Наследие

Такие ситуации всегда выбивали почву из-под ног. Что в первом классе, когда его в щечку чмокнула соседка по парте, что сейчас, когда в его губах отчаянно искала спасения Эмилия, Борис чувствовал, как матрица на секунду начинала сбоить.  Он плохо помнил, как они разорвали этот поцелуй, плохо помнил, как долго он длился. Но, по его собственным ощущениям, успела пройти, как минимум, не одна земная эпоха, пока он отстранился от Эмс, чтоб перевести дыхание. Через его тело успел пройти целый миллион электрических импульсов, которые приятно покалывали где-то в затылке и за ушами, оглушая и полностью изымая из окружающего пространства. Он почти ничего не слышал, кроме собственного тяжелого дыхания, прерывистых вздохов женщины. Кроме редкого скрипа столешницы, в которую он мягко вжимал ее, нависая и перекрывая ей все пути отхода, упираясь в поверхность одной рукой, а второй невесомо обнимая за плечи. Иногда до затуманенного осязания долетали влажные звуки разъединяющихся губ, заставляя те самые электрические импульсы разгоняться до первой космической скорости и сновать по его венам, по каждому мельчайшему капилляру, вынуждая кровь кипеть.  Конечно, всему в этом мире есть предел. И его «джентельменству», в конце концов, тоже. Борис находился как раз на этом пределе, прямо-таки балансировал одной ногой на острие ножа, от чего усталое сердце то и дело пропускало удары, а затем ускоряло ритм. Эмилия это слышала. И несмотря на то, что именно он сейчас обездвижил ее физически, именно он неловко отстранялся на безопасное расстояние от ее бедер, чтоб не смущать вполне логичной телесной реакцией, это сердце все равно контролировала она. Эти электрические импульсы подчинялись ей. Девушка наслаждалась этой властью, у нее у самой мозг как будто бы постепенно погружался в сладкий и тягучий вакуум.  Борис никогда не казался ей тем, кем зачастую сам себя ощущал, находясь от нее в радиусе пары метров. Он боялся сделать лишний вздох, боялся показаться глупым, слабым, лез из кожи вон, чтоб заслужить ее поощрение. Ему было по-настоящему страшно, когда она приближалась к нему, когда без спросу лезла в душу. Когда они сидели с Тео в некомфортном и душном эконом-классе самолета, летящего в Чикаго, он не забивал себе голову мыслями о том, что о нем подумает тетка лучшего друга. Ему было наплевать, первоочередно Павликовскому хотелось просто сбежать от прошлого и перейти на какой-то новый этап. Но с первых секунд нахождения в ее доме, как только она на момент запустила свои паучки-пальцы в его волосы, он понял, что абсолютно все, интересующее его прежде, с треском провалилось, проиграло и с достоинством приняло поражение.  Он никогда не влюблялся. Если бы даже это и произошло при первом шаге через порог ее дома, он все равно не смог бы дать названия своим чувствам. Да и бросаться напыщенными номенклатурами было так пошло и тупо, думал Борис. Разбираться и пытаться распутать этот маленький несчастный клубочек, когда ты оказался втянутым в огромный снежный ком, было попросту некогда. Да и незачем. В чем смысл — давать название чему-то, что тебя оглушает, бьет со всей силы обухом по макушке, плавит и задорно раскручивает на карусели эмоций. Нет ведь никакой сакральной сути в том, каким именно изящным словечком обозвать эти чувства.  Эмилия же, хоть и была, якобы, опытнее, тоже никогда не награждала своим вниманием такие вещи, как любовь и прочее. Она и Дилана-то не любила. Оно, конечно, и понятно, но все же было так странно. Все, что происходило, было странно. Ее внезапная тяга к парнишке, который едва ли не вилял хвостиком при виде нее, страсть к подавлению, к овладеванию его естеством. На самом деле, Эмилия была почти готова обвинить себя в манипуляциях, качелях и эмоциональном насилии над беднягой, который сейчас легко позволил бы из себя морские узлы вязать, лишь бы она его целовала. Но ее оправдывало как раз то, что выше уже не раз было ею сказано. Она не считала Бориса неокрепшим, неустойчивым, податливым. Не воспринимала легкой добычей. Напротив, за всей этой пеленой неловкости, помутнения и прочих мелочей прятался уже давно осознавший себя и всю прожитую жизнь молодой человек. И пускай его влечение было таким же, как и ее — болезненным, травмированным и отчаянным. Оно было им вполне осязаемо и приемлемо. Он его не отрицал, он не корил себя за него. Они оба знали — у них с самого рождения не было другого выбора. Не существовало и малейшего шанса ни в одной из тысяч мета-вселенных на то, что эти двое выросли бы «нормальными». Они родились без серебряной ложки во рту, росли без любви, без заботы. Пусть из них двоих в северных широтах родился только Борис, Эмилия тоже изнутри замерзала так, будто ее сбивали с ног пронизывающие всегда-зимние ветра.  Все это было логично. И не так уж, поверьте, неправильно.  Короче говоря, учитывая все вышеперечисленное, было немудрено, что Борис не помнил, как именно он добрался до спальни. Неудивительным было и то, что он слишком быстро уснул — жестоко изнасилованное сладострастиями сознание жаждало продолжения, о котором он не смел и мечтать. Как ранее уже уточнялось им же самим, хоть он и находился на пределе, ему все равно удавалось держать баланс. Он не хотел действовать первым, но не из трусости или неуверенности. Борис был на сто процентов убежден, что опусти он руку ниже, углуби поцелуй и разверни женщину на сто восемьдесят градусов — она не стала бы его останавливать. Но парень сознательно хотел оставить канат на стороне Эмилии. Она уже плотно обвила его вокруг бледной шеи и теперь могла тянуть того в разные стороны. И если в тот вечер девушка решила ослабить колючую удавку и дать перевозбужденному мозгу передышку, значит, так было правильно. Правильно было отправиться в собственную спальню, проглотить конскую дозу барбитуратов и заставить себя уснуть, оставив Павликовского в беспокойном, но таком же необходимом сне.  Его сон пришел неожиданно. Юноша не мог вспомнить, когда в последний раз ему вообще снились сны. Их постепенно стерли психотропы и алкоголь, а тот был и рад — ничего слишком радужного и единорожного ему уж точно никогда не снилось. Но в тот вечер разум никак не мог оставить его наедине, не мог лишить его такого желанного ночного видения. В конце концов, только во сне он мог позволить себе то, чего ни за что не совершил бы тогда на кухне. Во сне ему было позволительно все-таки быть наглее, забирать рычаг управления у сговорчивой Эми и фантазировать о контроле над сложившейся ситуацией. Только под его закрытыми веками могло произойти нечто слишком распущенное, что звучало бы намного громче и было бы способно не просто разбудить спящего Тео, но и справедливо возмутить его. Пока в реальности ему приходилось контролировать слишком тяжелые вздохи и сдавливать горло, чтоб не прохрипеть в губы Эмилии ничего непристойного, во сне он совсем не стеснялся и, наконец, дал себе волю. И спустя годы черной непроглядной темноты, преследующей его по ночам, это было сравнимо разве что с настоящим приходом от кислоты или вроде того.  Но все хорошее когда-то заканчивается. И вот бы его сон закончился плавно и тихо. Пусть бы даже оборвался на самом интересном моменте и медленно вывел его из иллюзий, оставив наедине с утренней ломотой в теле и тяжелым учащенным дыханием. Но он покинул Бориса так спешно и шумно, что парень едва успел опомниться, как его тело моментально сжалось, напряглось каждой мышцей и жилой. Вполне обыкновенная реакция человеческого организма на страх, особенно на внезапный.  Борис хорошо знал свои страхи. Он жил с ними бок о бок вот уже почти девятнадцать лет. Он знал, что если боль обжигает ему ребра и солнечное сплетение, вызывая чувство, похожее на многодневный голод, — он очень боится, что вскроется его ложь. Там жил его стыд, его чувство вины, страх быть раскрытым. Страх расставания и потери обитал за ушами и на затылке, заставляя почти весь череп неметь в ужасе каждый раз, когда кто-то покидал его. Этот страх со временем ослаб, ведь Борис привык — это происходит каждый раз, разлука неизбежна. Как бы то ни было, со всеми он однажды попрощается раз и навсегда.  Страх физической расправы поселился у него на ладонях, и каждый раз, когда покойный Владимир замахивался на сына, у того холодели и отнимались пальцы. Порой он даже парализовал его напрочь, не давая возможности ответить отцу, но затем потерял свою мощь, сконцентрировавшись только в руках. Парадоксально, но это работало исключительно в подобных случаях, и больше этот страх никогда не появлялся. Павликовский преспокойно мог дать сдачи, мог даже переборщить и отправить обидчика в нехилый нокаут. Но он никогда не мог ответить тем же члену семьи, пусть и… Такому ее члену.  Страх за близких был самым болезненным. Их насчитывалось так мало, думал юноша, что было действительно странно, почему этот страх у него вообще имеется. Дорогих сердцу людей он мог перечислить не просто на пальцах одной руки, а, в буквальном смысле, на одном пальце. По крайней мере, до недавних пор. И этот страх не так давно поселился внизу живота. Если онемение черепа или рук было вполне несложно выдержать, то этот страх, помимо морального истязания, приносил еще и физические последствия. Он ползал колючей ядовитой змеей по кишкам, заставляя парня тут же поджать живот, чтоб в моменте не отключиться от резкой боли. Конечно, она проходила мгновенно, оставаясь легким отголоском на фоне, тихо урча недовольным диким зверем. К слову, именно благодаря этому ощущению Борис всегда знал, когда с Тео происходило что-то подозрительное. Находясь на любом расстоянии, он мог почувствовать, что товарищу угрожает опасность. Это было похоже на животный инстинкт, как если бы мама-кошка учуяла, что кто-то лезет своими грязными руками к ее новорожденным слепым малышам.  Эту контурную карту своих страхов и фобий парень давно знал наизусть, легко мог парировать многие из этих очагов. Но сейчас у Бориса болело все. Он проснулся от того, что на кухне внизу перекрикивались два голоса — надрывный женский и обозленный мужской. Оба голоса были знакомыми, даже где-то родными. И вмиг у него отнялись кончики пальцев, похолодело за ушами, обожгло солнечное сплетение и резануло живот. Он ненавидел бояться. Он вообще почти ничего в этой жизни больше не боялся. Уже довольно давно. Ему давно не приходилось врать и страшиться, что его раскроют. На него больше никто и никогда не смел поднимать руку, по крайней мере, из тех, кому он не смог бы ответить. Да и Тео не то, чтоб частенько встревал в передряги, так что бояться за друга ему не приходилось. Но в свете последних событий какой-то абсолютно новый страх стал перманентным, следовал за ним по пятам. Он был соткан из всех этих мерзких ощущений, был цельным, опасным, угрожающим. Пожалуй, это можно было сравнить со страхом смерти, когда, к примеру, человек сидит в падающем самолете и осознает неизбежность приближающегося финала. Но опять-таки, у Бориса не было страха смерти. Вот чего-чего, а такой хуйни он никогда не боялся.  Пересилив себя, парень быстро соскочил с кровати и почти вприпрыжку преодолел расстояние от спальни на втором этаже до кухни, из которой доносился стук чьего-то кулака о столешницу. Зрачки сузились до молекулярных размеров, юноша едва мог вдохнуть, так сильно жгло грудную клетку. Сердце даже как будто вошло в режим энергосбережения, несмотря на общий тремор, и билось медленно, лениво, чтоб не обжечься о раскаленные ребра. Дыхание прерывалось, не давая ему даже выкрикнуть «эй!» в ответ на разгоряченный спор оппонентов. В целом, Борис готов был поставить все свои сбережения на то, что внизу напротив Эмилии стоял Дилан. Ему даже хотелось бы, чтобы это был именно Дилан. Тогда он бы мог без зазрения совести раскрошить его мерзкую заплывшую рожу о ту же столешницу, по которой тот только что угрожающе стукнул. Страх на секунду отступил, давая волю какой-то эйфорической ярости, предвкушению надвигающейся драки, триумфа. Но вернулся с удвоенной силой, как надоедливый босс в компьютерной игре, как только Павликовский увидел на месте предполагаемого Дилана Тео.  Парень и вправду стоял на подрагивающих ногах прямо перед Эмилией, крича так громко, что Борису было сложновато различить его речь — иногда акцент Деккера было ну просто невозможно понять. Но он довольно четко улавливал отдельные слова, вроде «шлюха», «предательство» и «траст». И вроде, все они были ему знакомы, а суть все равно ускользала.  Завидев его, участники перепалки резко повернули головы. Эмилия выглядела совсем отрешенной, но по своей давней привычке держала маску хладнокровия, хоть ее глаза уже были стеклянными от тонкой пелены навернувшихся слез. Тео же почти побагровел от гнева, вена на виске опасно пульсировала, а руки были сжаты в кулаки. Борису даже показалось на какую-то долю секунды, что друг прилагает недюжинные усилия, чтоб не ударить Эмс. Теории о причинах спора варьировались от идиотских, типа непомытой посуды, до вполне реалистичных.  — Неужели, — Тео сместил фокус внимания с девушки на лучшего друга. — Собирайся, мы уезжаем.  Ледяной и колючий ком смертельного ужаса с оглушительным грохотом упал с высоты его сердца прямо в пятки. У Бориса не то что руки, у него буквально все тело на момент потеряло чувствительность, будто его окунули в Северный Ледовитый и поставили стоять столбом на пересечении всех самых холодных сквозняков. Память невольно подкинула ему навязчивое воспоминание о том, как однажды он уже видел подобную сцену. Тогда его мать в первый и последний раз предприняла попытку уйти от Владимира. Она так же злилась, кричала и грозилась покинуть пьяницу. Но все ограничилось только истерикой и пустыми обещаниями.  Эмилия смотрела на Бориса совершенно пустым взглядом, в закромах которого все же можно было считать сочувствие, раскаяние и мольбу о прощении. Она знала, что подвела его. Она знала, с какой непосильной болью он будет переступать порог ее дома. Она знала, насколько жгучей станет его ненависть и как кардинально она изменит его жизнь.  Но пока что это всё были только ее догадки. Борис же, оправившись от шока, затряс головой в непонимающем жесте. Тео нервно хохотнул, мол, сейчас я тебе все объясню.  — Ты не поверишь, во что эта сука нас втянула, — он запустил пальцы в растрепанные волосы, неспокойно облизнул пересохшие губы и уставился немигающим взглядом прямо в черные глаза товарища. — Мне нужно взять в привычку почаще прислушиваться к твоей интуиции, Борис. Вынужден признать, ты к деталям куда внимательнее.  — Blyad’, я не понимаю, — парень переводил загнанный взгляд с товарища на Эмс и обратно. — Что успело случиться? — Помнишь, ты как-то спросил, почему это и откуда внезапно объявилась моя тетка, которая до этого три года жила и в хер не дула, жив ли ее племянник? — Тео специально выбирал выражения поострее, чтоб проехаться по чувству вины женщины смертоносным Абрамсом, а не просто задеть ее. — Так вот, если бы эту тварь не надоумили, она бы и не вспомнила обо мне.  Борис с нескрываемым раздражением поджимал губы каждый раз, когда Деккер плевался оскорблениями в сторону девушки, которая стойко молчала и даже не опускала глаза в пол — держала этот мучительный зрительный контакт. Скорее всего, она пыталась без слов говорить с ним, пыталась извиниться. И выбрала для этого надежную тактику — Тео не заметит таких мелочей. Это конёк Павликовского.  — Эмилия Деккер, оказывается, нихрена не официантка, хоть некие заказы она и разносит, — Тео начал постепенно приближаться к повествованию, оставив эмоциональные выкрики на потом. — И, видимо, она задолжала каким-то барыгам. Но ей повезло, что даже ее тупой обдолбыш-бывший оказался помозговитей. Он нарыл информацию о моем трасте и любезно одолжил у Эмилии телефон, позвав нас «погостить». Он знал, что мы приедем в Чикаго, что деньги сами приплывут к нему в руки. Ты был прав, дружище, социальные сети — реальное зло. Но еще большее зло — эта мразь, которая вилась вокруг тебя и меня, выдавая себя за фею крестную. А на деле, Эмс, ты не более, чем жалкая нищая воровка. И твое эго, твое желание быть замеченной настолько замылило тебе глаза, что ты даже не заметила, как быстро ты спалилась. Ты ведь точная копия своей мамаши, ты не можешь пройти мимо хуя и не сделать так, чтоб на тебя встал. Ты совершенно беспринципная, легкодоступная и, бог мой, невероятно недальновидная шалава.  Последнюю фразу Тео выплюнул с такой злостью, что до Бориса, казалось, долетели капли яда. Он слушал молча, внимательно, стараясь быть в этой ситуации третьей холодной стороной, неким арбитром справедливости. Но вот как раз справедливости ради, ему было нечем крыть. Пазл сложился идеально. Все было логично. Все было с самого начала слишком хорошо, чтоб быть баснословным везением. Одно только было удивительным — а как она и впрямь могла так легко spalit’ kontoru? Тео, конечно, в порыве праведного гнева имел право принижать ее холодный расчет, но Борис-то понимал, что просто так эта дамочка ни за что бы себя не выдала. Он не мог дальше молча стоять как фонарный столб, нужно было как-то действовать. Плана у него, разумеется, не было. Но была смелость засунуть в зад все эти болезненные и обжигающие его грудь страхи, признаться, сказать правду. Лгать сейчас было бы попросту бесконечно глупо.  — Я знаю, — отчеканил парень, наблюдая за незамедлительной реакцией друга. — Знаю про долг. Мир тесен.  — Какого… — Тео хотел было высказать ему все, что думает, но внезапно смягчился, что точно было не к добру. — А знаешь, дружище, я даже не удивлен. Догадаешься, как я узнал об этом хитровыебанном плане? Ох, ни за что не угадаешь. Должен признать, изначальный просчет «на бумажке» был у Эмилии просто превосходным, я бы даже сериал такой снял, будь я режиссером. Но не только ты, дорогуша, умеешь манипулировать людьми, которым ты симпатична. Я пообщался с ней ночью, Борис, надавил на Алтынай. На иностранку, чье нахождение в США с недавних пор под угрозой. И этим фактом умело воспользовалась Эмилия, пригрозив, что если девчонка не станет ее информатором и шестеркой, то она мигом сделает все, чтоб та отправилась доедать бешбармак на родине. Но и без пряника тут не обошлось, ведь, как я выяснил, у нее есть несколько интересных знакомых, которые могли бы подсобить Алтынай с документами. Борис, она наняла первокурсницу, шантажировала ее депортацией, платила ей, чтоб она «докладывала обстановку». Чтоб у нее был свой уязвимый человек на стороне, который следил бы за нами, выуживал информацию и в нужный момент дал сигнал. И это самое отвратительное, что есть в тебе, Эмс. Ты как ебаный сканер, находишь болевые точки и давишь туда со всей силы, потому что на обыкновенную человеческую коммуникацию ты не способна. И твои слабости, дружище, она, я уверен, считала за секунды. Подстроила свою мелочную гнилую, с позволения сказать, личность под тебя, лишь бы вторые уши не мешали ей реализовывать свой грандиозный план. Тебя использовали, как громоотвод. Потому что ты уязвимый. А Эмс такое любит. У нее фетиш на брошенок, она часто ищет себе подобных.  Несмотря на то, что Борис был совершенно ни в чем не виноват, Теодор смаковал каждое гадкое слово о нем, заставляя его неосознанно ссутулиться и вжать голову в плечи. Как же это было унизительно, как же это было больно и отвратно. Но в то же время, хоть в словах Тео и была железная логика, он никак не мог сложить дважды два. Да, он уязвимый. Да, он нестабильный. Павликовский прекрасно это знал. Но ведь он, как выразился друг, и сам своего рода ебаный сканер. Его было очень сложно обвести вокруг пальца, он вычислял ложь и фальшь еще до того, как крыса откроет свой рот. И он ну никак не мог заподозрить Эмилию в неискренности. Да, в ней была толика странности. Да, ее дружелюбие его удивляло, но только и всего. Он не относился к ней с недоверием, скорее, просто не до конца принимал возможность такого колоссального везения. Конечно, было с порога очевидно, что у Эмилии была некая патологическая потребность в том, чтоб нравиться всем без исключения. И Павликовский старательно отметал от себя мысли о том, что он мог бы входить в ряды тех, кто по-настоящему нравится ей. В конце концов, самостоятельно скармливать себе эти глупые тинейджерские иллюзии — дело неблагодарное. Но не могла же она вот так подло скрутить ему руки своей любезностью, вторгнуться в его шаткое личное пространство этим чертовым поцелуем просто так!  — Если я правильно тебя понял, — Борис подобрал самый спокойный и рассудительный тон, на который он был способен. — Ты хочешь сейчас сорваться и уйти, не разобравшись в ситуации? — В смысле? — раздосадованно выдохнул Деккер. — А разве я недостаточно в ней разобрался, пока вы лизались на кухне, да так страстно, что даже не заметили, как я спустился? Эмилия, наконец, отвела взгляд. Blyad’, ей было стыдно. До чего же это низко, до чего тошнотворно. За поцелуй с ним женщине стыдно. Стыдно за то, что он не смог удержать себя в руках, не смог отойти на этот чертов шаг назад. Он сам был в этом виноват. Это его вина.  А у самого же юноши вмиг запылали щеки. Ну да, Тео ведь, получается, не зря его просил держаться от нее подальше. Видимо, уже знал, что тетя питает слабость к покорным созависимым дурачкам. Что она тоже не сможет удержаться от того, чтоб насладиться чьим-то вниманием.  — К слову, Эмс, я забыл сообщить тебе, — Тео самодовольно усмехнулся, видимо, не желая надолго останавливаться на теме их внезапных полуэротических итераций. — Твой бывший, оказывается, не такой уж и плохой человек. Когда я позвонил ему ночью, предварительно сообщив Алтынай, что с этого момента Добби свободен, он с первого раза поднял трубку. Даже, не поверишь, попросил прощения за то, что натолкнул тебя на эту гадкую мысль. Видишь, даже такие ублюдки, как Дилан, имеют в себе хоть каплю… — Ты сделал что, Тео? — глаза Эмилии инстинктивно расширились, от чего покоящиеся в них уже остывшие слезы все-таки скатились по щеке. Ее руки затряслись, она сделала осторожный шаг назад, как загнанный в клетку хищник отступал бы от дрессировщика с электрошокером. Борис и сам опешил настолько, что захотелось вжаться в стену. Теодор, конечно, не хотел того результата, к которому привело это его импульсивное действие. Но было очевидно даже идиоту, что этот звонок забил последний гвоздь в гроб Эмилии. Теперь она находилась не просто под прицелом. Теперь она была привязана к пороховой бочке. И у нее, помнил Борис, осталась всего неделя.  — Зачем? — строгий дипломатичный голос, который парень выдавливал из себя изо всех сил, дрогнул. Так дрожат голоса у тех, кому звонят из больниц и сообщают, что их самый дорогой человек больше никогда не проснется. Так дрожат голоса у тех, кто приходит домой с работы пораньше и видит, как их партнер с остервенением вдалбливает чье-то чужое тело в их некогда теплую уютную постель. Так дрожат голоса у тех, кто в определенный момент взросления своего ребенка слышит от них смертельное «я ненавижу тебя, мама!» в ответ на запрет прокалывать себе бровь и стричь уродскую эмо-челку. Так дрожат голоса у людей, которым не все равно. И видимо, эта нотка в голосе Бориса сорвала натянутые как струна нервы его друга.  — Ты что, блять, не слышал, о чем я пять минут распинался? — Тео развернулся к товарищу полностью, надвигаясь на него подобно цунами. — Мне нужно было услышать, что все, что я откопал, неправда. Я, как и ты, не хотел в это верить. Да, Борис, я понимаю, тебе сейчас неловко, как-никак, твоя первая любовь, внезапно вспыхнувшая за три жалких дня, оказалась почти что наемницей. Но я посмею тебе напомнить, что это был мой последний родной человек. Что даже она предала меня. Что она, глядя мне в глаза, рассказывала о том, как скучала и переживала за меня, а потом собирала обо мне информацию чуть ли не в ебучей экселевской табличке, чтоб за мой счет рассчитаться со своими грязными долгами! — За твой счет? — Борис слишком смело изогнул бровь. Тео, осуждающий Эмилию за то, что та была «ебаным сканером», сейчас неосознанно поступал точно так же и давил на свежие гематомы.  — Я верно истолковал для себя ситуацию — ты, узнав, что твой последний родной человек решился на такой отвратительный и паскудный шаг, потому что его жизни угрожала опасность, сейчас предлагаешь в истерике сбежать?  — Ничего себе, — картинно удивился Деккер. — А у тебя есть предложения получше? Может, мне нужно сейчас попросить прощения за плохие слова и метнуться кабанчиком к банкомату?  — Нет, я думаю, тебе нужно успокоиться и выслушать сторону последнего родного человека, а не того, кто толкнул ее на это, — Борис специально выделял эти три слова, не замечая, как все больше начинает злиться на своего друга за его твердолобость. Вместе со злостью в нем просыпался его забавный славянский акцент.  — А, я понял, — парень в бешенстве заметался глазами по комнате, как будто подыскивая, чем бы таким ему огреть Павликовского. — Я вас прекрасно понял. Вы спелись, а теперь я остаюсь в меньшинстве. Ты, гнида бездомная, готов променять всю нашу дружбу на потенциальный минет где-то в притоне, после которого тебя, скорее всего, разберут на запчасти ее дружки. Ты, неблагодарная падаль, просто нашел мне замену. Только вот я напомню тебе, что это я был с тобой все эти годы. Это я вытащил тебя со дна. Ты только благодаря мне не спился в подворотне и не отправился к праотцам. Если бы не я, ты так и остался бы просиживать штаны в Вегасе, отлизывая у местных наркош за дозу.  Теодор по-настоящему разошелся. Как говорится, человек говорит правду либо пьяным, либо в гневе. Борису было удивительно узнать о себе так много нелестных фактов, особенно учитывая то, что Тео сейчас ни на йоту не сомневался в своих словах. Он проехался танком по всем его только-только сросшимся костям, по всем едва затянувшимся шрамам. И сделал он это совершенно точно не случайно. Он и вправду был уверен, что Павликовский попросту повелся на красивые глазки, оставив позади их многолетнюю историю. И хоть тому до боли хотелось съездить товарищу по самодовольной роже, Борис продолжал гнуть свою линию. В конце концов, он успел чему-то да научиться у Эмилии, так сказать, перенять опробованный на практике опыт. Порой напускное хладнокровие решает проблемы в разы эффективнее, чем размахивание кулаками.  — Ты ответишь за гниду, Тео, — Борис вполне серьезно пообещал разъяренному другу спросить с него за подобные оскорбления. — Но попозже. Как ты верно подметил, тебе стоило бы хоть иногда прислушиваться к моей интуиции. И она мне подсказывает, что ваш милый ночной диалог с Диланом не дает тебе никаких гарантий безопасности. Ты всего лишь усложнил ему задачу, а не отрезал путь. Ты остаешься под угрозой, куда бы ты не свалил отсюда, оставив ее на съедение этому ублюдку. Это не ее долг, Тео. Это его проёб. И он должен отвечать за него. А то, что он делает это ее руками, еще больше очерняет его репутацию. Ты что, реально веришь в то, что Дилан так просто откажется от легчайшего решения своей проблемы? Ты совсем идиот? Было заметно, как по лицу Тео скользнула тень смутного сомнения. Конечно же, он за пеленой агрессии и желания восстановить справедливость и не подумал о том, насколько все это было странным и нереалистичным. Проблема только в том, что до последней секунды Деккер был уверен, что долг принадлежит именно Эми. Точнее, ему так Алтынай сказала. А Дилан, несомненно, с радостью подтвердил.  — В каком смысле, почему это ты так уверен, что долг именно его? — прищурился парень, про себя отмечая, что внешне его друг не выдавал ни единого признака страха или переживаний. Но он довольно хорошо его знал — если Борис смотрит на кого-то исподлобья и инстинктивно прячет руки за спину, чтоб незаметно сжать их в кулаки, — ему до смерти страшно. И эта мысль не давала Теодору покоя. Чего же все-таки сейчас боится его лучший друг? Боится, что ему не удастся уговорить его остаться здесь, играться в копов под прикрытием? Боится, что придется оставить Эми? Что никогда больше не сможет увидеть ее? Что ей причинят вред? Чего из всех этих возможных последствий Борис боялся настолько сильно? Вот если бы Тео мог прочувствовать все, что чувствовал его товарищ в данный момент, он бы понял, что Павликовский и сам-то не знал ответа на его вопрос. Его тело буквально изнывало от накатывающего ужаса, нервы раскалились до такого предела, что он даже перестал осознавать, стоит ли вообще ногами на земле — до того похолодели ступни. Грудь под свободной заношенной футболкой почти не двигалась, боясь, что разогретые донельзя ребра вот-вот треснут от напряжения, осыпавшись пеплом на старый прогнивший паркет. Волосы на затылке и на висках практически ощутимо шевелились, как будто тело пыталось вернуть хотя бы толику чувствительности в эти парализованные места, но получалось крайне паршиво. Но самый очевидный страх выдавал Бориса, и если бы Тео только знал, что именно означает его невольно полусогнутое положение, в котором копошащийся в недрах ужас хотя бы не причинял такой сильной боли глубоко внутри. У Тео не было такой мощной физической отдачи от адреналина. Он не мог «прочитать» друга. Его нервы были не настолько расшатаны наркотой, алкоголем, болезненным детством и преследующей его по пятам безысходностью. По какой-то причине его точно могла разгадать Эмилия, которая украдкой смотрела на Бориса, что сгибался все больше, с каждой секундой почти на градус. Возможно, у нее у самой этот жуткий неподконтрольный ужас таился где-то ниже пупка. Возможно, она просто испытывала то же самое. А возможно, она просто неосознанно продолжала «сканировать» Бориса, как вампир, вычисляющий, какая же вена пульсирует на шее жертвы сильнее всего, в какой же сосуд ему выгоднее всего будет впиться.  — Потому что, — коротко ответил Павликовский, чувствуя, что начинает сдавать обороты. — Я знаю это наверняка. Я не прошу тебя прощать никого, не говорю, что ты обязан принять и забыть. Просто, пожалуйста, не убегай. Ты никак себя не защитишь.  Эмилия поджала губы, мысленно умоляя Бориса остановиться. Она ведь так этого хотела — чтоб Тео уехал, чтоб был в безопасности.  Она хотела, чтоб Тео уехал… Борис словно прозрел. Все было правильно. Все было по плану. Скорее всего, Теодор узнал ровно столько, сколько сама Эмилия позволила ему узнать, чтоб тот самостоятельно упаковал чемоданы и отправился куда подальше. Павликовский был уверен, что даже этот скандал был частью ее плана. Она никогда не собиралась этого делать. Она не собиралась доводить дело до конца. Просто, по всей видимости, была слишком крепко связана по рукам и ногам в тот момент, когда все же позволила случиться их неожиданному приезду. Но ведь, думал он, не рассчитывала же она на то, что и он уедет вслед за другом? Она же совсем не глупая, она должна была понимать, что ему хватит этих напряженных пятнадцати минут, чтоб раскусить ее коварный замысел. К тому же, Эмилия вчера нарушила все, наверняка, данные себе обещания. Она привязала его к себе стальными цепями, она втянула его в это болото. Девушка не могла быть настолько наивной, чтобы сейчас просто взять и уверовать в то, что Борис соберет свои вещи и помашет ей ручкой на прощанье.  — Я могу о себе позаботиться, — твердо заявил Деккер, все же не собираясь отказываться от своего решения. — Ты едешь со мной? Борис остолбенел. Как он сейчас должен был отказать ему? Чем он был обязан это аргументировать? Да он и самому себе не мог до конца честно признаться в том, что удерживало его в первую очередь. Осознание, что Тео, на самом деле, не спасется, пока дело не будет закрыто? Что его самого с легкостью найдет Ильич, которому он уже пообещал шестерить и даже взял с него эту жалкую сотку? Или все-таки его держала Эмилия, которая набросила на него цепкий ошейник, болезненное осознание того, что последний родной человек, пусть даже и не его собственный, останется сидеть в этом доме в унылом ожидании собственной смерти? Борис хорошо знал, на что способны такие люди. Им было все равно, кто прав, кто виноват. Дилан, наверняка, уже обставил ситуацию под таким углом, чтоб у верхушки не оставалось ни доли сомнений — всю эту кашу заварила именно Деккер. И какой бы рассчетливой и храброй она ни была, Эмилия была настоящим ничтожеством во всей этой прогнившей и грязной системе купли-продажи. Это было равносильно тому, если бы трехлапого полуслепого шпица отправили на подпольные собачьи бои, вытолкнув на ринг со сворой бешеных алабаев. Эта система разорвет ее на куски и проглотит вместе с последним лоскутом кожи, не подавившись и косточкой.  Так что? Каким должен был быть его аргумент? Какую из этих трех нерациональных глупых причин он выберет? По какой из них он сейчас должен был буквально в воздухе переобуться и не мешать Эмилии осуществлять затеянное? — Ты должен уехать со мной, Борис, — похоже, Тео все-таки тоже безумно боялся утраты. Его ранее дребезжащий от злости голос сменился на тихий, почти умоляющий. Он снова оказался преданным. При чем двумя людьми сразу.  — Нет, — после этого слова ему захотелось прокашляться, так мерзко оно резануло горло. — Не сейчас. Если тебе нужно бежать, так беги. Раз ты уверен в своем решении, я не способен тебя отговаривать. Я приеду, как только буду понимать, что нам ничего не угрожает. Я знаю, как все разрулить. Уезжай. Я догоню тебя.  У Тео аж вытянулось лицо от осознания, что Борис так и не сделал выбор в его, казалось бы, такую справедливую и праведную сторону. Он и подумать не мог еще полчаса назад, когда затевал весь этот допрос с пристрастиями, что есть хоть малейший шанс уехать отсюда без лучшего друга. Что есть хоть мельчайшая возможность закончить все на такой ноте, смешав товарища с грязью, очевидно, для того, чтоб он сам захотел поскорее свалить отсюда. Теодор не был таким дальновидным, как Эмс. Он просчитался. Он забыл, что имеет дело не с тем человеком, который мог бы легко убежать от проблемы. Это только сейчас, после звонкого и решающего «нет», он вспомнил, что даже когда на одного Павликовского шла целая толпа тупорылых школьных задир, он и не думал о том, чтоб бежать. Этот юнец уж слишком привык к тому, что бежать ему обычно некуда. Что абсолютно за все в этом мире он несет свою собственную персональную ответственность. Что для него не представлялось возможным так просто оставить кого-то в беде, будь это обиженная заплаканная первоклашка в школьном коридоре или взрослая самостоятельная женщина, волей судьбы оказавшаяся прямо посреди минного поля. Удивительно, но только сейчас он вспомнил момент, когда они, будучи десятиклассниками, увидели, как за женской раздевалкой сидела и навзрыд верещала какая-то малолетка. Она почти затерялась среди туда-сюда снующих ног безразличных черлидерш, напыщенных игроков в сокер, слишком уставших и бесчувственных учителей. И в тот момент у Тео хоть и сжалось сердце на самую долю секунды, но у него и в мыслях не было подойти к малышке и вмешаться. Это был именно Борис, шедший тогда от разгневанного директора, к которому угодил за очередную потасовку со старшеклассниками, да еще и в нетрезвом виде. Это Борис наклонился к заплаканной мелкой, глядя на нее одним глазом, потому что второй неудачно заплыл после пропущенного хука слева. И именно Борису принадлежало исковерканное «чё ты разнылась, malaya?». Только ему и было тогда не все равно.  Какой же придурковатый, наивный и изначально проигрышный план выстроил в голове Теодор. Как он был далек от понимания истинной травмы отторжения, потери, хотя он и сам понес немало утрат на тогда еще детских плечах.  Просто смерть была милосерднее. Она забирала у тебя человека навсегда с неоспоримым железобетонным аргументом. А как это бывало, когда человек оставался жив, но вел себя так, будто тебя и в помине не существовало? Как после такого вообще было возможно выстраивать адекватные социальные связи с кем-либо?  — Уезжай, Тео, — наконец, молчавшая всё это бесконечно долгое время Эмилия подала голос. — Борис прав. Здесь не безопасно.  — Вот это поразительный пацифизм, ты даже не стесняешься того, что готова подвергнуть его опасности, — Тео истерично хохотнул, поднимая взгляд вверх, словно взывая к голосу разума. Товарищ закатил глаза — все же Деккеру  до сих пор его тетка казалась корнем всех бед, а не жертвой злополучных обстоятельств.  — Она не подвергает меня опасности, — покачал головой Борис, на секунду ощущая, что чувствительность возвращается к нему, а страх, позорно опуская свои костлявые руки, покидает его тело. — Я сам ввязался в это вчера. Еще до того, как узнал обо всем. В баре, куда я ходил, этот Дилан все распиздел хозяину. А я… Не смог промолчать.  Теодору уже не хотелось вдумываться в слова друга. Тем более, не хотелось угадывать, правду ли он ему говорит. Возможно, прислушиваться к его интуиции было своеобразным инсайтом, как модно сейчас говорить, и стоило бы, наконец, хотя бы попробовать. Эмилия не отпиралась, Борис не настаивал. Вокруг царило такое неуместное искусственное спокойствие, такая нелепая самоуверенность и подростковое бахвальство, что Деккер даже не знал, как противостоять этому. Как будто он был окружен серьезными и здравомыслящими взрослыми, на фоне которых он был не более, чем истеричным подростком с бушующим в крови максимализмом. Его раздражало буквально все, в чем он оказался замешан, да еще и даже не до конца понятно, по чьей вине. Он не был таким, как Борис. Не был таким, как Эмилия. В нем было достаточно самоуважения, чтобы тяжелыми шагами подняться по лестнице и уже спустя пять минут спуститься вниз с давно собранными вещами.  — Ты знаешь, куда идти? — осторожно поинтересовалась Эмилия, не будучи до конца уверенной, имеет ли она теперь право на такие вопросы. Похоже, что не имела — Тео раздраженно отмахнулся, перемещая уставший разочарованный взгляд на Павликовского. Тот стоял, опираясь плечом о холодную стену, и лениво ковырял носком паркет. Он, в отличие от Деккера, понимал, что, возможно, сейчас видит лучшего друга в последний раз. Разумеется, он нагло наврал, когда убедил того, мол, знает, как все разрулить. Максимум, что Борис знал, это то, что одному единственному человеку в городе сейчас было не наплевать на его потенциальную смерть. Но то, что Ильич нанял его «шпионить», совсем не гарантировало никому из них безопасность. Борису вообще никогда ничего не гарантировало безопасность. Может быть, именно поэтому он совсем не боялся собственной смерти. В конце концов, он никогда и не был с ней на такой уж большой дистанции. А мимолетные приближения или отдаления дряхлой старухи с косой его никак не колыхали. Это никогда ничего кардинального в его жизни не меняло.  Тео печально стоял в дверном проеме. Так просто уйти, за двадцать жалких минут разрушить многолетнюю связь из-за собственной трусости… Да и была ли это трусость? В парадигме адекватных нормальных людей считалось ли трусостью просто заботиться о собственной жизни? Скорее всего, нет. Его не терзало чувство вины за то, что он бросает Эмилию. Но он просто не мог поверить в то, что оставляет здесь здоровенную часть себя, своего почти-брата, с которым, по правде говоря, и сам выбрался со дна.  — Я буду на связи, — пообещал Борис, стараясь не обращать внимания на то, как даже сейчас Эмилия заботится о том, чтоб не проронить ни слезинки. В глазах Тео она выглядела непоколебимой холодной статуей, историческим монументом, который повидал на своем веку столько кошмаров, что его уход не сравнился бы даже с невзначай упавшим на мраморную поверхность дождем. Борис же отчетливо понимал, что как только за Тео захлопнется дверь, статуя рухнет, рассыпется драгоценным минералом по полу, ее осколки разлетятся во все стороны, окажутся под диваном, под столом, во всех труднодоступных местах. И эти маленькие частички уже никогда не соберутся воедино, даже если их очень постараться достать оттуда веником и склеить самым надежным клеем. Образ нерушимого и ветреного бесстрастия вот-вот будет разрушен. И без всяких сомнений, Борис будет первым, кто упадет на колени, чтоб собирать эти обломки и бережно складывать один к одному, как детский конструктор. Возможно, по справедливости, он и был сейчас единственным из всей неблагополучной троицы, кто был вынужден поменяться ролями с Эмилией. Ему необходимо было быть сегодня сильнее всех. Потому что, он знал по своему собственному опыту, трое слабаков сто процентов продуют в, казалось бы, неравной схватке с одним духовитым бойцом. Количество в данном случае ничего не решало.  Наверное, Тео хотел снова напомнить Павликовскому о том, что он обязан вернуться, обязан приехать. Но, к сожалению, он понимал, что сейчас это было совершенно бесполезно. Борис сам знал, кому и что он был должен. А потому, когда за другом захлопнулась дверь, он не подал и виду, что его сердце неожиданно разбилось, подобно статуе, которая виделась Теодору на месте Эмилии. Та в свою очередь, наконец, перестала оцепенело стоять, как приклеенная к полу, и медленно обошла стороной диван, присаживаясь и складывая руки в замок. Увы, но никто не раздавал при рождении инструкции, с чего принято начинать разговор в ситуации, когда вся твоя жизнь вмиг оказалась на верхней границе обратного отсчета.  Борис тоже не спешил подавать признаки жизни. Он тупо смотрел себе под ноги, изучая трещины на паркете, про себя радуясь только одному — болезненные отклики ужаса начинали ослабевать. Как правильно говорят — чтоб побороть страх, необходимо встретиться с ним лицом к лицу. Что ж, больше половины его фобий только что просто-напросто сбылись. А лучше бы сбылась детская мечта побывать на концерте Пошлой Молли.  — Если вдруг ты сейчас передумаешь, я тебя пойму, — механическим голосом начала Эмилия, заставив его все-таки оторваться от занимательного исследования собственных носков. — Я поговорю с Ильичом, им будет не до твоих поисков. Деньги на жилье и всё такое я в любом случае передам через Алтынай. Они мне сейчас мало чем могут помочь.  — Я не передумаю, — поджав губы, решительно заявил Борис. — Но я не хочу помереть зазря. Чтоб мы оба не подохли раньше времени, мне нужна правда. Все, что произошло, от начала и до конца. И я сам решу, что говорить Ильичу, а что нет. Так что, прошу тебя, не ври мне. Не сейчас.  Эми сморщилась, как будто ее что-то болезненно кольнуло в области сердца. Это было действительно больно — слышать, как парень надрывно взывает ее к правде, которую она так тщательно скрывала под всеми своими улыбками, объятиями и заливистым смехом вчера в кабинке колеса обозрения.  — Что из всего этого правда? — Борис как будто специально задал этот вопрос таким ребром, чтоб женщина задумалась, что он имеет в виду в первую очередь. Ему интересно, действительно ли долг первоначально принадлежал Дилану? Или он, пряча обливающееся кровью сердце, пытается выяснить, по какой такой мистической причине она вчера примагнитила его к себе?  — То, что вас позвала не я, а Дилан — правда, — Эмилия начала издалека. — Он был в бешенстве после всего этого, забрал у меня все средства связи. А у меня стояло оповещение на обновления от Тео. Он увидел, что вы держите путь в Чикаго, и оповестил меня о вашем приезде едва ли не за день до него. Тогда он, наконец, ушел с концами, оставив меня… Разбираться с этим.  — Так ты, выходит, все же не вломила ему пизды? — иронично посмеялся парень.  — Почему же, вломила, — так же нервно и натянуто хихикнула Эмилия. — Как только он развязал мне руки, так сразу.  Бориса вмиг прошибло током. Она не говорила метафорами. Подонок и правда связал ей тонкие хрупкие руки, которые еще долго дрожали после этого, отстукивая беспорядочный ритм, выдавая ее беспокойство.  — На самом деле, мы расстались намного раньше, — продолжила повествование девушка, нервно заламывая запястья. — То, что я поехала в Майями, было моей ошибкой. Он попросил помочь «по старой дружбе». Я знала, чем он занимается. А мне… После смерти мамы очень нужны были деньги. Дилан пообещал мне три процента и я, дура, согласилась. Я тогда еще не знала, что он выкрал половину товара, а меня отправил, потому что меня было не жалко подставить под прицел.  Губы бледнели от ярости с каждым ее словом, а ладони начинали аж саднить от неконтролируемого желания сделать с Диланом что-то такое, от чего даже у Джона Крамера волосы встали бы дыбом.  — Я думаю, Ильич рассказал тебе, что со мной потом произошло, — брови Бориса синхронно поползли наверх, когда он увидел, как Эмилия впервые поднесла ко рту сигарету и буднично чиркнула спичкой.  — Нет, — неуверенно соврал он. Парень не до конца понимал, зачем сейчас заставляет ее пересказывать каждую мельчайшую деталь. Вероятно, он просто хотел, чтоб градус кипения ненависти в его мозгу поднялся выше допустимой шкалы. Чтоб его точно ничего не перемкнуло, не заставило хоть на секунду задуматься, а правильно ли он поступил, оставшись с ней.  — Ты знаешь, что картель делает с теми, кто крадет у них? — горько усмехнулась девушка, понимая, что сейчас ей придется пересказать сюжет настоящего психологического хоррора. — Знаешь, как наказывают крыс? Особенно тех, кому и яйца-то не отрежешь? Борис догадывался. Вряд ли Эмилии устроили в Майями теплый прием. Скорее всего, банда, которой Дилан должен был отвезти груз, была отнюдь не русской и даже не американской. Конечно, ни в той, ни в другой ее все равно по головке не погладили бы. Но он мог нарисовать себе вполне реалистичную картину того, что именно сделали с женщиной, попавшей под раздачу за кражу, иностранцы.  Не желая заставлять юношу фантазировать, Эмилия закатила рукава тесной черной водолазки. Борис зачем-то отметил про себя, что ни разу не видел девушку даже в футболке. И теперь ему стало ясно, почему. На сгибе локтя с внутренней стороны, прямо там, где протекали ее некогда тонкие сине-зеленые вены, сейчас виднелись огромные уродливые шрамы. Такие шрамы он видел только один раз в жизни, у отцовского товарища-собутыльника, что в девяностых плотно сидел на хмуром. Это были следы от так называемых колодцев. Скорее всего, Деккер насильно кололи дурь, а поскольку та, наверняка, сопротивлялась, иглу вгоняли куда угодно, травмируя не только ее психику, но и конечности. Вдоволь продемонстрировав боевые ранения на руках, Эмилия приподняла край свободных домашних брюк, оголяя похожие раны на щиколотках и ступнях.  — Думаю, ты догадываешься, что делились они со мной товаром не с целью дегустации, — женщина посмотрела на него своими мутно-зелеными глазами, сверкнув золотистыми точками в радужке. Борис как будто на мгновение опустился в настоящий омут памяти, увидев в отражении ее черных зрачков воспоминания о том дне. В этих глазах отражалась такая невыносимая боль, такой животный страх, что он на секунду неосознанно отпрянул от нее, словно боясь заразиться этим ужасом, перенять его на себя. Если испугался даже такой, как Борис, стоило ли говорить о том, что за кошмар наяву пережила девушка? — В Чикаго меня отправили только потому, что я сдала им тех, кому Дилан мог толкнуть партию, — Эмилия выдохнула плотный дым и снова уставилась вперед, видя, что своим взглядом только напрягает юношу. — Ильич, у которого Дилан как раз и был на подхвате, тогда чуть свой бар не разнес. Он доверил этому идиоту крупную сделку, а тот так тупо его подставил. Разумеется, бабки Ильич вернул тем, кто ждал меня в Майами. А вот Дилан ему теперь вернуть нихрена не может. Да и… Судя по всему, не сможет.  Борис не был так уверен на счет последней ее фразы. Но и на счет своих мыслей тоже уверен не был. Да в чем тут вообще можно быть уверенным, Христа ради! Им оставалось только вести этот долгий мучительный диалог, постепенно вскрывая секреты друг друга, как какой-то травмирующий адвент-календарь.  — Ты можешь мне назвать тех людей, кому Дилан мог продать товар? — парень все еще старался звучать строго, как будто бы он руководил ситуацией. Но на деле получалось почти что смешно, ведь абсолютно всем, к чему он был причастен, заправляла Эмилия. Да хрена с два он стал бы заниматься этой дурью, если бы только она не изнасиловала его психику в кратчайшие сроки, заставив прикипеть к себе, как банный лист. Абсолютно каждое действие Эмилии исходило не от души, думал он, а служило обыкновенными галочками в списке спусковых крючков, которые ей необходимо было нажать, чтоб найти союзника. И было тошно от самого себя, ведь Павликовский вынужден был признать, что это сработало. Осознавая всю фальшь каждого ее слова, он все равно не мог пересилить себя и окончательно перестать воспринимать их взаимодействие, как что-то искусственное.  — Двух я знаю с месторасположением штаб-квартиры, одного придется поискать, я займусь этим, — с готовностью кивнула Эмилия, но тут же была остановлена.  — Нет, не займешься, это очень глупо и рискованно, — заявил юноша. — От тебя требуется информация, если какой-то кусочек пазла отсутствует, значит, его будут искать «специально обученные» люди.  — Ты говоришь, как Ильич, — несмотря на накаленную обстановку, Эмс все равно изредка подшучивала. Борис действительно сейчас звучал не так, как обычно. Не так, как она привыкла слышать людей его возраста.  — Потому что в этой ситуации надо рассуждать, как Ильич, — согласился тот, беззаботно пожимая плечами. И все-таки что-то, помимо вселенского ужаса, заставляло его сердце легко и непринужденно трепетать, когда эта женщина находилась рядом. Он не мог точно определить, что именно на него так влияло. Но рядом с Деккер ему все равно было спокойнее. Все равно было не так страшно, не так позорно умереть от выстрела в висок, который, наверняка, им обоим предстояло получить в скором времени. Эмилия была настоящим злодеем для Тео, который, несмотря на все пережитые беды, цеплялся за былую тепличность и свято верил, что в мире существует только черное и белое. Борис же знал, что в жизни есть столько разнообразных оттенков серого, что не каждый умелый художник смог бы корректно изобразить этот градиент. Для него эта женщина была чистейшими титановыми белилами, которые придурок-писака неумело смешал с темной черной материей, вмешавшись своей грязной кистью в ее светлые бескорыстные начала. Если разложить эту личность на атомы, Павликовский сделал бы это так: Эмилия — чистый белый, ситуация — чистый черный, ее действия в этой ситуации — темно-серые. Что ж, темно-серый — неплохой цвет. У его матери были такие глаза.  — Знаешь, у меня в жизни было немало неоднозначных знакомств, — не желая более копаться в незначительных деталях, Павликовский откинулся на спинку дивана. — Но три дня назад я, кажется, сорвал Джек-пот.  Эмилия хохотнула, следуя его примеру и принимая более расслабленное положение.  — Три дня назад? — она заговорщически усмехнулась, впиваясь уже прояснившимися глазами в его строгие черные. — Борис, раз уж ты просишь всю правду, так пожалуйста. Мы знакомы далеко не три дня.  Парень медленно распахнул веки, приподнимая левую бровь.  — Хоть Тео и считает меня исчадием ада, которое не вспоминало о нем все эти три года, это не так, — Эмилия встала и направилась к холодильнику, уже привычно вынимая из дверцы бутылку какого-то алкоголя. — Я была на каждом вашем последнем звонке. Просто всегда стояла в стороне, чтоб не напоминать о себе. Уже тогда я поняла, что в скором времени грянет какой-то скандал, связанный с Диланом, потому и решила ограничить общение с теми, кому я бы ни за что не пожелала зла. Кстати, на выпускном я вашем тоже была, и ты даже облил меня виски, а потом сказал, что у меня зачетные сиськи.  Лицо Павликовского сначала вытянулось от шока, потом покраснело от последней фразы, которая, он был уверен, и правда ранее была им произнесена. А в конце сухие искусанные до крови за последний час губы нелепо растянулись в нервной усмешке, увлекая за собой в этот истеричный смех и Эмилию. Они оба сидели, глуповато хихикая, постепенно наращивая громкость и переходя в стадию лучшей психологической защиты — превратить страх в анекдот. Как завещал профессор Люпин, лучшее оружие против боггарта — это смех.  — Я собиралась уходить с церемонии, меня ждало такси, — сквозь улыбку проговорила Эмилия. — А ты выходил из-за угла, от тебя еще дико разило травой. Ты споткнулся о свои же ноги, пролил мне виски прям на белую майку, а затем не удержался и сообщил мне обо всех моих достоинствах.  Борису было, конечно, откровенно стыдно за свой поступок. По происшествии трех месяцев с того момента многое в нем изменилось, и теперь ему хотелось вернуться на Делориене в прошлое, чтоб схватить ту версию себя за загривок и не дать так потешно опозориться. Но Эмилии, видимо, совсем не было обидно или неловко. Напротив, она вспоминала об этом инциденте с каким-то легким налетом теплоты, будто бы даже такие мимолетные моменты были ей дороги. Она радовалась, что у Тео был друг. Она действительно была счастлива знать, что ее последний родной человек не один. Что пусть она и ограничила доступ к себе, он все равно имел возможность не оставаться наедине с удушающим горем.  — А еще у меня был фейковый аккаунт, — девушка подмигнула, отпивая прямо из бутылки. — Я с него Тео «огонечки» ставила.  — Погоди, — в голове у Павликовского запустился нешуточный такой мыслительный процесс. — Ты Кармэн, что ли?! — Да-да! — Эми заливисто рассмеялась, юноша снова подхватил эту волну.  — Клянусь, Тео был уверен, что это фейк девчонки из параллельного класса, она была кем-то типа королевы школы, — Борис аж зажмурился, искренне потешаясь над комичностью ситуации. — Думал, он ей нравится, но она боится признаться, а когда позвал ее на вальс на выпускном, та посмеялась.  — Так вот почему он меня заблокировал, — всплеснула руками женщина, инстинктивно передавая бутылку собеседнику.  — Откуда ты вообще знаешь про Кармэн? — Борис также инстинктивно сделал глоток, морщась от обжигающей жидкости. — У тебя были знакомые русские? — Русские? — не поняла Эмилия. — Нет, а почему русские? — Ну… Eto San-Frantsisko, made in USA*? Это Кармэн, группа такая.  Деккер опять невольно отметила про себя, как сильно менялся акцент Бориса в зависимости от ситуации. Похоже, сейчас ему настолько сильно хотелось отпустить тревогу и просто немного расслабиться, что даже его язык отказывался прилагать усилия.  — Нет, Борис, Кармен — это балет, — прыснула девушка, наблюдая за тем, как парень уже готовился вступать в ожесточенный спор.  — Да нет, Кармэн — это chio-chio-san, ya khochu byt’ s toboy, какой к черту балет? — тот рьяно отстаивал свою позицию, не желая и слышать о каком-то там балете.  — Ладно, будь по-твоему, только, пожалуйста, хоть иногда переводи то, что ты говоришь, — с улыбкой попросила Эмс, отбирая бутылку.  — Песня такая, — согласился Павликовский. — Родители часто слушали в моем детстве. Чио-Чио-сан, я хочу быть с тобой.  Женщина чуть нахмурила брови, словно пытаясь вспомнить, не завалялась ли на складе пыльных ненужных воспоминаний подобная композиция. Борис заинтересованно наблюдал за тем, как она, еще недавно разбитая и похожая на оголенный провод, сейчас как будто напрочь забыла о метафорической красной точке у себя на лбу. В этот момент парень невольно задумался о том, что же должно было произойти или даже происходить на протяжение какого-то времени, чтоб человек научился так быстро брать себя в руки, отметать свою тревогу, боль и страхи. Что именно привело к тому, что Эми меняла свою личность, характер и реакции, будто лениво перетасовывала карты в колоде? Произошло ли это давным давно, когда ее психика только-только предприняла первые попытки формирования? Или совсем недавно, когда она попала в зверскую беспощадную западню, оказавшись в самом эпицентре грядущего личностного апокалипсиса? И как ее нервам хватило смелости, храбрости не просто защитить родного племянника своим вынужденным отсутствием, но и продолжать тихо и неслышно жить его бурной подростковой жизнью? — Помнишь, я тебе говорила, что ты отвечал за плейлист на чертовом колесе? — напомнила ему Эмилия, заставляя резко отвести взгляд, чтоб не выдать своей печальной и трагичной заинтересованности.  — Да, — Павликовский виновато пожал плечами. — Я забыл. Голова другим забита была.  — Чем? — она хитро усмехнулась, уже зная слово в слово ответ, который она бы точно услышала, будь Борис поглупее и слегка более пьяным. Но он, конечно, ничего не ответил. Негоже сидеть и пить с одной бутылки водку с мадам, а затем путать ее едва собравшиеся в кучу мысли своим «я наблюдал за тобой и понимал, что в сравнении с твоими чертами проигрывает даже вид на мегаполис».  — Ну, ты же не хотела слушать нашу музыку, а я из американского слушаю только что-то годов восьмидесятых, — юноша ловко перевел тему.  — Исправляйся, — Эмилия картинно развела руками и указала пальцем на колонку, которая стояла прямо посередине стола.  — Kak pomirat’, tak s muzykoy? — Борису начинало нешуточно нравиться ее сконфуженное выражение лица, когда он через слово бросался незнакомыми ей фразочками. — У тебя либо вообще отсутствует инстинкт самосохранения, либо ты до конца не осознаешь, в какой мы с тобой пизде.  — Осознаю, потому и не хочу пока выбирать себе фотографию на памятник, — Эмилия протянула ему телефон, настаивая на достойном музыкальном сопровождении. — Все мы когда-то были в пизде, как видишь, теперь празднуем это как день рождения. Это не оскорбит твои корни, если я разбавлю эту отраву хотя бы спрайтом?  Борис покачал головой и про себя посмеялся. В каком-то смысле, он даже немного гордился собой. Три дня назад он спрашивал у этой барышни, может ли он присесть рядом с ней на пару минут. А сейчас она интересовалась, не против ли он, если она начнет мешать себе коктейли в десять утра. И удивительно, она и правда четко осознавала, что находится на волоске от смерти, но при этом все равно держала лицо. Эмилия все еще удерживала осанку, курила как леди, а не опускала сгорбленную спину, упершись локтями в колени. Она пыталась отвлечь не только себя, но и малолетнего детектива, который сам не заметил, как его тело окончательно расслабилось, приняв свое шаткое положение. Наверное, это и было одной из причин, почему рядом с ней Борис на время прощался с нескончаемой внутренней дрожью, выдыхал и погружался полностью в вакуум спокойствия, который она изо всех сил источала. Это ведь тоже было своего рода заботой. Она не смела просить его о помощи, вешаться на шею или падать в ноги, умоляя остаться, унижаясь и дешево манипулируя. Могла ли она просто надеть короткую юбку с чулками в первый же день и пригласить его в свою спальню под предлогом «принести ей водички»? Могла. Согласился бы он? Да, скорее всего, тоже да. Сработало бы это? Не-а. И Эмилия это знала. Но наверняка, она даже не рассматривала этот вариант. В первую очередь она хотела избавиться от них двоих, сделать так, чтоб парни не узнали о грядущей расправе над ней, не вмешивать их в собственные проблемы. Она была выше подобной грязи, в отличие от шайки, с которой связалась.  Так что, получается, не прямо-таки все ее действия были ничтожными галочками в списке под названием «Как заставить мелкого таскаться за мной»? Может, у нее вообще не было этого списка? В конце концов, Тео довольно резко демонизировал ее, но это же вовсе не значило, что Борис вынужден был слепо верить его видению ситуации. У него уже сложилось мнение о Деккер. И если еще час назад он пару минут поколебался, то сейчас уверенно вернулся к своей прежней позиции. Эмилия — всего лишь поистине хороший человек, вынужденный совершать лютое зло во имя того, чтобы выжить. Как можно винить человека за желание жить? Эмилия внимательно вслушивалась в текст играющей на фоне песни, хоть и не понимала ни слова. Все же для нее Кармен оставалась балетом. Но мотив был приятным, не нагружал воспаленный мозг и не мешал ее попыткам отвлечься. Борис же почти не слушал музыку — все равно он знал ее наизусть, да и никаких особо теплых воспоминаний у него не было связано с Чио-Чио-сан. Ну, кроме тех, когда он невольно провел параллель между легендой, что лежала в основе текста, и папашей, из-за чьей измены мать грозилась покончить с собой. Но мучать себя этими вспышками прошлого, особенно в такой ситуации, было совсем неактуально. Вместо этого он беспардонно «стрельнул» сигарету у Эмс и закурил, украдкой поглядывая, как та потягивает из винного бокала алкоголь и шумно вдыхает и выдыхает, восстанавливая нервную систему. Как бы ему так подобраться к ней, как бы спросить, точно ли всю правду она ему рассказала? Очевидно, что она умышленно делала вид, будто вчера не произошло ничего из ряда вон выходящего. Эмилия как будто вычеркнула у себя из памяти вчерашний поцелуй, что, конечно, не могло не удручать. А кто не расстроился бы, если б на упоминание о поцелуе с ним женщина отреагировала вспыхнувшими щеками и как маленькая девочка потупила взгляд? Конечно, она не должна была падать на амбразуру и защищать свои личные решения перед разгневанным родственником. Но почему бы ей хотя бы не подсесть поближе к нему? Почему бы не сказать, что именно натолкнуло ее на это действие? Она же знала, наверняка, знала, как важно ему понимать ее мотивы.  — Ты хочешь меня о чем-то спросить? — ну, конечно, ведь ничего в этом доме не могло пройти мимо ее зоркого глаза.  Борис медлил с ответом. Он не знал, как правильно сформулировать свой вопрос. Но ведь девушка и так уже сформулировала за него эту фразу, потому он решил просто коротко кивнуть и требовательно уставиться прямо ей в глаза. Что, Деккер, думала, одна ты умеешь людей сверлить взглядом?  — Ясно, — наконец-то Павликовскому удалось отплатить ей той же монетой — заставить опустить глаза. — Ты думаешь, что я жалею об этом, да? — Похоже на то, — выдохнул тот, чувствуя, как сердце снова забилось быстрее, а за ушами неприятно похолодело. Парень быстро отхлебнул из бутылки и даже не повел бровью от гадкого вкуса. Нужно было успеть шокировать организм градусом до того, как Эмилия его ошарашит.  — Это не так, — мягко парировала она, возвращая взгляд в прежнее положение и устанавливая привычный неловкий зрительный контакт. За ребрами что-то совершило сальто назад, вернув чувствительность онемевшим точкам. Конечно, Борис мечтал сейчас засыпать ее вопросами, придвинуться к ней и улечься на живот, глядя на нее снизу и болтая ногами, как маленький ребенок. Но вместо этого он просто удовлетворенно хмыкнул и откинулся на спинку дивана. Даже сквозь плотный слой ткани и поролона Эмилия чувствовала отголоски его учащенного сердцебиения, вибрацию неозвученных мыслей, легкую дрожь на самых кончиках пальцев. Она не могла нагло врать самой себе о том, что ей это, якобы, не доставляло удовольствие. Только вот Тео счел бы это удовольствие за садистское злорадство, за хищный оскал, мол, еще одна жертва попала в капкан. Но на самом деле, Деккер просто открывала для себя новые уровни, как в игре, а потому почти спрыгнула с дивана и предстала перед удивленным парнишкой в полный рост. Девушка медленно протянула ему руку, хитро щуря глаза и наслаждаясь его растерянностью.   —  Я видела, как вы с Тео танцевали на выпускном со своими одноклассницами, — пояснила та. — Мне интересно, ты по прежнему двигаешься как медведь или подточил навыки.  Борис вскинул бровь. Эмилия объявила белый танец? А могла бы она хотя бы ознакомить его с регламентом этой внезапной дискотеки в честь праздника борьбы со здравым смыслом? Ну, нет так нет. Парень с готовностью взял ее за руку, ощущая, как выпитая водка начала действовать, стоило ему только подняться на ноги. Несмотря на то, что он ожидал от себя дерганой и беспокойной реакции, алкоголь старательно пробежался по его венам, натянув нервы как гитарную струну. Да уж, танцевать он вообще не умел. Его и на выпускном-то буквально заставили выдержать эти бесконечные две минуты школьного вальса. Да еще и в партнерши дали девчонку, которая трижды оставалась на второй год и была чуть ли не на голову выше него.  Эмилия же была, напротив, намного ниже. Борис словил себя на мысли, как сильно ему нравилось то, что ему приходится слегка наклоняться, чтоб осторожно достать до талии. Он ведь так привык к тому, как девушка всегда смотрела на него сверху вниз, что оказаться в позиции сверху было как-то непривычно.  Черт, а вот об этом он зря подумал. Водка всегда была для него той самой легкодоступной подружкой, которая после одной стопки начинала шутить непристойные шутки и намекать на продолжение вечера. Разбавленное алкоголем сознание подкинуло ему неловкие воспоминания о ночных видениях, с которыми ему так не хотелось прощаться сегодня утром. Его тело всегда выбирало неправильные способы избавиться от напряжения, от боли и страха. Обычно он помогал ему средней тяжести наркотиками и мимолетными связями с неопытными пьяными одношкольницами. Павликовскому редко отказывали, ему было довольно несложно убедить девчонку помочь ему «справиться с возникшими жизненными трудностями». Он никогда не церемонился, не особо старался доставить удовольствие партнерше, да и те как будто не особенно этого требовали.  Мысль о том, что он, несмотря на физический опыт, был практически девственником в вопросе удовлетворения дам, заставила его неосознанно округлить глаза в эмоции искреннего замешательства. Зачем он вообще начал об этом думать? Почему именно сейчас, когда расстояние между ним и Эмилией было практически непозволительным, ему понадобилось думать о том, как же ему нужно действовать в случае, если он окажется сверху? А если снизу?  — Эй, — девушка выдернула его из размышлений, отметив, что тот внезапно напрягся всем телом и уставился в одну точку. — Что-то не так, Борис? Ну, как тебе сказать, думал он, вообще-то практически все не так. За исключением того, что он снова нашел место на ее хрупком теле для своих рук. Эмилия выбрала отличную стратегию для обуздания его страха — телесную. Она специально поставила их в позицию, где они бы соприкасались руками, где ее голова покоилась бы у него на груди, а юноша смог бы общаться с ней посредством сердцебиения и сбивчивого дыхания. Даже те пару раз, когда они наступали друг другу на ноги, не ощущались как что-то болезненное, не заставляли шипеть от неожиданности. Каждое их соприкосновение как будто бы что-то значило, будто даже означало какие-то отдельные слова, от чего в теле Бориса снова заискрились электрические импульсы. К лицу внезапно прилил жар, а грудь стала вздыматься чаще. Эмилия забрала у него свою ладонь и положила обе руки на плечи, кончиками пальцев ощущая вибрацию непонимания, неприличного ожидания, сладкой невинной растерянности. Девушка долго и требовательно смотрела в темные глаза, чей зрачок практически слился с границей радужки, а ресницы над ним невесомо подрагивали. Она прогоняла на быстрой перемотке моменты вчерашнего вечера, когда в примерно таком же состоянии Борис застал ее. Такую же растерянную и неуверенную, но так жаждущую его прикосновения, чтоб просто почуять землю под ногами. Те же самые воспоминания тонкими длинными спицами ввинчивались в мозг юноши, отключая практически все, что находилось в нем для этого. Каждый кадр вчерашней встречи по очереди выключал тумблеры критического мышления, здравого смысла, общей тревоги. В эти зеленые глаза как будто был встроен магнит мощностью в тысячу Тесла, который притягивал его с каждой секундой все ближе, пока он едва не уткнулся кончиком носа в горячий бледный лоб Эмилии. Оказавшись прижатым своим же вожделением вплотную к ней, Борису наконец-то удалось услышать ответ ее тела на его молчаливый вопль о близости. Выходит, она только внешне умеет выдавать это змеиное опасное спокойствие. На деле же ее сердце колотилось, тараном пробивая грудную клетку, а дыхание было настолько раскаленным, что она почти оставила на его шее незримый ожог, когда приподнялась на носочки. Ладони предательски затряслись на ее талии, спустя мгновение окаменели, словно сомневаясь в последующем решении. Но через секунду длинные пальцы с каким-то неожиданным для самого юноши остервенением впились в ткань ее одежды, а ватные до недавна ноги крепко заземлились на полу, становясь для Эмилии надежной опорой. Ему не нужно было ничего говорить, в конце концов, они уже достаточно наговорились за утро. Девушка просто задержала взгляд на влажных губах, словно молча спрашивала согласия. И сделала она это из вежливости, ведь все физическое и ментальное естество Бориса визжало о том, что он абсолютно на все согласен.  Пошлая Молли — «Клеопатри»  На этот раз он был уже не способен пригвоздить ее ни к какой поверхности, что сыграло им обоим на руку. Поскольку Эмилии приходилось буквально стоять на кончиках пальцев, а Павликовскому — неестественно изгибаться, чтоб соприкоснуться губами, было принято обоюдное решение сделать два шага назад и опереться о холодную бетонную стену. Теперь можно было не стесняться того, что Эмилия случайно задела бедрами неустойчивую этажерку, пока падала лопатками на опору, и с нее полетела ваза с сухоцветами. Можно было не зажимать связки и не скрывать изможденных хриплых полустонов, поочередно вырывающихся то из ее груди, то из самых недр трепещущего юношеского сердца. Девушка позволила себе почти повиснуть у него на шее одной рукой, вторую пряча где-то под копной непослушных взъерошенных кудрей. Адреналин одновременно вскипел в их телах, но уже не с целью вызвать утреннюю панику или снова сковать Бориса холодными цепями неловкости. Этот поцелуй прервался быстрее, но не потому что ощущался как шаг в пропасть или катастрофически неправильное решение. Парень отстранился, глядя на Эмилию затуманенным немигающим взглядом, в котором читался покорный, молебный вопрос, что ему делать дальше.  Глаза женщины опасно поблескивали в утреннем солнечном свете. Она оттолкнулась от стены и жестом поманила Павликовского за собой наверх. Его ноги тут же послушно поволокли физическую оболочку следом, а сознание помахало на прощание белым платочком и резко покинуло голову. Все это ощущалось, как действие добротной дозы опиатов, ведь сердце в груди билось так сильно, что начинало немного жечь. Все осязание обострилось до предела, как обостряется оно у хищных животных, когда те готовы вот-вот выпрыгнуть из-за кустов и напасть на ничего не подозревающую антилопу.  Преодолеть лестничный пролет оказалось сложнее, чем Борис себе представлял. Ведь ему то и дело хотелось схватить Эмс за руку и развернуть к себе лицом едва ли не каждые три ступеньки. Но он мужественно сдерживал свои порывы, ведь ни к чему сейчас было тормозить на полпути к ее спальне. К этой стерильной холодной обители, которая, наконец, заимела шанс обрести хотя бы какой-то признак жизни.  Эмилия не открывала шторы, в комнате царил приятный полумрак, сквозь плотную ткань пробивались лишь редкие лучи солнца. Этого освещения было вполне достаточно, чтоб расплывчатый взгляд сфокусировался на самой ближайшей опоре — стоящем у кровати комоде, на котором не было ни единой пылинки. Женщина первая заприметила удобное местечко и облокотилась на него бедрами, увлекая юношу в очередной смазанный и рваный поцелуй. Его широкие ладони спешно и торопливо исследовали дрожащее тело, пока еще связанное остатками непонимания. Несмотря на то, что за несколько секунд воздух в комнате нагрелся до температуры плавления, а Борис, наконец, получил желаемое, им обоим было критически мало. Эмилия снова разорвала поцелуй, откидывая голову назад и приглашая Павликовского исследовать изящную белую шею, на что тот без колебаний согласился. Мокрые следы, оставляемые его жадными губами, приятно холодили разгоряченную кожу, вырывая из груди девушки обессиленные хриплые стоны. Борис воспринимал их как призыв опуститься ниже, чем он без промедлений и занялся, опомнившись уже тогда, когда в буквальном смысле оказался на коленях, привычно глядя на Эмилию снизу вверх. Черные глаза, застланные пеленой непреодолимого вожделения, покорно ожидали дальнейших указаний, а взмокшие нетерпеливые ладони покоились на подрагивающих женских бедрах, не смея сдернуть с них так сильно мешающие тканевые преграды. Девушка хищно усмехнулась, чувствуя, как долгожданное влажное тепло разливается между ватных и таких ненадежных сейчас ног. Она наслаждалась этим превосходным видом, на одной границе сознания считая беспорядочно свисающие на лицо кудри, наблюдая за тоненькой струйкой влаги, стекающей по пульсирующему виску, а на второй — сцепляясь взглядом с Борисом, закрепляя за ними правило хозяина-подчиненного. Борис мечтал ей подчиняться. Он чувствовал себя весьма комфортно, вполне в своей тарелке, стоя на коленях и упрашивая выдать ему указания. Эта женщина и так уже приловчилась приказывать его сердцу, мозгу, сознанию, что ему чувствовать, делать. Осталось только медленно обхватить его запястья и направить к резинке домашних брюк, рывком опуская их вниз. Как только легкая ткань опустилась на пол, Борис рвано выдохнул и потянулся цепкими пальцами к ее белью. Но на удивление, его поползновение было тут же остановлено сильной хваткой ее тонких пальцев. На лице Эмилии играла победоносная улыбка — наконец, она могла выдать ему полноценную инструкцию.  — Не используй руки, — мягко, но строго приказала та, удерживая напряженные запястья в импровизированных наручниках. Если бы Павликовский сейчас стоял на своих двоих, то ноги сто процентов подкосились бы от того, как этот властный голос вмиг заставил абсолютно всю кровь в организме сосредоточиться в самом низу живота. Его лицо послушно приблизилось к изнывающей от нетерпения плоти, прочертив кончиком носа дорожку от пупка до кромки белья. Не с первого раза, но все же оно оказалось крепко зажато в его зубах, и парень медленно потянул вниз остатки раздражающей преграды. Вслед за покидающими тело хозяйки трусиками протянулась тонкая блестящая нить прозрачного тягучего желания. Это зрелище вызвало непреодолимую тягу поскорее прильнуть языком к женщине, вырвать из ее губ звонкий отчетливый стон. Эмилия медленно опустила руки Бориса и тихо проговорила: — Можно.  Черные глаза восхищенно сверкнули, и не успела девушка опомниться, как железная хватка оцепила ее ягодицы, а горячий мокрый язык задал маршрут по направлению к ее клитору. Павликовский молча ликовал — его желание услышать эту барышню во всю громкость, наконец, было удовлетворено. Он безо всяких капризов позволил ей схватить в кулак часть длинных спутанных волос и использовать их, как поводья на лошади, направляя его именно туда, где он должен был очутиться.  Абсолютно ничего из произошедшего в его жизни до сегодняшнего дня его больше не волновало. Даже если бы сейчас по радио объявили ядерную войну, он бы просто расшиб приемник о стену, не желая отвлекаться от старательных и последовательных движений языком. Его пальцы проворно переместились в узкое пространство между трясущимися ногами, быстро нащупывая вход и с легкостью проникая внутрь. Павликовский не сдержался и тихонько проскрипел нечленораздельное blyad’, обжигая и без того жаркую кожу женщины.  Признаться, ни один подобный момент никогда не вызывал у него таких впечатлений и страха слишком стремительно приближающегося финала. Потому что обычно все его предыдущие ситуации напоминали рутинную кормёжку унылой собаки дешевым сухим кормом, которого было достаточно, чтобы выжить, но не хватало, чтоб превратить ее в боевого охранника. А сейчас же ему как будто три дня подряд водили сочным свежим стейком перед носом, и теперь, наконец, швырнули прямо в истекающую слюной пасть.  Каждое движение пальцами выбивало из самых глубин желания Эми все более отчаянные стоны и вздохи. Горячие мокрые стенки плотно сжимали его, одинаково реагируя на один, на два и на три пальца. Вязкая смесь природной страсти и голодной слюны стекала вязкими каплями по подбородку и шее, хотя бы немного охлаждая пыл. Женщина знала, что близка к завершению, но ведь некультурно мучить воздержанием одного только Бориса. Поэтому, как только он отстранился на секунду, чтоб перевести дыхание, она ловко и по-кошачьи извернулась, выскользнув из его ослабевшей хватки. Парень непонимающе проследил за ее походкой, краем зрения отметив, как привлекательно поблескивали ее бедра, когда по ним медленно и дразняще стекали следы его стараний. Эмилия дрожащей рукой указала на кровать и Павликовский на негнущихся ногах подобрался к указанному месту. Бога ради, да этой дамочке было позволено даже попросту рявкнуть «место!», и он бы подобно разыгравшемуся щенку прискакал к ней на простыни.  Деккер жестом приказала ему лечь, к чему тот безропотно прислушался. Эх, что-то он себе лишнего нафантазировал во время их танца, когда задумался о том, что же ему делать, окажись он сверху. Точнее, это просто было немного несвоевременно, ведь теперь у него была новая цель — добиться права на овладевание ее телом. Да, вряд ли ему удастся однажды полностью поменяться с ней местами. Но разок-другой на этой неделе поставить ее на колени и нагнуть на ту самую столешницу в кухне, пошло шлепнув по ягодицам, он был обязан.  Эмилия не спешила присоединяться к юноше, у которого уже буквально кипела кровь и невыносимо ныл низ живота. Она издевательски долго копалась в ящике комода, наконец, выуживая оттуда две веревки, которые явно кто-то в спешке разрезал чем-то тупым. Бориса в момент осенило — это же те самые веревки! Они были изрядно потрепаны, как будто кто-то уже однажды пытался выпутаться из их узлов. А кончики были распушены, словно разрезали их впопыхах, на скорую руку.  Эмилии было необходимо почувствовать контроль. Без него она бы не смогла попросту дальше существовать. Потеряв его практически во всех сферах жизни, оказавшись подчиненной обстоятельствам, она жаждала ощутить его хотя бы сейчас, пока покрытое испариной тело инстинктивно вскинуло обе руки. Борис с распахнутыми глазами и полураскрытым ртом смотрел, как изящная фигура медленно приближается, хватая его за руку и уже намереваясь привязать к деревянному изголовью. Но Эмилия почему-то остановилась, красноречиво облизывая губы.  — Сними, — она указала на футболку, которую тот в спешке набросил на себя с утра. Павликовский мигом оттянул ворот и отбросил мешающий элемент одежды в угол, возвращая руки в прежнее положение. Так, женщине открывался вид на то, как совершенно сюрреалистично подрагивает его торс, одновременно от накатывающих волн возбуждения, неровного дыхания и едущего крышей сердца. Белая тонкая кожа слегка порозовела от жара, грудь покрылась мелкими бусинками пота, острый выступающий кадык двигался вверх-вниз каждый раз, когда юноша нетерпеливо сглатывал в ожидании ее действий.  Эмилия совершенно не спешила, медленно завязывая узлы сначала на правой руке, а затем, степенно обойдя кровать по кругу, на левой. Борис чувствовал себя совершенно безоружным, безвольным, и ему это, черт возьми, нравилось. Наконец, девушка потянула руками за край водолазки и избавилась от нее, как от полинявшей змеиной кожи. Если бы эту сцену зачем-то вздумалось изобразить художнику, специализирующемуся на азиатском порно, он сто процентов дорисовал бы в глазах Павликовского маленькие черные сердечки.  Эмилия присела рядом и невесомо провела большим пальцем по все еще влажным губам, очертила угловатую линию нижней челюсти, спустилась по шее к груди и остановилась на солнечном сплетении. Она могла бы часами разглядывать, как в преступных мыслях эти глаза затуманиваются и невольно закатываются, как незримо подергивается нижняя губа. Но она и сама-то держалась на последнем издыхании, не понимая, как ей удалось все еще не оказаться «в седле».  — Тебе нужно попросить, — ее кисть ловко нырнула под топорщащиеся спортивки, крепко обхватывая напряженный ствол.  — Что, прости? — не понял Борис, плохо различая слова из-за шума собственной крови в ушах.  — Ты должен попросить меня, — терпеливо пояснила Эмилия, совершая ленивые поступательные движения, дразня беднягу и заставляя слегка выгнуться на простыни.  — М-м… — юноше и без того было нелегко подбирать слова в ее присутствии, а тут необходимо было составить некий акт на согласование их союза. — Я… Пожалуйста, можешь… Его бессвязный поток слов прервала звонкая пощечина, тут же сменившаяся нежным трепетным поглаживанием. Борис оторопел, но возражать не стал.  — Не мямли, — пригрозила женщина, приближаясь к его лицу и невесомо целуя, как бы извиняясь.  — Da ebat’ tvoy rot, — выругался Борис, начиная злиться на самого себя. Ну, вот как ему нужно было сформулировать этот невероятный запрос? Запрыгни ко мне на член? Оседлай меня? Иго-го, мать вашу? — Это не сложно, — прошептала прямо в губы Эмилия. — Просто скажи, чего ты хочешь. И я сделаю. То, что ты не можешь ко мне прикоснуться, не значит, что ты не в состоянии управлять мной.  Философия, конечно, была крайне занимательной, но вот Павликовского она в данный момент мало волновала. Что ж, в конце концов, вряд ли она ожидала торжественного приглашения. Набравшись смелости и игнорируя покрасневшие от накатившего смущения щеки, парень выпалил: — Сядь, пожалуйста, сверху.  Эмилия кивнула, как-то загадочно улыбаясь. Ее руки бесстыдно стянули с него одежду, обнажая символ неприкрытой инфернальной похоти. Девушка прислушалась к его просьбе и действительно села, плотно обхватив коленями его бедра. Борис практически замурлыкал, когда ощутил, как, наконец, ее влажная теплая плоть прикоснулась к каменному низу живота. Но та абсолютно игнорировала нуждающийся во внимании орган, который едва касался ее кожи.  — Так? — наигранно наивно спросила Эмилия.  — Нет, — Борис сжал челюсть, и на одном выдохе произнес. — Сядь на него и прокатись как следует.  В глазах девушки сверкнула почти электрическая искра, она снова накрыла своими губами его, опуская руку ниже и безошибочно нащупывая испещренный напряженными венами член. Он вмиг оказался наполовину в плену пульсирующих мокрых мышц, выуживая из приоткрытого рта бессвязную ругань и приглушенные стоны. Борис инстинктивно попытался освободить руки, чтоб обхватить теперь ставшее абсолютно податливым тело и задать этой командирше свой собственный ритм. Но прочные веревки мешали ему осуществить задуманное. Эмилия беспорядочно оставляла короткие смазанные поцелуи на его шее, изредка прикусывая соленую бледную кожу. Ее руки удерживали ритмично двигающееся тело на весу, впиваясь ногтями в сдавленную вскриками грудь. Она опускалась все ниже и ниже, пока не почувствовала, что достигла предела.  — Развяжи меня, kytsya, пожалуйста, — умоляющим тоном прохрипел Борис, глядя в ее мутные зеленые глаза.  — Обещаешь быть послушным? — прерывисто спросила девушка, слегка замедляя ритм.  — Обещаю, — выдохнул тот, запрокидывав голову и прикрывая глаза. Не поднимая бедер, Деккер потянулась к прикроватной тумбочке, из которой быстро выудила швейцарский нож. Лезвие хищно чиркнуло по многострадальной веревке, и Борис оказался на свободе в считанные секунды. Затекшие руки за мгновение оцепили тонкую талию в кольцо, наклоняя девушку ниже и не давая более возможности управлять процессом. Наконец, он смог ухватиться одной кистью за ягодицу, а второй сжать грудь. Парень шлепком заставил Эмилию двигаться быстрее, как благородную воспитанную лошадь просят бежать галопом. Она повиновалась, ускоряя темп и укладывая голову ему на плечо. Горячие обжигающие стоны доносились через ухо прямо к эпицентру мозга, вынуждая юношу нехотя предупредить ее о том, что ей пора бы выбрать место на холсте для финального штриха.  Но Эмилия и не думала вставать. Напротив, она плотнее обхватила нутром его член, взглядом давая понять, что у нее по прежнему все под контролем. Борису было крайне тяжело с ней спорить, но если дама заявляла, что хочет получить его целиком, какое право он имел возникать?  Дрожащие пальцы протиснулись в тесное пространство между телами, быстро отыскивая необходимую точку. Эмилия последовала примеру Павликовского и тоже откинула голову назад, ощущая, как даже от самых нечетких его прикосновений она приближалась к финишной ленте на скорости ракетного старта. Она чувствовала, как Борис изо всех сил старается в первую очередь удовлетворить ее потребности, лишь на фоне улавливая, как она отчаянно насаживается на чувствительный окаменевший орган. Ощутимая приятная пульсация предостерегала ее о том, что  оргазм находился почти на нижней границе обратного отсчета. Юноша несдержанно прикусил ее губу, снова чередуя русскую нецензурщину с французскими поцелуями. С надрывным хрипом Эмилия сдалась, в буквальном смысле выжимая из его тела все соки. Она упала всем весом на хаотично вздымающуюся грудь, прислушиваясь, как под ребрами вибрируют гортанные стоны, пляшущее в эйфории сердце, обрываются натянутые струны-нервы.  Восстановить дыхание и дать какую-то внятную обратную связь друг другу сейчас не представлялось возможным. Взмокшие и изможденные, они так и остались лежать в том же положении, в котором и опустили занавес своего эротического перформанса. Какое-то время оба лежали почти неподвижно, пока Эмилия не приложила колоссальные усилия для того, чтоб плавно сползти на бок и положить голову на плечо Бориса. Тот несмело повернулся и заглянул в цепкие зеленые глаза. Губы на секунду растянулись в победной усмешке, они машинально соприкоснулись лбами. Невыносимо хотелось курить и хотя бы глоток воды. Спустя минуту девушку прошибла крупная дрожь, ибо градус накаления потихоньку снижался, кожу начинали ласкать прохладные сквозняки. Павликовский медленно потянул край одеяла с противоположной стороны и прикрыл тонкое точеное тело, все еще остывая и не желая присоединяться.  В комнате повисла приятная окутывающая тишина, изредка нарушаемая тяжелыми вздохами, аккуратными поцелуями и шуршанием влажных простыней. Эта тишина, в отличие от гробовой и звенящей тишины одиночества, не давила на мозг, а заставляла постепенно отключаться, погружаться в расслабляющий сладкий вакуум.  — Nihuya sebe, конечно, вальс станцевали, — прокомментировал ситуацию Борис, устраиваясь поудобнее и лениво перебирая спутанные волосы Эмилии, покоящиеся у него на груди.  — Тео бы тебе обзавидовался, — хихикнула она. — Ты-то в итоге танцевал с Кармен.