Не хочу я ни злата, ни каменьев самоцветных...

Примечание: Дорогие читатели, этот текст – мой новогодний подарок для вас. Спасибо за то, что лайкаете, комментируете, но самое главное читаете - радуетесь, удивляетесь, сопереживаете героям…Ваши чувства – лучшая награда! Я желаю вам…любви. Любите по секрету на двоих или громко и на весь мир, смело, решительно или нежно и робко, любите сегодня, сейчас, навсегда или столько, сколько сами себе отмерите, любите, кого хотите и как хотите. Просто любите!       В левом ухе все еще звенит от чужого крика. Противно. Майрон без энтузиазма смотрит на обмякшее тело перед собой — живое, но без сознания. Приводить это тело в чувства бессмысленно. Все, что возможно майа тут уже узнал, но это «возможно» ничего из того, что необходимо. Зато понятно, куда двигаться дальше. Всего-то в соседнюю камеру. Майрон разворачивается и спотыкается о второе тело:       — О, Эру! Да уберите же это, наконец… Ноги можно переломать!       Майа смывает холодной водой из бочки в коридоре кровь с лица и рук. Это бодрит, даже открывает второе дыхание. Можно продолжать.       Тела эльфийские, человеческие, тела гномов и тела майар — Майрон знает их все. В голове у него безбрежная карта живых, тёплых тел, которые в его умелых руках становятся слабыми, дрожащими, а потом мертвыми. Майрон — кропотливый мастер и вдумчивый художник, ему нравится работа с телом. Не тупое, варварское потрошение, а работа — тонкая и осмысленная. Он не просто уничтожает. Через чужое тело он идет к своей цели. Он вырезает и выжигает кратчайший путь к ней. Бывают, конечно, такие дни, когда нетерпение или ярость заставляют сбиться с пути. Тогда майа приходит не к поставленной цели — узнать или, может быть, наказать — он приходит к трепещущей, истекающей всеми возможными жидкостями плоти, которая ни о чем уже не расскажет, ничего не услышит, не увидит, не поймет. И это нехорошо… Но все мы не без греха. Верно?       Многие думают, будто понять что-то о другом можно по глазам. Это не так. Намного больше можно понять по телу. По его положению в пространстве, позе, по его языку, которым майа владеет в совершенстве. Есть тела, которые будто вжимаются сами в себя, складываются угловато, съёживаются — с такими проще всего. Ты еще не взялся за инструмент, а они уже сдались. Есть тела, которые рвутся грудью вперед, расправляют демонстративно плечи, пытаются казаться больше, значительнее, чем они есть на самом деле — эти тоже держаться недолго. Вся их бравада произрастает из тщеславия и незнания. Незнания того, что такое настоящая боль и безысходность. Но есть тела с прямой спиной, но без вызова, собранные, занимающие ровно свое место, не больше и не меньше того. Вот с такими сложнее всего, но майа любит их более всех остальных.       Зайдя во вторую камеру, Майрон видит перед собой тело именно такое. Запястья связаны за спиной, шея прикована цепью к стене, но поза, которую оно сохраняет в этом положении, говорит о спокойствии, контроле над эмоциями, уверенности. И это уверенность не просто в себе, а скорее в своей правоте. Эльф, чьё тело разглядывает майа, один из тех, кто преисполнен достоинства и уверенности в идеалах, отстаивая которые, он и оказался в Ангбанде. В том, что за эти идеалы стоит умереть, такие как он, обычно, уверены тоже. Хлопотный экземпляр для допроса, но других-то нет. Такого, как он, не взять напором. Никаких вспышек ярости, избыточных экзекуций и театральщины. Тут же влезет в шкуру мученика и будет противостоять «чудовищному злу», опуская очи долу и стеная, пока не издохнет.       Пленник спокойно и прямо смотрит на Майрона. Тот оправляет полу одежды, складывает перед собой руки в замок:       — Здравствуй, — майа зеркалит своего пленника — достоинство и сдержанность.       В глазах эльфа пробегает искра удивления, такая маленькая и быстрая, что даже майа мог бы не заметить ее, если бы не ждал. Это что-то вроде контрольной проверки — теперь Майрон абсолютно уверен в том, как подступиться к эльфу. Его сломает не садист и не монстр, быстрее всего его сломает существо разумное, даже мудрое, тонкое, умеющее чувствовать, но выбравшее боль, смерть и разрушение этого мира. Майа склоняет голову к плечу:       — Меня зовут Майрон.       Эльф хмурится, сжимает губы. У мерзкого исчадия зла, которое мучает и убивает в Ангбанде, другое имя — Гортхаур… Но оно ведь ненастоящее. Настоящее то, которое дал Эру своему творению… Майрон… Слишком много противоречий, о которых сейчас думать не время!       Майа подходит ближе, кротко вздыхает. Их ждет неторопливая, деликатная беседа… в обрамлении долгой, монотонной, изматывающей боли. Сладкое сочетание. Он стягивает с рук перчатки. Они здесь не нужны. Нужна максимальная близость между палачом и жертвой: тёплые руки, понимающие глаза и Слово, полосующее фэа вернее даже, чем лезвие полосует плоть.       Майрон садится на пол, скрещивает лодыжки:       — Я знаю твое имя, знаю, откуда ты, знаю даже, что ты умеешь и любишь петь. Твой друг рассказал мне, — Майрон подпускает в свой взгляд немного сочувствия. Он знает, что пленник перед ним изо всех сил прячется от любых эмоций сейчас. Он полностью обращен к разуму, который так убедительно и верно говорит ему: конечно, рассказал. Его пытали. Его заставили. Ты не имеешь права требовать от него геройства, ты не был в его шкуре! Но сердце… В сердце сейчас маленькой, кусачей иголкой колет разочарование. Такое крохотное, может даже неправомерное, скажет разум. Но когда это сердце прислушивалось к разуму? Именно этому едва ощутимо разочарованному сердцу и адресован сочувствующий взгляд Майрона. И, конечно, никому не нужно сочувствие врага. Пока. Пройдут часы, может быть, много часов, и истерзанные дух и тело будут отчаянно тянуться к любому сочувствию. Вот тогда зерно, что заронил Майрон, даст свои всходы. Всходов будет много, ведь он только начал.       — Кроме того, твой друг рассказал мне, что у тебя есть ответы на очень важные для меня вопросы. Твой дом заключил союз с эдайн. У вас тайно побывали их посланцы, и это я знаю наверняка. Но, к сожалению, я не знаю, что это за эдайн. Кто они? Откуда? Каковы взаимные договоренности? Этой информацией владеют пока немногие. И ты, очевидно, один из них.       — Я ничего об этом не знаю, — пленник впервые подает голос.       — Нет, нет, ты знаешь. Не обвиняй своего друга во лжи, это несправедливо.       — Я даже не понимаю, о каком таком друге ты говоришь. Здесь нет моих друзей, — эльф холоден и спокоен.       — Правда? Мерифин не знаком тебе?       — Нет. Я не знаю такого.       — Странно… — Майрон изображает искреннее удивление на лице, — знаешь, мне кажется, тут какое-то недоразумение. Надо бы его прояснить.       Майрон поднимается на ноги и выходит из камеры. Эльф уверен, что сейчас майа приведет Мерифина, и да, это будет трудно, но лучшее, что приходит ему в голову сейчас — это изобразить, что они почти незнакомы и друг про друга ничего знать не могут.       Но Майрон не собирается никого приводить. Есть способ быстрее и проще. Когда он возвращается, то приносит с собой отрезанную голову. Темные волосы намотаны на кисть майа, через узкие щелочки между не до конца сомкнутых век виднеется мутная белизна мертвых глаз. Из головы все еще капает кровь, и потому майа отводит руку чуть в сторону, не желая лишний раз пачкаться. Звуки кровавой капели ясно слышатся в тишине маленькой камеры.       — Совсем его не знаешь? — Майрон подносит голову ближе.       У застывшего перед ним эльфа на лице пляшут тени боли, жалости и страха.       — Виделись пару раз, но я не особенно хорошо знал его. Не понимаю, что он мог рассказать обо мне и каких-то неведомых моих секретах, — пленник сосредоточенно смотрит Майрону в лицо. Потому что не хочет смотреть в другое лицо — бледное и мёртвое, — Знаешь, недостаток пыток в том, что никогда не поймёшь, где правда, а где желание угодить палачу и сказать все, что угодно, лишь бы прекратить собственные муки.       Майрон усаживается на то же место, на котором сидел в начале. Мертвую голову он пытается поставить рядом на обрубок шеи. Голова заваливается то назад, то набок. Майа не раздражается, лишь сильнее прижимает ее к полу, крутит из стороны в сторону, пытаясь найти для нее устойчивое положение, размазывая по камню набежавшую кровь. Наконец, он добивается своего. Эльф не выдерживает и впивается взглядом в лицо у самого пола. Майрон меняет позу, садится на корточки, а потом вдруг странным, каким-то животным движением приближается к своему пленнику вплотную, хватает его за шею сзади и шепчет на ухо горячо и быстро:       — Ты врёшь, Элаэр. И ты делаешь это очень, очень хорошо. Но недостаточно хорошо, чтобы обмануть меня, — пальцы на шее эльфа сжимаются с такой силой, что сами по себе превращаются в орудие боли, — Я вижу твою ложь, я чую ее запах, чувствую ее вкус на кончике языка. И мне это не нравится. Давай-ка исправим ситуацию и вместе доберёмся до правды.       Кинжал, тоскующий за поясом майа, нетерпеливо ложится в хозяйскую ладонь. Не освобождая рук эльфа, Майрон срезает с него грубую, серую робу и двумя внезапными взмахами оставляет длинные, вертикальные раны под ключицами. Элаэр вздрагивает от неожиданности и боли, но молчит. Майа заходит за спину, шуршит, звенит чем-то. На руки эльфа ложатся витки еще одной веревки, все выше и выше, руки стягивает в локтях за спиной, плечи выворачивает, заставляя грудь непроизвольно выгибаться вперёд. Порезы на груди растягивает, раскрывает так, что взгляду предстает красная, блестящая мякоть, заливающая грудь и живот кровью. Элаэр рвано выдыхает, смаргивает набегающие слезы. Пальцы майа погружаются в одну из ран, скользят вверх-вниз, выдавливают больше крови. Эльф всхрипывает, стискивает зубы, он пытается дёрнуться назад, но Майрон держит его за цепь на шее.       — Может быть, поговорим? Я бы очень хотел поскорее закончить и заняться делами более приятными, — майа отпускает цепь, позволяя пленнику осесть чуть назад.       — Я думал, тебе нравится, — Элаэр пытается усмехнуться, но губы дрожат и не слушаются.       — Это просто моя работа, — Майрон пожимает плечами.       — Ради чего же ты ее делаешь, если не нравится? — эльфу самому до конца неясно, он задаёт эти вопросы, потому что пытается оттянуть новый виток пытки или ему правда интересно.       Задумчиво постукивая кинжалом по колену, Майрон выдерживает паузу. Потом отвечает просто и, кажется, честно, но от этого ответ звучит только хуже:       — Раньше я бы назвал тебе много причин… Но с некоторых пор настоящей я считаю лишь одну. Все, что я делаю здесь — я делаю из любви. Хотя ты и твои собратья говорят, что из ненависти. Но вы просто неверно смотрите, — Майрон касается нижнего века эльфа кончиком лезвия, и Элаэр почти уверен, что останется сейчас без глаза. Глаз остаётся на месте, а голос майа приобретает какую-то меланхоличную тягучесть, — Вот ты, например, страдаешь сейчас не потому, что я ненавижу эльдар, мне плевать на вас, а потому, что я люблю Тьму и того, кому она принадлежит.       Растерянные серые глаза встречаются со слегка уставшими золотыми. Элаэр видит, что майа говорит правду и не знает, что теперь с его этой правдой делать.       — Нужно защищать то, что любишь… Так что давай-ка вернёмся к насущным вопросам. Что за эдайн приходили к вам?       Эльф молчит, Майрон вздыхает и снова берется за работу. Он режет тонко и чётко, но кровь заливает рану, и майа уже ничего в ней не видит. Тыльной стороной ладони он смахивает со лба рыжий завиток. Второй рукой вжимает лезвие глубже. Края раны раскрываются шире, изгибаются в две ровные дуги, между которыми теплое кровавое озерцо, выпускает из себя новые стремительные потоки, сбегающие по телу на пол.       — Ты все еще не хочешь говорить со мной, и это досадно… Но не так уж и страшно. У нас ведь полно времени. Вот только я начинаю скучать, — Майрон приподнимает подбородок эльфа лезвием, у того взгляд еще осмысленный, но уже поплыл — осталось не так уж и долго. Но майа и правда немного подугас. Ему хочется какой-то искры, лёгкой сумасшедшенки, может, — Спой для меня, Элаэр. Мы оба знаем, что тебе хочется кричать, а ты лучше спой. Тебе ведь претят свои крики? Гордость же против?       Кинжал Майрона поворачивается плашмя, упирается острием в рану. Майа поддевает кожу, отделяя ее от плоти. Элаэра за горло хватает невидимая, липкая рука, не дает ему ни выдохнуть, ни крикнуть. Лезвие двигается коротко, аккуратно, оно собирается срезать с эльфа слой за слоем. Рука между тем пролезает внутрь, находит сердце, сдавливает цепкими пальцами, заставляет его заходиться в рваной, болезненной пляске. Майрон убирает кинжал, оставляя лоскут кожи срезанным наполовину. Эльфу хочется скулить и плакать, он слушается Майрона и затягивает едва слышно песню. Майа узнает ее сразу — эльдар часто поют эту песню в честь первого дня нового года, но мелодия ее намного старше, чем эта традиция. Она родом из Валинора. Переплыла море, перевалила через горы, рассеялась, разлилась по всему Белерианду. Майрон не знает новых слов песни, но ему хочется подпевать, и он негромко выводит мелодию голосом, покачивая в такт грязным кинжалом. Элаэр поднимает голову, вглядывается в майа с такой болью на лице, какой не было на нем даже когда тот срезал с него кожу. Эльф беззвучно проливает слезы. Потому что если некогда светлый дух, облаченный в прекрасное тело, умеющий любить и петь, петь так легко и чисто, выбрал тьму и ушёл в неё добровольно, то какова сила этой тьмы? И имеет ли смысл бороться с ней? И возможно ли вообще победить… Майрон видит, как по-особенному оседает, раскисает будто тело перед ним. Эльф сдался. Всё, что дальше — просто дело техники.       Спустя бесконечную вереницу часов, песен и, наконец, криков, Майрон выходит из камеры, оставляя за спиной эльфа без части кожи и без надежды.       

***

      Формальное «Можно?» сопровождается звуком закрываемой двери и неторопливых шагов. Мелькор, конечно, ничего не отвечает, потому что, конечно, можно. Майрон падает в кресло справа от стола, задумчиво разглядывает свою руку. Морщится, увидев под ногтями засохшую кровь. Он слюнявит кончик пальца, раздраженно пытается ее вычистить. Наконец, удовлетворенно хмыкает и поднимает глаза на Мелькора:       — Что ты знаешь о праздниках, связанных с началом нового года?       — Что они есть, — нехотя отвечает вала, не отрываясь от своих свитков.       — Да, они есть у эльфов, у людей, даже у гномов. А у нас нет… А я хочу такой праздник.       Мелькор удивленно смотрит на своего майа:       — Новый год в Ангбанде?.. Кого пригласим, орков? А подарки будут? Протухшие эльфийские головы, например…       — Есть свежие, — Майрон расплывается в улыбке.       — Чего? — Мелькор сбит с толку, но разбираться не хочет, — Майрон, не занимайся ерундой! Не до того сейчас.       Улыбка майа стремительно гаснет. Очевидно, что тёмный вала просто не в духе и этот разговор можно перенести на потом. Но Майрон тоже не в самом лучшем настроении. Он резко встает из кресла, толкает бедром Мелькора под локоть и вылетает за дверь, не оборачиваясь на мелькорово:       — Майрон, стой!       Пылая необъяснимо яростной обидой, майа врывается в свою спальню. Раздевается, раскладывая одежду в идеальные стопки, гневно поправляет выбивающиеся углы и укладывается в кровать. Встает снова, чтобы с детским почти злорадством запереть изнутри обе двери в комнату. Мелькор обязательно придет, чтобы поговорить. И останется за дверью! Майрон возится еще какое-то время в кровати и засыпает, плавясь изнутри от собственного яда.       Просыпается он поздним утром, от того ощущения, что бывает, когда кто-то рядом щедро расплескал силу айнур — по коже бегут колкие мурашки, а во рту едва отдает кисловато-металлическим вкусом. Майа выбирается из кровати, заматывается в простыню и осторожно выходит в коридор. Остатки вчерашней обиды осыпаются бессмысленным прахом под ноги. Майрон никогда не видел Ангбанд таким… Потому что таким он никогда не был. И таким его мог сделать только Мелькор — он превратил Железную крепость в сокровищницу Тьмы, в щедро расписанный ею холст. Тьма струится блестящими, атласными лентами, обвивающими колонны и балюстрады, расцветает узорами на каменных стенах и потолках коридоров и залов, сверкает острыми гранями в гирляндах. Майрон бредет по крепости, разглядывая ее праздничное убранство. Все будто замерло в выжидающей тишине, но вот-вот в тишину эту ворвется шум, звон и гомон праздника, которого так жаждал майа. Он останавливается в одном из огромных залов. Кажется, не хватает чего-то… Майрон описывает рукой плавный полукруг, и край простыни, словно крыло, следует за его движением. Это вовсе необязательно, но красивое волшебство требует красивых жестов — мириады золотых искр выпархивают из-под темно-синего полотна и устремляются в разные стороны, ища свое место в прирученной тьме. И Тьма впускает в себя Огонь. Ласковый, нежный, он вспыхивает тёплыми звездочками в сердцевинах чёрных, кристальных цветов, тонкой переливчатой каймой ложится по краям шелковистых лент. Маленькие, озорные огоньки рассыпаются под потолками, очерчивают арки и проёмы окон. Майрон прижимает к груди руки, нетерпеливый и восторженный, он хочет скорее найти Мелькора, чтобы показать ему, как чудесно у них получилось. Но Мелькор находится сам.       — Я знал, что ты придумаешь, что можно улучшить, — голос темного вала раздается из-за спины.       Майа оборачивается, делает несколько стремительных шагов вала навстречу. Едва не врезаясь, закидывает руки ему на шею. Простыня стремительно сбегает с плеч, обнажает спину майа… Мелькор ловит ее на самой границе ягодиц и возвращает на место, продолжая удерживать от падения.       — Мы будем праздновать наступление нового года? — Майрон мурлычет на ухо, коротко целует в шею.       — Обязательно.       — С праздничным столом? — Майрон сдвигает ворот вала в сторону, поцелуи крадутся ниже.       — С двумя столами… с тремя, — куда-то Мелькора несет, но он не пытается противиться.       — С подарками?       — Конечно… Что ты хочешь в подарок?       Губы майа поднимаются обратно: вот они на щеке, вот в уголке губ Мелькора, тот прикрывает глаза, подается ближе… Получает легкий толчок в грудь. Майрон отступает назад. Он вскидывает подбородок, отвечает насмешливо:       — Не хочу я ни злата, ни каменьев самоцветных… — майа смеётся, едва не роняя многострадальную простыню снова, — Удиви меня, Мелькор.       Темный взгляд Мелькора обводит фигуру, наполовину скрытую складками, распущенные волосы, останавливается на лице. Смех Майрона затихает, остается только улыбка, потом только ее тень в глазах:       — Что? — майа колет беспокойством на грани тоски от взгляда напротив.       — Ничего… Тебе идет синий, — в темных глазах загораются искры.       Майрон прогоняет беспокойство:       — И когда наступит новый год? Можно посмотреть, что там у других… у людей…       — Через пять дней…, — Мелькор перебивает, — В середине ночи в Ангбанде закончится этот год и начнется следующий.       — Почему бы и нет, — Майрону нравится. Если они считают этот мир своим, значит, могут присвоить еще и время.       В залах и галереях Ангбанда появляется все больше и больше его удивленных жителей. Наталкиваясь на Повелителя и коменданта крепости, замотанного в одну простыню, они удивляются еще сильнее. Мелькор и Майрон возвращаются в покои.       Первой о намечающемся празднике узнает Тхурингветиль и тут же начинает фонтанировать идеями. Выслушав их примерно с дюжину, Мелькор предлагает ей начать с самого простого — поставить в известность остальных. Майа подрывается организовывать глашатаев и пропадает до самого вечера.       Весь Ангбанд приходит в движение. Чем занимаются во время празднования нового года? Что положено есть? Что кладут в подарки? Бесконечное уточнение этих вопросов доводит посланцев Тхурингветиль и ее саму до нервного тика. Беготня, суета, шушуканье по углам почти парализуют работу главной кузницы и шахт. Майрон впервые останавливает их. Сам он появляется на кухнях крепости, и, размахивая руками и требуя к празднику весьма расплывчатого «чего-то особенного», вгоняет штат кухарок в ступор.       В режиме предпраздничного апокалипсиса Ангбанд проводит четыре дня, и Мелькор уже не может дождаться, когда все начнется, чтобы поскорее закончиться. На утро пятого дня наступает тишина. Всё готово к празднику, и Майрона преследует ощущение сжавшейся пружины, которая, распрямившись, обрушит всю крепость. Но, как это ни удивительно, ему нравится. Нравится ощущение острого предвкушения, лихорадочного ожидания и затаившегося праздничного безумия. А Мелькору нравится Майрон, который, растеряв свою сдержанность и прагматизм и вывалив прямо на пол гору шелка, шитья и бархата, бесконечно переодевается в поисках того, что станет его праздничным одеянием. Вдруг он будто вспоминает что-то, раскапывает кучу одежд почти до самого пола и, наконец, выуживает из неё то, что искал. Через несколько минут он разглядывает в зеркале себя и свой пронзительно синий наряд. На фоне этой сини, волосы майа словно закатное зарево, пожар на фоне вечернего неба, только-только собравшегося сорваться в глубокие сумерки. Майрон абсолютно доволен.       Долгожданный вечер все ближе. Полностью готовый к празднику, майа надевает на пальцы последние кольца, подкалывает на место выбившуюся прядь и попадает в захват мелькоровых рук. Один взгляд глаза в глаза, и Майрону все становится ясно. Вала улыбается все шире, он путается руками в слоях тонкой ткани, находит одну застежку за другой. Руки добираются до обнаженного тела. Майрон, наверное, скажет нет. Он уже оделся и причесался, и праздник совсем скоро начнется. Вот сейчас, прямо сейчас его «нет» прозвучит вслух. Вот… Щёлкает застежка пояса, штаны ползут куда-то вниз. В конце концов… причесаться можно еще раз.       Оторвавшись от ласк, Мелькор одним движением срывает с постели все, что на ней лежит, оставляя только прохладную гладь темно-синей простыни. Он укладывает Майрона на бок лицом к себе, и бледная кожа майа покрывается россыпью мурашек от прикосновения к остывшему шелку. Мурашки эти вала чувствует под своей ладонью, когда подхватывает его ногу и кладет на свое бедро. Майрон придвигается совсем близко. Так близко, что Мелькор видит в полумраке тоненький кровавый росчерк на его нижней губе. Майа вчера был на морозе, тонкая кожа пересохла, а после лопнула. Вала касается кончиком языка маленькой ранки. Это не поцелуй, это желание почувствовать нежность телесной уязвимости, ее солоновато-сладкий вкус. Слегка отстранившись, Мелькор встречает золотистый взгляд, который больше не желает его отпускать.       Пальцы майа слепыми, тихими шажками пробираются по разлету ключиц, по груди, через нежный, не успевший затвердеть сосок, по выгибу ребер, посеченных с одной стороны тонкими, белыми шрамами, по локтю и предплечью. Что же в этом такого? Что в этом такого, что Майрон задыхается от ощущений, рвущихся от кончиков пальцев прямо за грудину и глубже, пробивая навылет.       Член Мелькора прижимается к майа, тот опускает руку между их телами, чувствует под пальцами лёгкие очертания вен, проступающих на напрягшейся плоти. Он прижимает пальцем одну из них, чтобы поймать небыстрое биение крови. После сжимает член в тёплой ладони, ведет рукой вверх, возвращается к основанию. Зрачки Мелькора отзываются всплеском тьмы, заливающим его и без того темные глаза, абсолютной чернотой.       Майрон направляет член вала, прижимая ко входу в свое тело. В комнате так тихо, что оба они слышат звук плавного, тягучего проникновения. Мелькор замирает. Он не делает ничего, но Майрон дышит чаще, глубже, и Мелькор ловит себя на том, что подстраивается под его дыхание. В ушах начинает слегка звенеть. Внутрь Майрона член входит едва лишь головкой и еще немного глубже, если Мелькор совсем уж вжимается в майа бедрами, поддергивая их вверх. Но глубже им и не надо. Надо только ближе, теснее, в унисон, в одну ноту и ритм.       Эти короткие, высокие постанывания майа. Эти маленькие, трогательные звуки, которые он выдыхает, то заламывая брови, то сводя их к переносице. Его растерянный, измученный их сладкой, теплой медлительностью взгляд, на дне которого загораются, гаснут и снова загораются в мягкой, живой пульсации крохотные капельки золотистого света. За все это Мелькор готов продать свое фэа — и он продает. Отдает навсегда, без остатка. За возможность смотреть и слышать, и трогать, и трогать его одного — своего майа, поплывшего совсем от чистой, ясной, пронзительной нежности.       Мелькор поднимает руку, плечо Майрона своей белой округлостью идеально ложится в его ладонь. И в тот же миг, в ту же долю той же секунды он чувствует, как чужая рука оказывается на его собственном плече. Он ведёт кончиками пальцев к локтю, и Майрон, словно зеркальное отражение, вторит его движению. Их руки смыкаются предплечьями, ладони находят друг друга, пальцы соединяются. Майрон снова стонет, Мелькор сдвигает бёдра, словно ждал этого звука. Это короткое движение заставляет майа издать еще один, едва слышный на выдохе стон. Он подается навстречу Мелькору, не расплетая пальцев и не отводя взгляда. Никто из них не меняет ни темпа, ни ритма. Только дыхание их становится все тяжелее, и все сильнее белеют костяшки переплетённых пальцев. Майрон пытается придвинуться к Мелькору теснее, зажать свой член между их телами. Вала просовывает вторую руку под его талию, придавливает к себе, но ближе все равно невозможно. Лицо майа становится почти злым, губы кривятся, после приоткрываются, взгляд теряет фокус. Мелькор до скрипа стискивает зубы от того, как чужое тело зажимает его внутри. Майрон сбивается с общего ритма, едва не срывается с члена вала, дергается коротко, часто. А потом послушно дает перевернуть себя на спину и впускает Мелькора на всю длину, прислушиваясь к его тихому, но мучительно долгому оргазму.       Дверь в спальню открывается, слышится шум, смех, звук бьющегося бокала и стук каблуков по начищенному полу.       — Я так и знала! Чем еще вы можете тут заниматься!       Тхурингветиль оказывается возле постели, окидывает Мелькора и Майрона осуждающим взглядом.       — Отлепитесь уже друг от друга и одевайтесь …Все ждут только вас!       Мелькор неопределенно взмахивает одной рукой, не открывая глаз:       — Подождут… За пару лишних минут ничего не случится. Дай спокойно полежать.       Майрону лениво даже говорить, и он только согласно хмыкает.       За спиной темного вала кровать слегка проседает под весом Тхурингветиль. Он чувствует, как майа крадется ближе, улыбается невольно. Бедра касаются тёплые губы, они двигаются все выше, потом исчезают. Мелькор ждет продолжения ласки, но ничего не происходит. Он хочет уже обернуться, когда в ягодицу внезапно впиваются зубы. Больше от неожиданности, чем от боли вала вздрагивает всем телом, дергает головой. Его лоб врезается в нос Майрона, и по спальне разносится короткий, возмущенный крик:       — Что за…! — Майрон вскакивает, прижимает ладони к носу.       — Прости! — раздается почти в унисон.       Тхурингветиль перелезает через Мелькора, хватает рыжего майа за плечо:       — Милый, я не хотела! Правда… — у нее такой искренний и виноватый вид, что у Майрона язык не поворачивается ругаться.       Вала двигает ее плечом, чтобы заглянуть пострадавшему в лицо:       — Покажи, пожалуйста, — просит Мелькор и отводит руки Майрона от его лица.       Нос оказывается на месте, и вид он имеет вполне приличный, не считая покрасневшей переносицы. Мелькор аккуратно прижимает к ней ладонь, которая становится ледяной. Майрон морщится, но терпит — щеголять синяком на лице его не прельщает. Еще немного времени уходит на дополнительные причитания, окончательные извинения и искупительные поцелуи. Наконец, Повелитель тьмы и его майа влезают обратно в праздничные одежды. Все почти готово, и Мелькор ждет лишь, что Майрон возьмётся заново приводить в порядок волосы, но тот проводит по ним несколько раз гребнем, потом встряхивает кудрями и с невероятной для него фразой «Так сойдет» жестом приглашает Мелькора и Тхурингветиль к выходу.       

***

      Перед самыми дверьми в большой зал Майрон пропускает Мелькора вперед и собирается уже отдать приказ распахнуть обе створки для тёмного вала, но тот качает головой, улыбается и проходит внутрь почти незаметно. Не все гости понимают даже, что хозяева крепости уже пришли. Они все так же толпятся возле длинных, узких столов, расставленных по периметру зала, пьют, шумят и только спустя какое-то время с удивлением и некоторым испугом замечают высокую фигуру Повелителя и рыжеволосого коменданта рядом с ней. Мелькор неспешно перемещается среди гостей, принимает из руки Майрона полные бокалы взамен пустеющих, бросает то тут, то там короткие фразы. Неловкость в зале постепенно рассеивается, и Мелькору нравится быть в таком редком для себя амплуа не довлеющего воплощения власти и не пугающего источника Тьмы, а просто хозяина вечера. По залу разносится вдруг громкий звон бокала, и голос Тхурингветиль, требующий тишины и внимания. Рядом с ней оказывается Майрон, и под взглядом его толпа гостей расступается в стороны, открывая проход между майа и Повелителем. Майрон обращается как будто бы ко всем, но смотрит он только на Мелькора:       — Сегодня мы празднуем начало нового года в нашей Железной крепости, и в честь этого у меня есть небольшой подарок. Прошу на улицу.       Все ждут, когда Повелитель пересечет зал и через одну из трех дверей первым выйдет на широкую открытую площадку. Майрон подводит его к самому краю, огороженному низкой балюстрадой, и шепчет на ухо:       — Мне нужно чистое небо.       Довольно необычная просьба, но Мелькор выполняет ее без лишних вопросов, разгоняя привычные всем клубы смога и открывая взглядам гостей тёмную глубину полную звезд.       — Я предлагаю именно этот момент считать началом нового года, — Майрон поднимает руку. Все замирают в ожидании. В почти звенящей от нетерпения тишине раздается странный, свистящий звук, а после небо взрывается разноцветными огнями. Снова высокий свист, и снова расцветают на темном бархате огненные узоры. Золотой, алый, изумрудный, льдисто-голубой — все многообразие цветов вспыхивает перед глазами изумленных зрителей.       — Что это?! — Тхурингветиль, не сводя глаз с ослепительного зрелища, хватает Майрона под руку.       — Немного селитры, кое-какие порошки, сила огненного майа и пара случайно подгоревших орков.       Готмог у них за спиной хмыкает и выдаёт что-то вроде:       — Очень неплохо…       Майрон знает, что это высшая степень признания от своенравного и неразговорчивого балрога.       Небесная феерия достигает своего апогея, огни в вышине выстраиваются в сложные фигуры, и каждая следующая, словно вырастает из предыдущей. Во тьме возникает силуэт знакомой всем короны, в которой вспыхивают три ослепительных камня. Корона сменяется золотым драконом, распахивающим крылья над присутствующими. И, наконец, почти теряясь шпилями остроконечных башен в бездонной глубине ночного неба, вырастает над головами сияющий и прекрасный Ангбанд.       Майрон переводит взгляд на Мелькора: разноцветные всполохи света ложатся широкими мазками на бледное лицо, отражаются в глубине темных глаз, которые будто прячут в себе собственные звезды. Хотя бы ради этой красоты, стоило устроить фейерверк.       В вышине гаснет последняя вспышка, но гости все еще смотрят в небо в восторженном и, откровенно говоря, слегка глуповатом ступоре. Мелькор опускает глаза и ловит взгляд Майрона. Одними губами он произносит неслышное никому «Спасибо».       — Пора обмениваться подарками! Возвращаемся в зал, — Тхурингветиль бойко собирает гостей вокруг себя и выпроваживает их с площадки. У балюстрады остаются лишь двое.       Майрон только сейчас понимает, что успел замерзнуть, и передергивает плечами, едва удерживаясь от того, чтобы обхватить себя руками. Вместо него это делает Мелькор. Это странные объятия. Шелковое, ласкающее тепло обвивает запястья, проскальзывает в рукава, добирается до груди и живота. Так щекотно под ребрами. Шелк рассыпается искристыми звёздочками тьмы, которые будто щедрой рукой кто-то сыпет и сыпет Майрону в кровь, заставляя улыбаться глупо, почти пьяно. Его фэа трепещет и ластится к тёмной, свободной, завораживающей силе, иной, не своей, но такой знакомой… даже близкой… Он же знал эту силу… знал ее, как инструмент, как оружие, как орудие пытки, и даже как элемент сексуальной игры, но никогда она не принадлежала ему. А теперь принадлежит. Она проникает через границы его тела и духа, прокрадывается в самое укромное место и сворачивается клубком, погружая в мягкий бархат бездонной тени сердце майа. И это сладкое колдовство убаюкивает Майрона в объятиях темного вала, заставляя прижиматься к нему и таять, таять, как льдинка… Нет! Это же Его сила! Последняя, еще не растраченная!       — Не смей… — Майрон вскидывается, встряхивает Мелькора за плечи, шепчет пересохшими вдруг губами, — Забери обратно!       — Не могу, — улыбается Мелькор, — Это мой тебе подарок… Я слишком щедро разбрасывался ею… Если останется у меня, то опять растратится почем зря, — Мелькор пытается отшучиваться, — А ты всегда знаешь, как использовать ресурсы с максимальной пользой.       — Они однажды придут, и ты проиграешь! — Майрон даже не пытается прятать свой страх.       — Ты такого плохого мнения о моих военных способностях, Майрон? — Мелькор усмехается, — не Силой единой… У меня есть крепость, армия… И у меня есть ты. Считай, что я вложился только что в главное оружие в своем арсенале.       — Хватит! Я серьезно!       — Ну давай серьезно, — Мелькор гладит Майрона по волосам и заглядывает ему в лицо таким взглядом, что майа как никогда видит разницу между вала и всеми остальными, кто его окружает. Он видит перед собой бога… Почти бога — горько поправляет сам себя майа, и в этом «почти» скрывается весь ужас их положения, — Я думал, что больше всего жажду Огня творения. Я искал его во всех концах вселенной. Но я искал не то и не там, Майрон.       — И что же надо было искать? — бросает майа с вызовом, за которым прячется бездна, бушующая внутри.       — Не скажу… — снова у Мелькора дурацкий, насмешливый тон, — это так приторно, что у меня слипнется рот.       Майрон утыкается лбом в грудь Мелькора и не понимает, что теперь делать.       — Ты говоришь, что я проиграю. Но я уже победил. И я ни о чем не жалею. Я не жалею о том, как начался мой бунт, и я не жалею о том, как он закончится… И не важно, как именно это произойдет — Мелькор прижимает Майрона к себе и больше не говорит ни слова. А Майрон прячется в его руках и раздумывает, а не залиться ли в коем-то веке слезами. Но главное оружие темных сил ведь не может рыдать. Он меч. И он теперь щит. И вообще… сегодня же праздник.