük bir üzüntü kaynağıdır; ancak Osmanlı Devleti ile olan ticari ortaklığımıza büyük değer verdiğimizden dolayı…       — Kırım Hanı’na bir heyet zaten gönderilmiştir, — перебил Ибрагим. — Onların, adamlarını nizama çağıracağına emin olabilirsiniz.       Услышав ответ на русском, Элли чуть склонила голову набок, внимательно глядя на Ибрагима.       — Ещё зимой те же слова слышали от вас мои отец и дядя, а теперь они не могут оправиться после столкновения с татарами. Неужели наши караваны обгоняют делегацию самого султана Сулейман-хана?       — Hanımefendi, kış boyunca bu ticaret yolunda seyahat eden babası ve amcasının selameti için duyduğu endişeyi arz etmektedir.       — O, Hünkâr hakkında bir şey söyledi, — сухо указал Ибрагим.       Потупившись, драгоман добавил:       — Hanımefendi ayrıca, bu ticaret yolunun güvenliği sayesinde Hünkâr Hazretleri’nin ve hareminin kürklerle muntazaman temin edilip edilemeyeceği konusunda da endişe taşımaktadır.       Ибрагим прищурился — в зелёных глазах Элли он не видел ни тени беспокойства. По лицам северян, впрочем, редко можно было прочесть их истинные чувства. Должно быть, именно поэтому они прислали на переговоры женщину, пускай и не менее суровую — знали, что её тревогам станут внимать охотнее, чем угрюмым докладам бородатых купцов.                    — Peki, hanımefendi benden ne tür bir çözüm beklemektedir? — сказал он, неторопливо поигрывая перстнями.       — Пожалуй, будь у меня готовое решение, мне стоило бы стать Великим визирем самой, — прохладно произнесла боярыня, когда ей перевели вопрос.       — Paşa Hazretleri, hikmetinizle nam saldığınızı bilirim; onunla yarışmaya cüret etmem, — немедленно подхватил драгоман.       Это была идеально выверенная придворная вежливость, протокол, к которому Ибрагим давно привык, однако гостья несла его совсем иначе, нежели турецкие женщины. Её лицо не совпадало с мягкостью слов, она не улыбалась, не опускала взгляд — а значит не пыталась спрятать в лукуме яд. Пожалуй, султаншам стоило поучиться у неё разумности и тонкой женской осторожности.       — Tedbir almadan önce ticaret güzergâhını harita üzerinde görmem gerekir, — снисходительно махнул кистью он.       К удивлению Ибрагима, Элли не позволила слуге, держащему наготове карту, поднести её. Взяв карту в руки, она сама уверенно приблизилась к нему и разложила её прямо на ковре.       Во дворце в большом почёте была розовая вода — её яркий запах без остатка обволакивал любое помещение, куда ступала женская нога. Ибрагим готов был к тому, что волна сладости накроет его с новой силой, когда гостья окажется близко. Но его обоняние встретили тишиной.       Он даже не заметил, как медленно подался вперёд, пытаясь уловить хоть что-нибудь. Лишь когда Элли всколыхнула ткань платья, наклонившись к карте, от неё повеяло слабым ароматом чего-то холодного и смолистого. Будто сама парча цвета бычьей крови была соткана из лесного воздуха после дождя.       — Любой путь к Меотийскому морю лежит через Крымское ханство, — поясняла Элли, обозначая маршрут на карте. Она была отлично осведомлена о всех тонкостях следования каравана: — В этих трёх уделах меняют лошадей, а у одной из этих рек пополняют запасы воды. Во время одной из таких остановок и пострадали мои отец и дядя.       Даже драгоман, произнося эти слова, вложил в них больше горечи, чем боярыня. Её же бледное лицо оставалось каменным — таким же, за каким и сам Ибрагим неизменно скрывал тоску по близким. Он лишь недавно воссоединился с отцом и братом, а представив, что они оказались бы где-то загнанными в угол, ранеными, невольно сжал челюсти.       — Suçluların cezalandırılması sağlanacaktır, Hanımefendi Elli, — негромко произнёс он. — Yakınlarınız için de en iyi hekimlerimiz görevlendirilecektir.       — Это благородные жесты, Ибрагим-паша, — отозвалась она, — но мы предпочли бы, чтобы вы занялись очагом хвори, а не её симптомами.       Отчего-то ему захотелось, чтобы Элли назвала его по имени снова — её произношение превращало его в нечто более резкое, зазубренное. Как обломок ятагана.       — Çok naziksiniz, İbrahim Paşa. Zat-ı âlinizin bu meseleyi bizzat ele aldığını duymaları bile, onların gönüllerini ferahlatmaya ve iyileşmelerine kâfi gelecektir.       Ибрагим улыбнулся уголком губ. Предоставив ему эту ответственность, гостья словно поставила точку там, где сам он оставлял многоточие, но сделала это с такой мягкостью, что возражать не захотелось.       — Güzergâhın her bir kilit noktasına, yabancı tüccarların güvenliğinden sorumlu birer mirza tayin edilecektir. Bundan böyle kervanlarınız onların himayesi altındadır. Ve benim de şahsen.       Драгоман вторил ему на русском языке, и, выслушав его до конца, Элли сделала вдруг то, что казалось Ибрагиму невозможным. Она тепло улыбнулась ему, и её слова он понял даже без перевода:       — Мы очень признательны, Ибрагим-паша. — Она кивнула своему слуге, и тот поставил на ковёр внушительных объёмов дубовый сундук. — В знак благодарности я хотела бы передать падишаху, вам и вашей жене Хатидже-султан подарки с моей родины.       Под крышкой сундука таился ворох меха — будто клубы дыма переплетались между собой серый волк, чёрный соболь и белый горностай. Это был подарок, воистину достойный правящего рода.       — Nezih bir armağan, — оценил Ибрагим и, подумав, добавил: — Hanımefendiyi bu akşam sarayda bizimle yemeğe davet edin.       — Так у вас бывают и ужины? Мне казалось, что в Стамбуле питаются одним лишь кофе. — Элли отстранённо повела плечом: — Пожалуй, откажусь. Уверена, этот обмен любезностями утомил пашу не меньше, чем меня.       Не моргнув и глазом, драгоман доложил:       — Ancak zat-ı âlinizin misafirperverliği, beni memleketimden uzakta ısıtabilir, Paşa Hazretleri. Bununla birlikte vicdanım, Yüce Vezir’in vaktinin pek kıymetli olduğunu fısıldamakta; kalbim ise aileme duyduğu özlemle doludur. İzninizle, onlara hayırlı haberleri bir an evvel ulaştırabilmek için yol hazırlıklarına başlamayı arzu ederim.       Ибрагим медленно поднялся с места. В его груди разлилось забытое чувство торжества — не военного, а мужского. Впервые за долгое время он встретил женщину, которая была так… возвышенно-покорна в своей гордости.       Он окинул её напоследок долгим взглядом, чтобы вспомнить каждую черту, когда он тем вечером возьмёт в руки смычок. Чтобы её образ сложился в мелодию — такую же меланхолично-светлую, как и сама Элли из Московии.       — Hoşça kalın, Hanımefendi Elli. Hayırlı yolculuklar dilerim, — произнёс он с учтивым кивком.       Слегка присев на прощание, она покинула зал Дивана, не оставив за собой даже шлейф своего колдовского аромата. Шагнув вниз к сундуку, Ибрагим нежно погладил мех соболя и прошептал ему:       — Какая душа… Какая редкая душа.       Он и не подозревал, что через неделю отчёт русского писаря, фиксировавшего на бумаге каждое произнесённое слово, попадёт в руки Хюррем-султан и заставит её хохотать так громко, что во дворце Топкапы задрожат люстры.