Наследие

Эмилия всегда заряжала вибратор на 100%. С самого утра. Это было неотъемлемым ритуалом, без которого последний месяц ее жизнь представлялась крайне затруднительно. В этом старом доме, который любезно оставила ей в наследство ее не самая, по правде говоря, щедрая мать, была отвратительная слышимость. С одной стороны, это было даже… прикольно? Она часто представляла, что может слышать даже мысли, «доносящиеся» до нее сквозь черепную коробку, сквозь кучерявую густую шевелюру и, в конце концов, сквозь бетонные стены, преодолевшие путь из соседней комнаты до ее кровати. С другой стороны, она боялась, что ровно такой же маршрут проходят и ее собственные неправильные фантазии, эхом отдаваясь где-то в сонном подсознании между левой и правой закрученной прядью. А если уж и отбросить в сторону все философские рассуждения и вспомнить о том, что люди, так-то, не умеют читать чужие мысли, Эмилия всегда думала о реальной опасности. В конце концов, ее «игры» вполне можно было услышать сквозь этот намек на стену, которая больше была похожа на картонную перегородку в домике Барби. Поэтому ей приходилось на время забыть о том, что у ее силиконового дружка есть интенсивный режим и прочие шумные прелести. В целом, средней вибрации ей было достаточно при условии, что во время своих еженочных занятий она слышала, как он копошится в соседней комнате, переворачивается с боку на бок на кровати, что стояла вплотную к стенке, или просто ходит туда-сюда на цыпочках — то за чаем, то еще за чем-то. В общем, Эмилия должна была быть всегда наготове. Это был ее единственный вариант проснуться утром не озлобленной неудовлетворенной женщиной, а вполне сносной двоюродной тетей мальчишки из интеллигентной семьи. Бог ты мой, как же сильно она надеялась, что небеса все же позаботились о том, чтоб люди и вправду не умели читать чужие мысли. Ну, или хотя бы о том, чтоб Борис не оказался таким уж смышленым, и принял ее периодические несдержанности за пришедшие на телефон уведомления.

Месяцем ранее

— Я так и не понял, кто тебе эта тетка, — неопрятная кучерявая шевелюра в очередной раз встрепенулась, пытаясь противиться холодному ветру. Борис поежился — все-таки, Лас-Вегас хоть и донимал его постоянным солнцем, зато щадил и не обдувал ветрами. Чикаго был другим. Оно, конечно, и к лучшему. Но, возможно, ему придется какое-то время приноровиться таскать тесные чопорные костюмы Тео, чтоб не околеть от холода. — Да не тетка она, ей двадцать пять, она тебя старше на… Сколько там, шесть лет? — Тео тоже не выглядел шибко довольным, но все же держался молодцом. Нью-Йорк еще в детстве закалил его. Странно, он всегда думал, что в Восточной Европе ветры всегда северные, холодные. Он вообще, признаться, только недавно отделался от мысли, что Борис в детстве завтракал салом и водкой в компании бурых медведей где-то на заледенелом озере, подыгрывая «Катюшу» на балалайке. — Ну, так и кто она? Она точно не против, что я поживу у те… нее? — его товарищу не сказать, чтоб прям уж не нравилась его затея. В конце концов, еще пару лет назад он и мечтать не мог о таком понятии как «поступить в колледж». Исчезновение дурного влияния папаши и взращенная с пеленок самостоятельность сделали свое дело, приведя его за руку на экономический факультет. Ну, точнее, на вообще любой факультет, куда поступал бы Тео. Короче говоря, жить у его тетки было объективно дешевле, чем снимать общежитие. И тут даже первокурсник справился бы с этой несложной финансовой задачкой. Денег в кармане у Бориса — ноль. Ну, может, пару сотен в заначке, на еду, алкоголь и «na khod nogi», как он сам любил выражаться. И этот ноль был значительно меньше суммы, которую общежитие при колледже запрашивало даже за самую убогую комнатушку, которую пришлось бы делить с какими-нибудь марокканцами, тараканами и призраком пятикурсника, который сдох там от голода. Тетка Тео, объявившаяся полгода назад буквально из ниоткуда, предложила им бесплатно перекантоваться «на неопределенный период времени». И бесплатно было в каком-то смысле тождественно нулю. От Бориса требовалось немногое: не нюхать в доме (или хотя бы не палиться), не падать кубарем вниз с с лестниц/столов/стульев/любой другой мебели после выпивки и, по возможности, не так часто ругаться. Ни на русском, ни на английском. Ни на украинском. Может, на французском было можно, но сперва надо было узнать, говорит ли тетка Тео на французском. Если да, то и на нем нельзя. В остальном, дома можно было даже курить и включать на всю громкость Нирвану. Якобы, эта барышня была фанаткой тяжелого рока. Ясно, скорее всего, какая-то дальняя родственница, которая когтями вцепилась в образовательный траст Теодора, и теперь строит из себя прогрессивную молодежь. Борис уже успел нарисовать у себя в подсознании нелицеприятный образ, но товарищ вытащил его из размышлений. — Не против, я это говорю уже в пятый раз, на шестой отправишься к себе в Сибирь, — пробурчал Тео, сверяясь с навигатором и оглядывая улицу. — Я не из Сибири, — закатил глаза друг, отбирая у него карту, ибо, судя по всему, в руках Деккера этот инвентарь служил не более, чем аксессуаром для умного вида. — Не вся Европа — это заснеженная тундра. И, к слову, не все Авеню 86 находится здесь. Мы не туда свернули. Там нужно было повернуть налево еще двести метров назад. Давай, grazhdanin, разворот на сто восемьдесят и возвращаемся. — А ты бы еще в десятый раз меня спросил об одном и том же, я бы вообще Чикаго перепутал с Монтаной, — шутливо хмыкнул парень, нехотя признавая свой неисправимый топографический кретинизм. — Blya, ладно, прости, — нахмурился товарищ. — Я, типа, реально не хочу доставлять неудобства и все дела, поэтому… Короче, не хочу случайно оказаться на улице. Ну, точнее, хочу быть к этому хотя бы готовым. — Ты на улице не окажешься, — когда Деккер говорил таким тоном, это могло развеять все сомнения. Даже если бы он зачем-то говорил о том, что земля плоская и нами правят рептилоиды — Борис поверил бы ему, скажи он в таком ключе. — Во-первых, ты не у нее в гостях, ты приехал со мной, — Тео даже остановился, становясь к Павликовскому лицом к лицу. — Во-вторых, уж не знаю, почему ты так предвзято к ней относишься. Тетя Эмилия довольно классная. Она, точнее, моя двоюродная или… или троюродная… Короче, не родная какая-то тетка. Она дочка какой-то сестры моей мамы. И она веселая. Мы раньше виделись на Рождество и День благодарения. Она реально крутая. Я не знаю, поменяла ли она сейчас ремонт в своей спальне, но у нее там везде постеры, всякие черепа и пластинки с этими… Ты их любишь, как этих чумоходов с ирокезами? — Скорпионс? — Борис изогнул бровь от сравнения легендарной классики с какими-то «чумоходами с ирокезами». — Во, да, вот эти вот, — с этими словами парень решительно зашагал вперед, к дому родственницы, который виднелся за поворотом. Борис же снисходительно пожал плечами. Подумаешь. Скорпионс все любят! Дом Эмилии находился недалеко от аэропорта, вся территория, по сути, была с одной стороны густым лесом, а с другой — длинной шумной трассой, усеянной придорожными кафе, заправками и «массажными салонами». Не самый элитный райончик, да и до колледжа им было добираться, по меньшей мере, около пары часов. Но все это того стоило. Борис в своей мнимой карте выжег окурком огромную черную дыру на месте Лас-Вегаса и поклялся себе никогда в жизни не возвращаться в эту пустыню. Чикаго был классным. Прохладным, серым и в каком-то смысле слегка неуютным — он не привык не видеть неба из-за сверкающих мытым стеклом небоскребов. Но это был его шаг в новую жизнь. Звучало… Типа, круто? — Так, еще раз, — теперь уже занервничал Тео, держа палец на дверном звонке. — Дома не… — Не пить, не нюхать, не курить, не орать, не материться, не приводить телок, не устраивать балаган, мыть посуду и ложиться спать в девять тридцать, — закатил глаза Борис. — Ой, боже, чуть не забыл! — Что? — Обязательно читать молитву перед едой и не пропускать ни одного выпуска «Спокойной ночи, малыши», — съязвил парень. — Успокойся, я же внятно объяснил, кажись: мне не выгодно злить твою тетку. Я не особенно горю желанием оказаться на трассе. К тому же, хрен его знает, вдруг она секси. Может, мне и не захочется ее выводить из себя. — Да иди ты… — с четким утверждением «будь что будет» Тео зажал кнопку дверного звонка. Дверь распахнулась не сразу. Борис еще с детства привык улавливать звуки чужих шагов. Еще задолго до того, как Деккер стал прислушиваться, он «учуял» скорость ходьбы и настроение хозяйки дома. Она, вроде бы, даже спешила и была в хорошем расположении духа. Наконец, дверь отворилась. Пожалуй, последний раз такое эмоциональное потрясение Борису доводилось испытывать только три месяца назад, когда он услышал, что с горем пополам сдал вступительные экзамены и все-таки поедет с лучшим другом прочь из Лас-Вегаса. Его буквально едва не снесло этой теплой домашней уютной волной, которая тут же накрыла Тео с головы до ног и утащила вглубь прихожей. — Наконец-то! Я тебе звонила, Тео, думала, вы заблудились… — эти слова, опять-таки, были понятны только Павликовскому. Он-то умел различать невнятную речь, будь то пьяное бормотание отца-алкаша или добрые слова, утонувшие где-то в волосах Теодора. Тетя Эмилия крепко обняла племянника, от чего даже он сам немного опешил. Что тут скрывать, они оба отвыкли от подобного проявления родственности. Но вторая эмоциональная встряска не заставила себя долго ждать — женщина (девушка? тетя? хозяйка дома?) так же по-свойски обняла Бориса, будто бы знала парнишку сто лет. Вот прям так нежно и тепло, как если бы он сидел на всех празднованиях Рождества и Днях благодарения во главе стола рядом с другом. Он не успел рассмотреть, как выглядит Эмилия, но успел запомнить, что ее черные крашеные волосы пахнут табаком с вишней, а руки настолько тонкие и цепкие, что попадись он в ее объятия без эмоциональной готовности, точно спутал бы с какими-то ветками. Ну, еще он заметил, что Эмилия низкая. Прямо низкая. Она едва дышала ему в грудь, но предусмотрительно поднялась на носочки, чтоб достать хотя бы до плеча. За эти трехсекундные объятия Борис так и не сообразил ответить незнакомке взаимностью, лишь успел скосить свои черные глаза на друга, мол, а чё делать-то? Но Эмилия не планировала держать его в плену своих тонких рук долго, так что спокойно отстранилась, оставляя за собой право на последнее, третье, ошеломление. Эта фамильярная беспардонная дамочка уставилась своими прищуренными в почти материнской улыбке глазами прямо в глаза Павликовского и посмела потрепать его по спутанной шевелюре, мол, ну привет. Он ненавидел, когда трогают его волосы. Всегда расставлял четкие границы в этом плане. Ни мать с отцом в его детстве, ни Тео в шутку, ни какие-то одноклассницы в «порывах страсти» — никто не смел прикасаться к его беспорядочным прядям. Его аж током прошибало каждый раз, когда кто-то случайно касался даже самых кончиков. Прошибло и в этот раз. Но не так, как обычно. Наверное, он просто постеснялся резко сказать ей «не трогай». А может, и не захотел. Он, если честно, и сам не понял. — Привет, Эми, — Тео прервал ее секундный зрительный контакт, который показался товарищу едва ли не вечным. — Спасибо, что откликнулась. Честно говоря, не слышать о тебе три года, а затем вот так пересечься в Фейсбуке… Удивительно. Это Борис. Я тебе о нем рассказывал. — Привет, — она лаконично поздоровалась с парнем и напрочь обезоружила его, беря в свою холодную ладонь его широкую обветренную руку. — Приятно познакомиться. Ты не стесняйся. Тео, он всегда так молчит? — Не, только в обществе женщин, — прыснул Теодор. — Забей, Эми, разговорится. — Здравствуйте, — через силу выдавил из себя парень, поджимая губы — ну на холеру его так подставлять в первую же минуту? — Заходи-заходи, ты чего там тенью стоишь? Давай, отдавай сюда пальто, разувайся, я тебе сейчас все покажу… Эмилия почти сдернула с него черное фетровое пальто, ловко вешая его на крючок, и отобрала чемодан, прислонив его к стенке. Девушка двигалась быстро и энергично, как кошка в пять тридцать утра, вспомнившая, что ей пора бы начинать кончать всю квартиру. Борис же в свою очередь стоял столбом и тупо моргал в пустоту, наблюдая, как эта кошка вьется то вокруг него, то вокруг племянника, очевидно безумно счастливая. Что ж, это радовало — она, наверняка, не выгонит его. Она действительно была очень воодушевлена их приездом. — Чё-то она тебя так не обхаживает, — шепотом заметил парень, наблюдая, как Эмилия кипятит чайник на электроплите и раскидывает по одинаковым белым кружкам чайные пакетики. Теодор не сдержался и хохотнул в голос: — Так я с базовыми человеческими заданиями и сам справляюсь. Это у тебя кровь от головы отлила, стоишь бледный, перепуганный. Как ты там говорил… Это… Как турист или как-то… — Как привезенный, — хмуро подсказал Павликовский, несмело надевая чьи-то мужские тапки и проходя вглубь, оказываясь в гостиной. — Ну типа того, да, — согласился Деккер, по-хозяйски проходя на кухню. — Ты как вообще, Эм? Я последний раз тебя видел с этим твоим, Диланом. Он с тобой живет? Ах, Дилан. Что ж, это напрягает уже чуть больше. Кто его знает, вдруг они не подружатся с этим Диланом? И, о боги, вдруг Борис по ошибке взял его тапки! — Упаси господь, Тео, — Эми засмеялась, но парень краем подсознания уловил в ее хихиканьи нотку наигранности. — Забудь, это жуткая история прошлого, даже имя это не вспоминай. Борис бесшумно выдохнул, отметая от себя подозрения. — Ты просто маленьким был, я тебе не рассказывала ничего… — Ну он был прикольным! — Тео как-то совсем уж бесчувственно перебил тетю, совершенно не интересуясь продолжением истории. Павликовский же навострил уши. — Да, вы ладили, — она пожала плечами. — Но мы все время разбегались, а он вынуждал меня вернуться обратно. Он же придурок, ты что, никогда не замечал, что он обдолбаный? — Да ладно?! — глаза Теодора полезли на лоб от услышанного. — А то! — Эмилия снова наигранно хохотнула, будто эти воспоминания полоснули ей неглубоко по коже, а она и не успела сообразить, как реагировать. — Вечно не в себе. Он маме нравился, ума только вот не приложу, чем. Пару месяцев назад я окончательно поставила точку. И бесконечно этому счастлива. — Из-за наркоты? — Ну… Да, в целом, да, — она почесала шею. Явный признак того, что человек лжет. Так всегда делал его отец, когда мать спрашивала «ты чё, скотина, опять бухал?». — А вы… Вы кем р-работаете? — боже, Борис не мог припомнить за собой более тупого вопроса и еще более тупой интонации. — Да ничего интересного, — отмахнулась Эмилия, наконец, ставя на барный островок из красного дерева три чашки. — Официантка. Но учусь. Врачом буду. Но вы пока не болейте, не могу сказать, что учусь я хорошо, а следовательно, лечить вас пока тоже не горю желанием. Тео посмеялся, отпивая чай. Борис поднял уголок рта. А Эмилия солгала. В который раз. Она снова уставилась своими кошачьими золотистыми глазами в его, словно считывая, понимает ли он ее неконтролируемые сигналы СОС. Судя по всему, ей казалось, что нет. Но она как будто бы не лгала со зла. Ее движения были ровными, размеренными, а взгляд добрым, но каким-то угнетенным, слегка подернутым тенью многолетней печали. Вряд ли она страдала по бывшему-наркоману. Скорее, ее тревожило что-то другое. Раз уж Эмилия оказалась такой любительницей выуживать из глаз собеседника нужную информацию, Борис прервал этот контакт первым. Его совсем слегка смущенный взгляд скользнул по ее лицу, белому и глянцевому, как у девчонок из рекламы увлажняющего крема. Он отметил выдающийся тонкий нос с характерной горбинкой, темные синяки, которые она, скорее всего, получила в наследство от генетики. У Эмилии были потресканные, покусанные губы, которые окончательно подтверждали его теорию, что дамочка частенько тревожится и переживает. Но он не смог не отметить, что они были красивыми. Da blyad’, вся она была красивой. Вообще не такой, как ее представлял Борис. Она действительно одевалась приблизительно так, как одевались фанатки классического рока — какая-то обтягивающая цветная майка, джинсы с низкой посадкой, из-под которых слегка виднелось белье, сверху теплая фланелевая домашняя рубашка, а глаза были густо подведены черным, будто всегда «наготове». Никаких тебе засаленных халатов или растянутых трикотажных пижам. Борис словил себя на мысли, что Эмилия была на сто процентов уверена в том, как сильно она притягательна и красива, а затем одернул себя. Это же, в конце концов, не залётная милфочка с какой-то тусовки, а тетка его лучшего друга! Он отвел взгляд полностью, хоть и продолжал украдкой поглядывать исподлобья то на тонкую талию, то на изящный изгиб бедра, то еще на какую-то мелочь. — У вас ведь учеба завтра начнется? — Эмилия выдернула его из запретных сладостных мыслей, заставив снова столкнуться с ней взглядом. — Ага, успеть бы выспаться, они придумали поставить нулевую пару-знакомство на семь, мать его, тридцать, — пожаловался Теодор, а Борис едва ли не одернул его. Blyadstvo, ну нельзя же ругаться при даме! Ему и самому-то хотелось ночью перечитать томик-другой какого-нибудь Есенина или Достоевского, чтоб заменить привычное «pizdets» или «da yebat’ yego v rot» на аристократичное «вот так незадача» или «досадно вышло». В конце концов, Тео сам его об этом попросил! Да и не хотелось бы в первый же день прослыть для тети Эмилии каким-то невоспитанным необразованным быдлом. — Тогда, наверное, сначала ужин, а потом сразу разойдетесь по спальням, я все уже подготовила, — улыбнулась девушка, отворачиваясь к плите. — Не могу похвастаться навыками готовки, Борис, я обычно еду заказываю… Но на сайте с, цитирую, лучшими рецептами славянской кухни было заявлено, что по этой инструкции борщ сможет приготовить даже безрукий. — А там было написано «муж грыз зубами стол и просил добавки»? — пошутил Тео, вспоминая, как он уже однажды пытался приготовить с Борисом борщ, ища рецепт среди тысячи таких громких заголовков. Эмилия заливисто засмеялась и покачала головой. Борщ? Серьезно? Еще одна американка, которая считает, что в восточной Европе существует только борщ, водка и депрессия? Как она угадала… — Спасибо, — еще даже не получив свою тарелку, заранее поблагодарил Борис. Снова он прозвучал нелепо. — А ты учил английский до этого? — без какого-либо негативного подтекста спросила Эмилия. Тео же не сдержался и ткнул друга в бок, хихикая. — Да он на русском только материться умеет, — с уверенностью сообщил парень, чем вызвал целую волну молчаливого негодования. — Знает он английский, Эм. Просто парень шибко воспитанный, лишнего не болтает в гостях. — Ну, ты и не в гостях, — Эмилия подмигнула племяннику и его товарищу. — Чувствуй себя как дома, так сказать. По сути, это теперь и есть ваш дом. — Хорошо, — так, ладно, куда выгоднее сейчас будет все же прикинуться чудаком, который не говорит по-английски. Эти совершенно рандомные словечки невпопад только подкрепляли его образ смущенного тинейджера. Он ненавидел это чувство. Оно преследовало его в каждой новой стране. И Борис уже давненько отвык от него. Не хотелось бы заново привыкать. — Эмилия, это бесподобно, — Тео вынес незамедлительный вердикт после первой ложки. — Осознавать, что все эти годы я вынужден был давиться на День благодарения сухим пюре от тетки Роуз, имея возможность отведать этот шедевр, попросту больно. — Да ла-а-адно, мама неплохо готовила, — с улыбкой отмахнулась девушка, присаживаясь напротив с кружкой. — Ну, в тех редких случаях, когда готовила трезвая. Борис аж поперхнулся, услышав о знакомой ситуации. Да, его мать тоже когда-то неплохо готовила. Приблизительно в период между возрастом, когда он только-только отвык от грудного молока, и тремя-четырьмя годами. Тогда она держалась. Тогда все, в целом, было еще довольно сносно. Сердце кольнуло печальным сочувствием — все-таки, девкам мама нужна больше, чем пацанам. А если она не просыхала, то, наверно, в какой-то момент Эмилия и сама стала для нее мамой. Может, поэтому она, несмотря на очевидно другой уклад жизни, сейчас к ним относится с такой заботой. Привычка. — Очень вкусно, как… В детстве, — Павликовский вложил в эту бессовестную ложь столько искренней ностальгии, сколько было возможно. — Я рада, — Эмилия опасно склонила голову вбок, снова считывая, не врет ли парень. Ну, по сути, он не врал — вкусно было. Но точно не как в детстве. Уж таких излишеств мамаша не разготавливала. Как бы это ни звучало, но домашний борщ он пробовал впервые. И предпочел об этом умолчать. — А ты делала ремонт в своей спальне? — поинтересовался Тео. — Надеюсь, нет, я хочу доказать Борису, что ты не консервативная плесень, а та еще оторва. Борис, не в силах терпеть этот испанский стыд, с мольбой в глазах уставился на товарища, мол, прекрати меня позорить. Эмилия же рассмеялась, глядя на то, как у него практически шевелятся кончики кучерявых волос от напряжения в воздухе. — Тебе повезло, Борис, там все осталось так же, как было в детстве Тео, — девушка взлохматила волосы и откинулась на спинку барного стула, словно вспоминая былые времена. — Кстати, это будет твоя. Ну, скорее всего. Потому что для Тео я приготовила ту, что в конце коридора, где есть ночник. Ты ведь все еще боишься темноты и спишь с мишкой, да? Тут уже захихикал Павликовский. Тео тоже улыбнулся, одарив сестру хитрым прищуром, словно говоря: «Ну посмотрим, кто кого». — А ты, кстати, до сих пор хранишь под подушкой валентинку от своей одноклассницы-лесбиянки? Ну, той, с которой ты еще полгода провстречалась в восьмом классе, потому что боялась ее обидеть. — Нет, — Эмилия картинно склонила голову и положила руку на сердце. — Пришлось распрощаться с этой реликвией. Но я никогда не забуду ее волосатые подмышки и отца-хипстера. — Фу, господи, прекращай, — Тео забавно сморщился, видимо, слишком явно воображая себе картину ее бывшей. Борис старался не выдавать никаких эмоций, пока еще привыкая к новому окружению. Постоянная смена социума, жизнь в разных его прослойках и различные показательные ситуации вынудили его сформировать характер дворового котенка. Первым бежать к миске с молоком, но каждым усиком и шерстинкой быть начеку. А затем забегать под диван или кресло и привыкать к новым голосам, рукам и ароматам. Нельзя было сразу перевернуться на спинку и подставить новому хозяину животик — доверие котенка нужно заслужить. Ну, Эмилия особенно и не тянулась сразу «к животику». Грубо говоря, она ограничилась миской молока и даже не стала смотреть, в каком углу спрячется Борис. По факту, она не игнорировала его присутствие, но и не давила очевидными расспросами о том, о сем. Пока он спешно доедал, почти не жуя, они растягивали с Тео долгие задушевные беседы о прошлом, о его детстве, о том, где она пропадала последние три года — оказалось, придурок Дилан насильно заставил ее оборвать все связи с семьей. Ну, классика. Так сделал старший Павликовский, когда познакомился с его матерью. Ни на что не годные долбоебы всегда так делают, когда понимают, что стоит на пути отношений встать кому-то из здравомыслящих близких — они останутся без своей психологической пищи. Возможно, ему не стоило так усердно работать челюстями, ибо пришлось еще пятнадцать с лишним минут без дела молча сидеть и болтать ногами на стуле, глядя, по привычке, в пол. Внезапно Бориса окликнули. — Борис, ты, если устал, можешь идти в спальню, — то ли Эмилии надоело наблюдать за его тщетными попытками социализироваться, то ли она и вправду заметила, что он очень хотел спать. — По лестнице наверх, по коридору прямо, последняя дверь слева. Ванная в другом конце. Если что-то нужно, просто крикни, тут отличная слышимость. Ну, спорить было бесполезно. В целом, ему действительно не терпелось улечься на кровать и просто размять косточки. Особенно ценно было это предложение сейчас, когда Тео был еще занят и не стал бы драться с ним за то, кто первый займет ванну. Если бы первым туда вошел Деккер, Борису не удалось бы попасть туда раньше, чем через полтора часа. Час двадцать из них он бы точно укладывал свои волосы. Еще раз тихо поблагодарив Эмилию, парень поднялся вверх по лестнице, таща за собой чемодан. Эм проследила за ним взглядом, а затем вернулась к оживленной беседе с племянником. Их голоса доносились приглушенно, но сохраняли все эмоции, от чего Борис невольно усмехнулся. Он привык к базовым эмоциям Тео. Но было непривычно слышать, как кто-то вторит его жестам, интонации и даже словечкам, только женским голосом. Спальня, обещанная ему Эмилией, оказалась и вправду не ремонтированной со времен ее предполагаемого детства. Односпальная кровать стояла у противоположной стены, в другом углу стоял старенький письменный стол с настольной лампой. Шкаф, шатающийся на четырех хлипких ножках, все еще хранил в себе какие-то старые вещи, которые, видимо, попросту были больше не нужны Эмилии. По стенам были рассыпаны плакаты, постеры, старые полароидные снимки, записки, валентинки и открытки. Эм любила свою жизнь. Это было очевидно, учитывая то, что все эти бумажные штуковины были единственной не пыльной вещью в помещении. Борис усмехнулся, увидев, что самым огромным постером на стене действительно была обложка альбома Скорпионс. Ну, он уже говорил — все любят Скорпионс. Парню стало любопытно, с какими вещами Эмилия хотела распрощаться, но не смогла. Это очевидно — если бы она хотела просто избавиться от ненужного, сложила бы в мешки и отнесла в коммисионку. Но она оставила их в своей детской комнате, закрыла за пыльными деревянными дверками, одна из которых ненадежно болталась. Борис мысленно дал себе автоматическое задание подкрутить ее. Он присел, скрестив ноги в позе лотоса, и аккуратно разобрал небольшую горку одежды. Потревожив этого тканевого Франкенштейна, он тут же услышал легкий шлейф каких-то совсем уж по-смешному сладких духов, которые никак не вязались с Эмилией. Он заценил и короткую шелковую ночнушку, и ее, очевидно, школьную юбку с блузкой, пару каких-то стареньких носочков и… Бог ты мой, какой же отвратный запах. Борис аж не поверил, что так может пахнуть вещица такой девушки, и развернул черную безразмерную футболку. На ней оказалась надпись Korn и пару пятен неизвестного происхождения. Запах был похож на смесь не перводневного пота, какого-то дешевого одеколона и… Фу, Бог ты мой, Павликовский старший пах точно так же! Судя по всему, эта мерзость принадлежала Дилану. И зачем Эмилии потребовалось оставить ее? Она же явно совершенно не страдала по нему. Борис считал это с ее лица, когда Тео спросил девушку о ее бывшем. Ее аж передернуло, как передергивает человека с дичайшего похмелья, когда ему наутро после борьбы за жизнь в обнимку с унитазом предлагают ту же выпивку, что и вчера. Но и по случайности забыть ее она не могла. Борис запихал вонючую футболку от греха подальше в самый дальний угол шкафа и закидал всеми остальными шмотками. Разложить собственные вещи заняло не дольше пятнадцати минут, почти вся его жизнь умещалась в этот маленький черный чемодан. Разговоры на кухне не умолкали, и парень тихонько проскользнул в ванную комнату, предусмотрительно забрав с собой полотенце и прочие принадлежности. Боже, Эмилия повесила на крючок у ванны пушистое розовое полотенце. Может, она думала, что племянник приедет не с другом, а с кем-то поближе? Или просто сразу записала Бориса в слащавые педики? Он всячески отгонял от себя мысли, что когда-то это полотенце было обмотано вокруг ее влажного тела.

***

Chase Atlantic — “Friends” — Так чё, завтра в шесть утра подъем? — уточнил Павликовский, накручивая на палец черную прядь и параллельно заводя будильник. Какая ж бесполезная хуйня. Он не уснет этой ночью. Он вообще плохо спал на новом месте всякий раз, когда переезжал. Но раньше он частенько спасался валлиумом, а за неделю до переезда они с Тео договорились: больше никакой наркоты. Да, конечно, он проговаривал правило про «не нюхать в доме», но это было, скорее, на критический случай. Борис пообещал ему сократить употребление сомнительных колес и прочих веществ в Чикаго. Да ему и самому-то не хотелось вылететь из колледжа из-за того, что он явился бы обдолбанным на какую-нибудь дискретную математику. Так что будильник был обыкновенной условностью, если вдруг он задремает около пяти утра. — Угу, и не забудь все документы, их надо будет занести в приемную после экскурсии, — Тео, как всегда, отвечал за организацию и контроль. — Эмилия оставила там на завтра еще этого… Как там этот твой томатный суп? — Борщ. Ты, кстати, не сказал мне, как будем делить траты? Сами покупать продукты или переводить тете Эм? — Тете Эм? — хохотнул парень. — Боже, где-то вдалеке замяукали ее сорок кошек. Не парься, Эмс вообще ничего за это не говорила. У нее с баблом все схвачено. Борис нахмурился. Ему это очень не нравилось. Не то, чтобы у него была какая-то финансовая подушка, но жить за счет официантки, обучающийся в медицинском университете? Да откуда у нее «все схвачено с баблом»? Если только она не воровала с практики трамадол с морфием и не толкала его в подворотне. Почему это не смутило Деккера? — Я думаю, освоимся и я найду подработку, — утвердительно пробормотал Павликовский, прокручивая в голове варианты, куда его могли бы взять без опыта. — Как хочешь, — пожал плечами Тео. — Времени у тебя будет не много. Тут нужно прям пахать ради бюджетных мест, отберут как нефиг делать. Я могу переспросить у Эмс, но я уверен, что она посмеется и скажет не маяться чушью. — Я справлюсь, — кивнул Борис, откидываясь на подушку и утыкаясь черным взглядом в трещины на потолке. — Я пошел. Если чего-то надо, напиши мне. Или заходи, вдруг не сможешь уснуть. Павликовский кивнул и пожелал товарищу спокойной ночи. Заходить к Тео он не хотел. Он знал, что стоит его блондинистой макушке коснуться наволочки, как он тут же уснет без задних ног. Теодор очень устал за перелёт и для него провести ночь в безмятежном сне было не такой уж и проблемой. Было бы эгоистично с его стороны тормошить друга и уговаривать побыть его личным клоуном на ночь. Борис и сам был в состоянии себя развлечь. В конце концов, глянуть какой-то незамысловатый сериал, послушать музыку, почитать какую-нибудь из немногих потрепанных книжек в миллионный раз, да хоть подрочить на посредственное порно. Но почему-то ни на что из вышеперечисленного настроения не было. Он бестолково пялился на паутину трещинок на потолке, изучал плакаты, косился на кривую дверцу шкафа, которую так и не подкрутил за вечер. В голове крутились напряженные мысли о том, где бы ему найти деньги, как совместить все с непривычно активной учебой, где найти развлечения в новом городе и как вообще строить новую жизнь. Он строил план за планом, дойдя до буквы V, и уже примерно на W понял, что строит какой-то план по захвату мета-вселенной, а не рассуждает над реалистичными возможностями. Густые черные брови вздернулись вверх, когда Борис проверил время на телефоне — он провел в рассуждениях около полутора часа. За это время несчастная неглубокая миска борща успела израсходовать все свои питательные свойства, и ему снова захотелось есть. Ну, неудивительно, ведь Тео не постеснялся попросить добавки, а его друг промолчал, подобно стеснительной первоклашке, хоть это и была его первая еда за сутки. Теоретически, он частенько прокрадывался за пивом или сигаретами мимо бухого в хлам отца, и тот практически никогда его не замечал. Но вряд ли Эмилия валялась на диване, раскинув ноги, с мерзкой лужей между ними, в предсмертном отрубе и в объятиях прозрачной дурно пахнущей бутылки. Скорее всего, она спала. А значит, никто не будет против, если он мышью прошмыгнет на кухню и угостится чем-то из холодильника. Борис двигался как пугливая кошка, стараясь не наступать на скрипящие половицы. Он прошел мимо комнаты Тео — свет не горел, а значит, друг точно спал. Комната Эмилии находилась прямо за стенкой спальни Бориса, дверь в нее была приоткрыта, из-под нее выскользнула тонкая полоска желтого света. Парень пару секунд боролся с желанием легонько толкнуть дверь и заглянуть, как выглядит спальня тети Эм, но все-таки преодолел свои подростковые фантазии и прошел прямиком к лестнице. Внизу все еще работал телевизор, транслируя первую часть «Крика». Борис перестал красться на цыпочках и в развалку подошел к холодильнику. Лампочка на потолке мигала, тут же перейдя на второй пункт его воображаемого списка «починок». Парень аккуратно достал кастрюлю и столкнулся с очередной неловкостью — он не проследил, откуда Эмилия доставала тарелки. Черт, до чего неудобно рыться по чужим полочкам, шкафчикам и прочему. Он стал поочередно открывать каждый ящик, обыскивая кухню на предмет миски поглубже. Он почти добрался до последнего шкафчика, как вдруг из гостиной донесся сонный голос, от чего бедняга подпрыгнул на месте и жестоко вписался макушкой в самый угол открытой дверцы. — Blya-a-ad’, — простонал Борис, хватаясь за голову. — Простите, я не видел, что вы тут спите… — Да я не сплю, — отмахнулась Эмилия. — Говорю, крайний ящик справа. И осторожнее с углами, тебе этой головой работать ближайшие лет шестьдесят, если деменция не настигнет. Эмилия оказалась на диване, из-за спинки которого ее не было видно. Она успела переодеться в лиловую атласную пижаму, и, Борис мог поклясться, от нее наверняка сейчас пахло каким-то цветочным гелем для душа. Ну, не то, чтобы он прямо подходил ее понюхать, но ему вот так вот казалось. Она выглядывала из-за быльца, как заинтересованная домашняя кошка, с интересом наблюдающая за действиями своего хозяина. Черт, неудивительно, что Павликовский ее не заметил. Она и стоя-то не была особо заметной, особенно с высоты его роста, а растянувшись на диване перед телевизором и вовсе слилась с интерьером. — Я могу… Можно я тут посижу и… — Борис замялся, не желая отвлекать девушку от просмотра ужастика. — Во-первых, перестань мне выкать, — с улыбкой проговорила Эмилия, хитро прищуриваясь и вставая с нагретого места. — Во-вторых, не спрашивай, пожалуйста. Ну, и в-третьих, мне тоже насыпь. — Ты ешь после шести? — усмехнулся парень, доставая сразу две миски. — Да я тебя умоляю, — Эмилия тихо хихикнула и махнула тонкой ладонью. — Судя по твоей комплекции, это ты на диете супер-модели 90х. Признавайся, кокаин? Диета Дюкана? Боже, Оземпик?! «Ебаная нищета», — про себя хмыкнул Борис. Понятное дело, что она шутила. Но ему не нравилось, когда ему тыкали носом в его худобу. Он чувствовал себя слабым. Ему никогда это не мешало в самом деле. Это не обделяло его вниманием девчонок, да и по-настоящему слабым физически он не был. Но как-то от Эмилии это звучало… Неприятно. Как будто она воспринимала его каким-то бесполезным хлюпиком. — Я не всерьез, — девушка заметила его секундное недовольство. — Серьезно, извини, я не хотела тебя задеть. — Да все нормально, — парень отмахнулся и сдержанно улыбнулся. Забавно, ее прямо-таки беспокоило, не задела ли она его чувства. — Я просто завидую, — хихикнула девушка, усаживаясь над тарелкой борща и поджимая под себя одну ногу. Оказавшись так близко к ней, парень убедился в своей догадке о цветочном геле. От Эмилии пахло первозданной чистотой. Он вообще не помнил, когда от любой знакомой ему женщины так пахло. Да, многие его «подруги» пользовались какими-то приятными парфюмами, но они всегда неприятно щекотали рецепторы, а от некоторых он порой даже чихал. — Ты любишь ужастики? — он буквально всем телом чувствовал неприятную напряженную вибрацию, если молчал при ней дольше двадцати секунд. Ему нужно было срочно реабилитироваться после того, как он показал себя недоразвитым имбецилом с английским уровня А1. — О да, — медленно кивнула Эмилия, на секунду закрывая глаза. — Звучит бредово, но это помогает успокоиться. — Не бредово, — Борис почесал подбородок и на секунду задумался. — Я где-то слышал, что люди, которые испытывают спокойствие при просмотре хорроров, триллеров и всё такое, просто живут в постоянной тревоге. — Да я, вроде, не тревожусь, — девушка тоже картинно задумалась. — Она может быть фоновая, — продолжал Павликовский, разогревая холодный борщ. — Типа, не когда ты вот-вот испугалась, а… Ну, как будто когда-то давно и навсегда. Не знаю, у таких людей может быть сбитое дыхание или дрожащие руки. Ну, чего далеко ходить, глянь на свои! Может быть, это было лишним. Эмилия поджала губы и уставилась на свои руки. Металлическая ложка в ее руках беспорядочно отбивала ритм о бортик миски, и она явно делала это не специально. Борис надавил на больное. У нее действительно были налицо все признаки фоновой тревоги. Девушка постоянно оглядывалась, слышала даже самые тихие шорохи и автоматически прислушивалась, у нее были холодные дрожащие кисти и зажатая нижняя челюсть, как будто она все время боялась ляпнуть чего-нибудь лишнего. Но, пожалуй, это не стоило говорить напрямую, ибо Эмилия как-то подозрительно замолчала. — Ну ты не переживай, — Борис замахал руками перед собой, пытаясь сгладить ситуацию. — Я такой же. У меня эта… Тахикардия или как там эту ебанин… Ой, блять, прости. Ой, господи, да что… Эмилия отвлеклась от разглядывания своих рук и засмеялась. Было забавно наблюдать, как далеко не самый интеллигентный парень пытался состроить из себя воспитанного чопорного англичанина. — М-да-а-а, Бори-и-ис, не ожида-а-ла, — нарочито разочарованно протянула Эмилия, а затем шепотом добавила. — Чтоб я такой хуйни больше не слышала. Павликовский прыснул в кулак, впервые услышав от тети Эм нецензурщину. Она была крайне специфической барышней. Ее лицо обладало стандартными чертами типичной нарциссичной стервы — хищный лисий прищур, сжатые челюсти и выдающийся нос. Это парень прочитал в какой-то книжке по психологии. Но язык тела говорил о том, что Эмилия была, скорее, гипер-эмпатичной и заботливой тревожницей. А ее слова вообще формировали третью личность, пацифистичную и спокойную, которая легко курила сигареты прямо лежа на диване перед телевизором и шутливо корила едва знакомого подростка за матерные словечки. У Эмилии был хриплый голос, плоховато, если честно, ей подходящий. Но вкупе с ее изящными и плавными движениями при ходьбе, черными волнистыми волосами, изогнутыми угольными бровями и кошачьей улыбочке он звучал как-то… В тему. Короче говоря, много несочетаемых черт она умудрилась сочетать в себе. Может, поэтому при виде нее и при условии двадцатисекундного молчания у Бориса начиналось какое-то эмоциональное несварение. — Ты почему не спишь? Вам вставать ни свет ни заря, — Эмилия отошла от барного островка, направляясь к дивану. — Та мне не спится, — лаконично ответил Борис, пожимая плечами. — Я не буду мешать, посуду помою и… — Оставь, я завтра помою, — Эмилия махнула рукой в сторону раковины и жестом пригласила парня следовать за ней. — Хочешь, садись и вместе досмотрим. Я хотела сегодня все части пересмотреть. — А ты-то чего не спишь? — удивился Борис, не смея оспорить подобное уникальное предложение. — Фоновая тревога, — шутливо прищурившись, съязвила девушка. Ну, по факту, она не шутила. Борису была знакома эта ситуация — втыкать в любой экран с движущимися картинками, лишь бы не лежать в тишине, пока мозг нехотя отключается. Может быть, если бы Эмилия не была теткой Тео, а просто оказалась с ним на одной вечеринке, он предложил бы ей валлиум. Но это было совсем не к месту, к тому же, круглые синие таблетки лежали на самом дне его чемодана под подкладкой, зашитые туда собственноручно перед вылетом. Билли Лумис на экране влез в окно Синди. Никогда этот персонаж не импонировал ни Борису, ни Тео. Слащавый педик с садистскими наклонностями. Эмилия, видимо, тоже была не из тех, кто наяривал на милое личико убийцы — она преспокойно что-то печатала в телефоне, листала ленту, отвлекалась на что угодно, но не смотрела четко в экран. Парню было неловко — прошло уже пятнадцать минут, а девушка так и не притронулась к тарелке, которую сама же попросила. Она, что ли, сделала это, просто лишь бы составить ему компанию? Борис чувствовал себя маленьким ребенком в саду, с которым играла в машинки уставшая воспитательница, потому что он не ладил с другими детьми. Но и начинать вечернюю трапезу самостоятельно было как-то неудобно. Борщ остывал, а его аппетит не унимался. Эмс, похоже, не испытывала ничего подобного, хоть и находилась от ароматной порции в полуметре. Блядь, он ненавидел себя за свое отношение к еде. В его семье не было культуры семейных обедов, а в школе парень перебивался какими-то снеками из автоматов, потому что их было легко достать, не тратя денег — просто ударить по ребру машины и дождаться, пока пачка чипсов упадет в резервуар. Чувство голода с годами стало довольно привычным явлением, как и многие другие. Борис научился убеждать себя в том, что он не голоден, пить на пустой желудок и не блевать — переводняк ведь! Единственное, что было ему неподвластно, — громкий скрипучий зов организма, которому надоело переваривать самого себя. — Ой, прости, — у Эмилии был слишком чуткий слух, чтоб игнорировать предательский сигнал. — Не жди меня, я потом поем. Хочешь, доешь и возьми в ящике на кухне попкорн, там на все три части с головой хватит. Борис нехотя послушался. Пора было прекращать вести себя как девственница под капитаном школьной команды по бейсболу. Ему это вообще было крайне несвойственно. Он хорошо помнил, как развязно вел себя при Ксандре, которая, в свою очередь, не чуралась отвечать ему ребяческой взаимностью и поддакивать его грязным шуткам, пошлым советским анекдотам и даже щеголять по дому в одном бикини. Боже, как же этой женщине не хватало внимания. Сначала Павликовскому это даже нравилось, ему мелкому казалось, будто эта барышня в нем как-то заинтересована. Только потом, когда одним июньским вечером она перебрала лишнего, она ляпнула, что у таких доходяг с длинным носом обычно соответствующий размер. Что ж, похоже, старший Деккер был героем-любовником только в кино, да и то, в прошлом. И с того момента Бориса как отвернуло, когда он представил, как эта пьяная дама с жутким перегаром тянется к его ширинке, наверняка, представляя на его месте своего муженька. Эмилии же было вообще наплевать на присутствие юноши. Что он был, что его не было — ее мировосприятие вообще не менялось. Она чувствовала себя весьма комфортно, за исключением ранее упомянутых признаков общей тревожности. Но и несмотря на свое равнодушие, она относилась к лучшему другу племянника сдержанно тепло. Заботилась и держала его на линии осязания, как старого кота, который двадцать часов в день проводил во сне в пыльном шкафу, а выходил только на шум сухого корма в миске. — У тебя там мигает лампочка, — вспомнил Борис, доедая и унося тарелку. — Где тут ближайший магазин с техникой? Я могу поменять. — Лампочка? — Эмилия оторвалась от телефона и осмотрелась. Да, действительно, ее ни капли не раздражало это мигание, от которого у Бориса весьма скоро начал дергаться левый глаз. — Над холодильником, — пояснил парень, доставая попкорн и пересыпая его в миску. — Могу поменять. Ты не достанешь. — Хм, — было видно, что девушка и сама удивилась своей невнимательности. — Было бы славно. Через дорогу точно есть, можешь заглянуть туда в свободное время. Но это не обязательно. — Обязательно, — неожиданно для самого себя возразил Борис, аж вскидывая брови на секунду, мол, ого, это я сказал? — Это садит зрение. И твоей фоновой тревоге в этой атмосфере уж слишком комфортно. — Ну, раз ты так думаешь, тогда обязательно, — с улыбкой согласилась Эмилия. — Ты ведь в Чикаго впервые? Парень кивнул, возвращаясь обратно на диван и хрустя сырным попкорном. — На выходных пойдем втроем на культурный променад, — утвердительно кивнула девушка, словно соглашаясь с самой собой. — Я покажу, куда нас с Тео водили родители в детстве. И обязательно сходим на колесо обозрения. Оттуда такой вид, что словами не передать. Когда мне бывает грустно, я часто иду туда и катаюсь по несколько кругов за раз под Chase Atlantic. — Чейзы попса, — махнул рукой Павликовский с усмешкой. — Я их уже давно не слушаю. — Значит, сам будешь выбирать плейлист, — развела руками Эмилия, признавая поражение. — Только не на русском, Христом богом молю. У вас все песни жуть какие депрессивные. — Вот как? — Борис хохотнул, радуясь, что ему удалось заставить девушку отложить телефон и обратить на себя полноценное внимание. — Наша музыка разная. Ты, наверно, думаешь про какую-нибудь Буланову или Шуфутинского. Я их сам не перевариваю, мой папаша под них часами бухал на кухне ночами. Сейчас такого не пишут уже. Если б сюда приехала какая-нибудь «Пошлая Молли», я б с удовольствием скакал у них в слэме на концерте. — Porsh… Какая Молли? — не поняла Эмилия, улыбаясь уголком рта. — Ой, эта… Блин, я забыл по-английски… — Борис почесал затылок, пытаясь вспомнить слово. — Знаешь, когда… Прилагательное, когда человек много шутит о непристойностях? — М-м… Распущенная? — предположила Эмилия. — Не-а. — Невоспитанная? — Это не крутое название для рок-группы! — Пошлая? — Да! — Борис щелкнул пальцами в победоносном жесте. — Такая вот у нас… Пошлая Молли. Дурацкие песни, но веселые. — Русский такой странный, — с улыбкой заметила девушка, облокачиваясь на локоть и оказываясь близко-близко к гостю. Вряд ли она хотела именно приблизиться к Борису. Скорее, ей было удобнее с этого расстояния тянуться к попкорну. Но парень аж вздрогнул от неожиданности, напрягшись всем телом. — Грубый? — уточнил он, нерешительно откидываясь на спинку дивана. Теперь ему было некуда деть правую руку, которая уже совсем затекла от долгого пребывания на высокой спинке. Положить ее на диван означало оказаться в миллиметре от плеча Эмилии, а это могло бы быть вполне серьезным нарушением ее личных границ. Положить ее наоборот куда-то подальше, к примеру, себе на живот, демонстрировало бы какое-то пренебрежение, нежелание к ней прикасаться. Боже, сколько противоречий в нем вызывало банальное желание понравиться, не стать чужим. — Нет, не грубый, — на этом моменте Эмилия совершила непоправимое действие и перевернулась на спину, глядя снизу вверх прямо в его перепуганные глаза, наблюдая за поджатой в непонимании челюстью. Это был ее дом, она имела право стоять, лежать, сидеть как и где хочет, хоть у него на лице. Борис тут же отругал себя за это сравнение. А он? Имел он право смотреть на нее сверху вниз, наблюдая за тем, как она задумчиво закусывает губу и грызет кончик ногтя. — Просто очень сложный язык с миллиардом согласных, — вынесла свой вердикт Эмилия. — Ты даже букву «Р» произносишь как-то не так. — Я? — удивился парень, ни разу за много лет не слышавший подобной претензии. — Типа, не через нёбо, а твердо? — Ну, да, я даже так и не умею, наверно, — посмеялась Эмилия. — А ну, произнеси название фильма! — Ну… Крик? — растерянно пролепетал Павликовский, от чего девушка еще раз хохотнула. — Кр-р-рик, боже, как будто мой кот научился разговаривать. Что ж, очередное сравнение с домашним животным было куда лучше, чем если бы Эмилия сказала, что его английский звучит так, будто он слабоумный. — Да не парься, — она махнула рукой и отвернула голову в экран. — Звучит секси. Определенно, она не думала, как именно ее фразу воспримет Борис, а тот аж сглотнул от неловкости и желания закрыть руками краснеющие щеки. Он часто слышал от это слово от одноклассниц. «Блин, твои патлы такие секси, мне нравится тянуть тебя за них, когда ты у меня между ног» — это была худшая ночь в его жизни. «Блин, ты под кайфом такой секси, прям как в порнухе, нужно повторить» — кстати, авторку этой фразы он больше никогда в жизни не видел. «Блин, у тебя такие длинные пальцы, это о-о-оч секси, не хочешь подняться наверх в спальню?» — тогда девчонка кончила за три минуты и отрубилась, а он провел остаток вечера злой и раздраженный. И несмотря на то, что Эмилия не имела в виду ничего подобного, такие простые фразочки, брошенные невзначай, заставляли его краснеть и бороться с мыслями, которые лезли в голову по инерции. Борис даже зачем-то задался вопросом, а как отреагировала бы эта беспардонная дамочка, если бы он прямо сейчас наклонился к ее уху и пробормотал бы, делая акцент на этой проклятой «р»: — Проверим? А затем наизусть вылизал бы весь букварь. — Твой отец пил? — не поворачивая головы, вдруг спросила Эмилия уже не таким веселым голосом. Этот вопрос вернул юнца в реальность и охладил нафантазированный пыл. — Угу, — кивнул Борис, морщась. — То мамка его и кинула. А потом и сама упилась до смерти. Эмилия поджала губы и поднялась обратно в сидячее положение, сочувственно глядя на парня. — Мои тоже бухали, как-чер-ти, — по слогам произнесла она, а затем выстрелила ему прямо в самое сердце навылет. — Поэтому ты так нервничаешь? Это твоя «фоновая тревога»? Павликовский сделал глубокий вдох и снова кивнул. Не было смысла врать. Конечно, это была его фоновая тревога. Хоть он и был за мили от Сан-Франциско и на много метров земли выше своего отца, ему все равно было страшно. Страшно приступать к еде первому, ведь тогда его отец мог бы появиться из ниоткуда и отобрать его ужин, ссылаясь на то, что ему не хватает закуси. Страшно ступать через чур громко при ходьбе, ведь он мог бы разбудить его, получить леща, а затем полночи слушать, как папаша бухтит себе под нос. Страшно, что после вот этой вот конкретной рюмки собеседник словит горячку и он не успеет убежать, получив по шее, да так, что придется врать на следующий день, что он упал с лестницы. — И моя, — видимо, чтоб расслабить его и разрядить обстановку, призналась Эмс. — Ладно мать, она просто вырубалась или трахалась в соседней комнате с каким-то забулдыгой. У меня и бывший был… Не сказать, чтоб трезвенником. — Поэтому разбежались? — нарочито будничным тоном спросил Борис, чувствуя, как неожиданно закипает от мысли о Дилане. — Поэтому тоже. Последней каплей стало то, что он поднял на меня руку. От этого у Павликовского натурально встали волосы дыбом, от кончиков небрежных кудрей заискрило электричество. Он сам не ожидал следующей реакции. — Плохо, что меня… В смысле, нас с Тео не было, — он осекся на середине фразы, дабы не показаться чрезмерно агрессивным. — Да все нормально, я вломила ему такой пизды, что будет всю жизнь помнить! Парень не сдержался и прыснул. — Ничего смешного, у меня второй дан по тэквондо! — Эмилия шутливо ткнула его в бок. — А я Бэтмен, — в той же манере издевался парень. — А я, получается, Женщина-кошка, — согласилась та. — Серьезно, нужно как-нибудь выпить всем вместе, я покажу, на что способна. — У всех пьяных второй дан по тэквондо и черный пояс по ми… Ой, по карате, — эта дурацкая шутка сама как-то выскользнула из-под языка, а Эмс только залилась пуше прежнего. — Хочешь пива? — как бы невзначай предложила она, подскакивая с дивана. — Пива? — не понял Борис, глядя вслед ее резво удаляющейся в кухню фигуре. — Не настаиваю, просто вдруг это поможет тебе уснуть, — девушка пожала плечами, выуживая две жестяные банки. — Ну, или называй это демо-версией новоселья. Парень согласно кивнул. Это определенно поможет расслабиться. И да, вполне возможно, что он даже уснет на часок. С вкрадчивым шипением обе банки открылись и они синхронно сделали глоток. — Не говори Тео, — Эмилия приложила палец к губам. — А то он подумает, что я на тебя дурно влияю. — Договорились, — согласился Павликовский, наконец, устремляя взгляд в экран. Призрачное Лицо совершил свое первое нападение. Лампочка на кухне все так же мигала, но уже не действовала ему на нервы. Фоновая тревога потихоньку спадала.