unLUCKY lovers or New Year's Eve miracle

Закадровый голос Агнес: *По статистике, 78% людей уверены, что их идеальная вторая половинка где-то там, за пределами их социального круга. И ровно 100% этих людей — идиоты. Потому что если бы они просто оглянулись, то увидели бы, что их «круг» — это не круг, а скорее... бракованная геометрическая фигура, где все стороны уже давно и безнадёжно притянулись друг к другу. Добро пожаловать в нашу фигуру. Мы называем это дружбой. Пока не сошли с ума окончательно.* Утро в «Неудачном месте» начиналось с ритуалов. Кофейня была нашим храмом, алтарь — барная стойка со следами от кружек, а прихожане — десятью душами в поисках кофеина и смысла. За угловым столиком Уэнсдей в своём неизменном чёрном погружалась в статью о статистике разводов по дням недели, попивая эспрессо, который, как мне казалось, был дистиллирован из её же цинизма. Инид болтала в наушники, жестикулировала, будто рядом сидела, рассказывая о вчерашнем свидании с «Водолеем с кармическим долгом». — Он сказал, что наша ауры вибрируют в диссонансе! — восклицала она, и её разноцветные браслеты звенели трагическим карильоном. — Но ты знаешь, что я ему ответила? — Предположу, что предложила синхронизировать чакры через совместную медитацию в парке, — не отрываясь от ноутбука, пробормотала Уэнсдей. — Где ты только находишь этих людей? Поисковик должен предлагать тебе не сайты знакомств, а заповедники альтернативной реальности. У стойки Дивина ловила свет. Она поворачивалась, щёлкала селфи, снова поворачивалась — ритуал поклонения собственному изображению. Йоко, застывшая в тени в своём гибридном готично-спортивном стиле, молча наблюдала. Потом, с движением, отточенным до автоматизма, пододвинула к Дивине стакан с моим фирменным вишнёвым пуншем. Для контраста в кадре. Дивина даже не посмотрела, просто улыбнулась отражению в экране. Йоко отвела взгляд, но уголок её рта дёрнулся. Бьянка царила за центральным столом, отдавая Юджину распоряжения, как генерал перед битвой. Тот склонился над ноутбуком, его добрые глаза за большими очками бегали по строчкам. — И в конце: «С нетерпением жду возможности обсудить детали», — отчеканила Бьянка. — Точка. Никаких смайлов. Они для слабых. — Понял, — кивнул Юджин. — А если добавить «…обсудить детали под сиянием совместного успеха»? Это же… обнадёживающе? Бьянка закатила глаза так, словно увидела во Вселенной очередную фундаментальную ошибку. У окна Тайлер с энтузиазмом, достойным религиозного проповедника, втолковывал Кенту прелести новой модели кроссовок. Кент, обхватив чашку длинными пальцами, парировал с убийственным сарказмом: — Ты платишь три сотни долларов не за технологию, а за иллюзию, что твоя жизнь так же воздушна, как эта пена в подошве. Маркетинг — это современная мифология для тех, кто боится тишины. А Пагсли… Пагсли что-то мастерил из проволоки и кофейных фильтров, полностью погружённый в свой мир. Он ловил солнечный зайчик на стене и пытался направить его через свою конструкцию. Иногда он поднимал взгляд и смотрел на меня. Просто смотрел, как на интересное явление — вроде того самого зайчика. Это было одновременно и лестно, и невыносимо. И все они, за исключением Юджина и Пагсли, были в разной степени несчастны оттого, чего у них не было. Любви. Правильной, блестящей, из другого измерения. Мы были идеальными друзьями и совершенно неудачливыми романтиками. Парадокс, который мы предпочитали не замечать. Дверь с колокольчиком распахнулась, и в кофейню влетела Инид — на этот раз без радуги, а в тучах разочарования. — Он встал и ушёл! — выдохнула она, обрушиваясь на стул. — Посреди основного блюда! Сказал, что почувствовал «внезапную эзотерическую несовместимость» и должен «сохранить свою энергетическую целостность»! Целый салат «Цезарь» остался! — Тебе повезло, — заметила Уэнсдей. — По данным моего исследования, 60% мужчин, употребляющих слово «энергетический» вне контекста физики, имеют скрытые проблемы с кредитной историей. — Я просто хочу, чтобы рядом был кто-то, кто знает! — воскликнула Инид, и в её голосе впервые прозвучала нота истинной усталости. — Кто знает, что я люблю ходить по лужам в резиновых сапогах с единорогами! Кто не морщится, когда я пою в метро! Кто уже видел меня плачущей над щенками и смеющейся до слёз над глупыми мемами! Кто знает меня! Тишина повисла на секунду. Казалось, её слова эхом отозвались в каждом. — Ты только что описала дружбу, — сухо констатировала Уэнсдей. — Но если тебе нужен романтический партнёр, требуется незнакомец. Новизна. Неизвестность. Это стимулирует выработку дофамина куда эффективнее. — Она права, — кивнула Бьянка, поправляя идеальную прядь. — Нужна дистанция. Загадка. Ты не можешь влюбиться в того, кто видел, как ты наворачиваешь картошку фри в три часа ночи в спортивных штанах. В котором пятно от соуса. — И который помнит твою старую, ужасную стрижку, — содрогнулась Дивина, не отрываясь от экрана. — Фу. Нет. Нам всем нужны новые люди. С чистого листа. С безупречным стилем и неизвестным прошлым. Именно в этот момент Тайлер, до этого жевавший булочку, высказал мысль, которая, сама того не зная, запустила маховик абсурда. — А что, если мы на один день поменяемся? — предложил он с набитым ртом. — Ну, как в детстве! «Ты — мой лучший друг на сегодня». Взгляд со стороны! Тренировка! Мы же все тут друг друга любим, в дружеском смысле. Можем побыть друг для друга… гм… репетиционными партнёрами. Все засмеялись. Нелепо. Громко. Но в этом смехе было что-то от отчаяния. И вот так, на стыке разбитых надежд, здорового нарциссизма и очень плохой шутки, родился наш Глупейший План. План «Друг-на-час». Мы решили, что будем практиковаться друг на друге. Оттачивать грани своего обаяния для будущих, настоящих принцев и принцесс. Ирония, как вы понимаете, в тот момент спала глубоким, непробудным сном.

***

Свидание первое: Вулкан и Ледник. Инид повела Уэнсдей на фермерский рынок — место, кишащее цветами, запахами, людьми и «живой энергией земли». Уэнсдей шла за ней, как узник на прогулке, в своём чёрном пальто, резко контрастирующем с окружающим буйством красок. — Смотри, какой персик! Он просто светится! — воскликнула Инид, поднося фрукт к лицу Уэнсдей. — Он светится из-за химикатов и воска, — парировала Уэнсдей. — По данным проверки, на 67% рынков уровень пестицидов превышает… — Ой, перестань! Попробуй! Инид сунула ей в рук кусочек персика. Уэнсдей, сморщившись, осторожно лизнула его. На её лице промелькнула неуловимая гримаса — не отвращения, а чего-то другого. Сладости? Неожиданности? — Ну? — требовательно спросила Инид. — Приемлемо, — буркнула Уэнсдей, но доела кусочек. Всё свидание было таким: Инид пыталась растопить лёд восторгом, а Уэнсдей измеряла мир статистикой и рисками. Но к концу, когда Инид, устав от борьбы, просто молча наблюдала, как старый фермер чинит лейку, Уэнсдей вдруг сказала, не глядя на неё: — Твои 78% неудачных свиданий… это ненормально высокий процент. Вероятность того, что проблема не в тебе, а в выборке, составляет 92%. Это было почти… защита. Инид взглянула на неё с удивлением и почувствовала странное тепло в груди. От персика. Или от чего-то ещё. Свидание второе: Простота и Лабиринт. Тайлер и Кент отправились в новый спортивный бар с гигантскими экранами. Тайлер сразу погрузился в атмосферу: заказал крылья, пиво, комментировал матч. Кент сидел, отстранённый, вертя в руках стакан с виски. — Ну же, Кент, расслабься! Это же свидание-репетиция! Представь, что я — твой загадочный незнакомец! — Тайлер хлопнул его по спине. — Если бы ты был моим незнакомцем, — медленно начал Кент, — я бы спросил, почему для тебя так важен этот матч. Что ты компенсируешь этой простой, примитивной страстью? Почему тебе так необходимо быть частью этой шумной, бессмысленной толпы? Тайлер замер с крылом в руке. Обычно он отвечал на такие вопросы шуткой или менял тему. Но сейчас был «друг-на-час». Он отложил еду. — Потому что это просто, — честно сказал он. — Ты знаешь правила. Ты видишь цель. Либо победил, либо проиграл. Никаких полутонов, никаких подтекстов. В моей жизни… всего этого уже слишком много. Кент смотрел на него, и его саркастичная маска на мгновение сползла. Он увидел не просто «парня с пивом», а человека, уставшего от сложности. Своей собственной сложности, возможно. — Полутона — это то, что делает картину цельной, — тихо произнёс Кент. — Но да, иногда хочется просто чёрного и белого. Они смотрели матч до конца. Молча. И это молчание было не неловким, а каким-то уставшим и общим. Свидание третье: Циник и Творец. Пагсли привёл меня, Агнес, на свалку старых механизмов. Нет, серьёзно. На окраину города, где ржавели какие-то шестерёнки, трубы и корпуса от древних компьютеров. — Зачем? — был мой первый и единственный вопрос. — Здесь живут души вещей, которые все забыли, — серьёзно ответил он, и в его глазах горел не детский восторг, а сосредоточенный интерес учёного к аномалии. — Смотри. Он поднял с земли потрёпанный объектив от фотоаппарата, протёр его рукавом и поднёс к моему глазу. Через него мир превратился в размытое, искривлённое пятно света и ржавчины. Было красиво. Проклятье. — Ты видишь мир искажённым, — сказал он. — Но это не значит, что он плохой. Это значит, что у него другой фокус. Всё свидание он показывал мне «лица» механизмов, «пейзажи» из проволоки, «скульптуры», созданные временем и забвением. Я, привыкшая разбирать мотивы людей на составляющие, молчала. Я не могла разобрать мотивы ржавой пружины. Она просто была. И в этой простоте была странная, неуклюжая поэзия. Он смотрел на мир не как потребитель или циник, а как… археолог прекрасного. И наблюдал за мной, ловя каждую мою реакцию. Мне это должно было быть неприятно. Но почему-то не было. Свидание четвёртое: Тень и Зеркало. Йоко и Дивина. Дивина выбрала пафосный ресторан с зеркальными стенами — идеальное место, чтобы видеть себя со всех сторон. Йоко молча последовала за ней. — Наконец-то место, где есть стиль, — сказала Дивина, поправляя волосы в отражении. — Никакой романтики без эстетики. Ты согласна? Йоко молчала. Она не смотрела на Дивину. Она смотрела на её отражения. Десятки Дивин, каждая из которых ловила свой луч, искала лучший ракурс, улыбалась себе. Но ни одна из этих улыбок не доходила до глаз. Они были пустыми, как вспышки камер. — Ты всё время смотришь, но никогда не видишь, — вдруг тихо сказала Йоко. Не Дивине, а, казалось, её отражению. — Что? — Дивина обернулась, раздражённая. — Ничего, — Йоко опустила взгляд на меню. Но потом, когда Дивина снова уткнулась в телефон, чтобы выложить сто сторис, Йоко сделала странную вещь. Она взяла салфетку и быстрым, точным движением нарисовала на ней что-то. Потом пододвинула к Дивине. Там был шарж. Не идеализированный портрет, а именно Дивина — с её преувеличенно-драматичным выражением лица, с телефоном в руке, но… в её глазах на рисунке был не голод к вниманию, а какая-то детская, почти потерянная растерянность. Ирония без злобы. Правда без прикрас. Дивина смотрела на рисунок. Она хотела возмутиться. Но не смогла. Она молчала дольше, чем за весь вечер. А потом аккуратно свернула салфетку и спрятала в сумочку. Не для сторис. Для себя. Свидание пятое: Пьедестал и Фундамент. Бьянка решила, что её тренировочное свидание с Юджином должно быть безупречным. Она повела его на закрытую выставку современного искусства, где всё было про концепции и деньги. — Видишь этот красный квадрат? — сказала она, указывая на холст. — Это деконструкция тоталитаризма через призму постмодернистской чувственности. Юджин внимательно посмотрел на квадрат. — Он… кривоват, — задумчиво заметил он. — И красный цвет похож на тот, что бывает на дверях аварийных выходов. Это может быть символом поиска выхода из системы? Бьянка задохнулась. Либо от гениальности, либо от ужасной банальности. Она не могла решить. Весь вечер она сыпала терминами, именами, намекала на связи. Юджин слушал, кивал, а потом задавал наивный вопрос, который обнажал всю надуманность её конструкции. К концу она чувствовала себя как карточный домик, который кто-то трогает не со зла, а просто из любопытства. Когда они вышли, Бьянка, раздражённая, спросила: — Ну и что ты вынес из этого вечера, кроме кривых квадратов? Юджин посмотрел на неё своими большими, честными глазами. — Что ты очень стараешься. Что тебе холодно в этом тонком платье. И что ты заслуживаешь не деконструкции, а чего-то цельного. Настоящего. Он снял свой немодный, тёплый шарф и неловко обмотал ей шею. Шерсть пахла кофе и чем-то простым, уютным. Бьянка, всегда контролировавшая каждый жест, онемела. Её пьедестал дал трещину, но под ним оказался не голый пол, а что-то тёплое и устойчивое. Это было страшнее всего.

***

Вечер. Мы все, как раненые солдаты, вернулись в «Неудачное место». Хаос был уже не утренним, бодрым, а усталым, выдохшимся. — Она измерила мою жизнь процентами, — сказала Инид, но в её голосе не было обиды, а было недоумение. — И почему-то мне от этого стало… спокойнее? — Он спросил, что я компенсирую, — мрачно произнёс Тайлер, вертя в руках пустую бутылку. — И я ответил. Кент молча смотрел в свою вечную чашку, но больше не улыбался саркастически. Я, Агнес, молчала. Я чувствовала, как в кармане лежит ржавая шестерёнка, которую Пагсли вручил мне на прощание «на память о душе вещи». Чёрт. — Она нарисовала меня, — безразличным тоном произнесла Дивина, но её пальцы нервно теребили клатч, где лежала та салфетка. Йоко просто кивнула, будто это было само собой разумеющимся. — Он сказал, что я заслуживаю чего-то настоящего, — выдохнула Бьянка, не снимая дурацкого шарфа. — Как будто всё остальное — фальшивка. Юджин покраснел и уткнулся в стол. Воцарилась тишина. Неловкая, густая, живая. Мы все вдруг осознали, что только что провели день с теми, кого, как нам казалось, мы знали как облупленных. И увидели в них незнакомцев. Странных, неудобных, саркастичных, тихих, наивных, слишком умных, слишком простых… и бесконечно, до мурашек, настоящих. И эти незнакомцы не сбежали. Они видели нас насквозь — и остались. И мы выдержали их взгляд. Именно в этот момент наш Глупейший План дал первую, зловещую трещину. Мы думали, что репетируем для кого-то другого. Для идеального Неизвестного из будущего. А вместо этого нас заставили посмотреть в зеркало, которое держал наш лучший друг. И в этом зеркале отразились не сказочные принцы и принцессы, а мы сами. Со всеми шрамами, дурацкими привычками, страхами и нелепыми увлечениями. Страшные. Знакомые. Смешные. И вдруг — бесконечно интересные. Это было начало конца. Конец нашей спокойной, комфортной, неудачливой дружбы. Мы сидели, потрёпанные и задумчивые. Я вертела в пальцах ту самую шестерёнку. Пагсли смотрел на мои руки, и я знала, что завтра он принесёт какую-нибудь абсурдную скульптуру, вдохновлённую этим вечером. Юджин поймал взгляд Бьянки и робко улыбнулся. Она не отвернулась, лишь потрогала шарф. Уэнсдей что-то буркнула в ответ на очередную цветистую фразу Инид, но её губы, эти всегда поджатые, строгие губы, дрогнули в подобии улыбки. В этот момент дверь с колокольчиком открылась. В кофейню вошёл он. Совершенство с обложки. Безупречная стрижка, идеальная улыбка, взгляд, который искал, кому бы его подарить. Ходячая мечта из всех наших прокрученных в голове сценариев. — Привет! — сказал он, и его голос звучал так, будто его озвучивали для рекламы дорогого парфюма. — Свободно это место? Он смотрел на наш большой стол. На нашу разношёрстную, уставшую, слегка помятую компанию. И все десять пар глаз — Уэнсдей, Инид, Тайлер, Кент, Бьянка, Юджин, Йоко, Дивина, Пагсли и мои — медленно, синхронно повернулись к нему. И на десяти абсолютно разных лицах отразилось одно и то же чувство. Глубочайшее, искреннее, почти физиологическое… Безразличие. Незнакомец замер, улыбка на его идеальном лице немного сползла. Колокольчик над дверью тихо звякнул на прощание. Барри. Барри Кестер. Если бы вы хотели описать наглость, лицемерие и нарциссизм в одном лице, но не могли, то, пожалуйста, пользуйтесь, вот оно. Барри собирал все слухи Нью-Йорка и будто мастерски их переделывал в псевдоправду. Его никто не любил именно за это. Просто представьте: сегодня вы общаетесь с человеком по душам, а завтра — весь город шушукается за вашими спинами. Мерзкая картина. Барри медленно хмыкнул и вышел. Не сегодня, Барри, не сегодня.