unLUCKY lovers or New Year's Eve miracle

Закадровый голос Агнес: Есть в природе такой паразит — токсоплазма. Она меняет поведение заражённого, лишает его страха, заставляет идти на ненужный риск. В человеческих сообществах тоже есть свои токсоплазмы. Они не кусаются, не жалят. Они просто тихо впрыскивают яд сомнения, наблюдая, как ты сам начинаешь грызть свои же связи. Барри Кестер был ходячей эпидемией токсоплазмоза. И он только что вошёл в нашу кофейню. Тихий гул утра был нарушен звоном колокольчика, который прозвучал как погребальный звон. В дверь вошёл он. Барри Кестер не входил, он просачивался. Невысокий, с аккуратной, слишком аккуратной причёской, в дорогом, но как-то безликом пальто. Его улыбка была широкой, но до глаз не доходила, застыв где-то на уровне скул. Он обвёл взглядом зал, и этот взгляд был похож на сканер — холодный, оценивающий, ищущий уязвимости. — Агнес! Золотце мое! — его голос был маслянистым и громким. — Как держится твоя маленькая империя неудачников? Всё те же лица, мило. Уютно. Как в музее восковых фигур, только с бОльшим количеством драм. Он подошёл к стойке, не обращая внимания на ледяную волну молчания, покатившуюся от столиков. Я, Агнес, протёрла стакан, глядя на него с таким выражением, от которого могло закипеть молоко. — Барри. Обычный пунш или сегодня будешь пить формалин, как всегда? — спросила я. — Ой, остришь сегодня! Люблю, — он щёлкнул пальцами. — Пунш, конечно. Твой фирменный. Нужно же поддерживать местный… как его… колорит. Он взял бокал, сделал глоток и поморщился. — Слишком сладко. Как и твоя наивная вера в то, что это место — убежище. Знаешь, что говорят на Уолл-стрит о твоей замечательной компании? Все в кофейне замерли, делая вид, что не слушают. Но уши были насторожены, как у стаи оленей, учуявших волка. — Говорят, «Неудачное место» — это инкубатор для странных союзов, — продолжил Барри, понизив голос ровно настолько, чтобы его слышали за каждым столиком. — Интересно, какие союзы здесь зреют сейчас? Держу пари, весьма пикантные. Его взгляд скользнул по парам. У столика Уэнсдей и Инид. Он задержался на их близко сидящих стульях, на руке Инид, лежащей рядом с рукой Уэнсдей, но не касающейся её. — Уэнсдей Аддамс, — просипел Барри, делая вид, что обращается ко мне, но его слова были рассчитаны на весь зал. — Рациональный гений, погребённый под горами данных. А рядом — ходячий фестиваль красок. Интересный дуэт. Говорят, на вечеринке у Стеллы кто-то видел, как ледяная дева защищала свою радужную подружку от плохого поэта. Почти по-семейному. Трогательно. Особенно учитывая, что отец Уэнсдей, известный адвокат, как раз ведёт дело против отца Инид по поводу неудачной инвестиции в эти… как их… кристаллы для омоложения ауры. Мир тесен, да? Уэнсдей не дрогнула, но её пальцы перестали стучать по клавиатуре. Она замерла. Инид побледнела. Она не знала об этом. Отец никогда не говорил. У окна, где сидели Тайлер и Кент. Барри усмехнулся. — О, а это что за картина? «Нежный гигант и ядовитый интеллектуал». Слышал, Кент, ты вчера устроил истерику на всю округу. Публичный нервный срыв — это новая стратегия соблазнения? Или ты просто не смог вынести, что твой простоватый друг флиртует с кем-то в маске кошки? Ревность — такое уродливое чувство для такого утончённого ума. Кент побледнел, его губы плотно сжались. Тайлер вскочил, сжав кулаки. — Эй, Кестер… — Ой-ой, защитная реакция! — Барри поднял руки в мнимом ужасе. — Мир, Тайлер, я всего лишь передаю то, что говорят. А говорят, что Кент всегда выбирал друзей, которых мог контролировать своим сарказмом. А ты, кажется, выходишь из-под контроля. И ему это не нравится. Совсем. За центральным столом Бьянка и Юджин. Барри вздохнул с фальшивым умилением. — И это что за милая сцена? Бьянка Баркли, восходящая звезда маркетинга, и её… верный оруженосец. В том самом шарфе. Знаешь, Бьянка, в вашем офисе смеются, что ты завела себе домашнего питомца. Милого, преданного, немодного. Удобно, когда кто-то всегда под рукой, чтобы поправить твою корону, пока ты завоёвываешь мир. Хотя поговаривают, что последний твой провальный проект спас именно он, верно? Нашёл ошибку в расчётах, о которой умолчала вся твоя блестящая команда. Неудобно, да? Быть обязанной тому, кого считаешь ниже себя. Бьянка впилась ногтями в столешницу. Юджин опустил голову, его шея покраснела от стыда и гнева. У стойки, где стояли Йоко и Дивина, Барри закончил свой ядовитый обход. — И, наконец, главный сюрприз сезона. Дивина Уотсон, наш местный идол, и её… тень. Тень, которая внезапно начала отбрасывать очень длинные и цепкие тени. Этот жилет, детка, тебя не красит. Он кричит о бедности. И о отчаянии. Зачем цепляться за того, кто всегда был на заднем плане? Разве что… потому что на переднем плане больше никого не осталось? Слухи о твоём падении в рейтинге инфлюенсеров уже не слухи, дорогая. Может, эта… дружба — просто последняя попытка прицепиться к чему-то стабильному? Пусть и к гранитной глыбе без эмоций. Дивина задрожала. Йоко медленно, очень медленно, повернула голову и посмотрела на Барри. Взгляд был плоским, мёртвым и обещающим. Барри на секунду сник, но быстро восстановил улыбку. — Ну что, — сказал он, допивая пунш. — Какая живая, кипящая жизнь в вашем уютном болотце! Люблю навещать. Всегда так… питательно. До скорого, неудачники. Держитесь друг за дружку. А то разлетитесь, как кегли. Он бросил на стойку купюру (без сдачи), медленно хмыкнул и вышел. Колокольчик прозвенел уже для другого мира — мира, где яд уже тек по венам. Тишина после его ухода была оглушительной. Он не набросился, не кричал. Он просто посеял семена. И теперь мы наблюдали, как они прорастают в наших глазах. Инид первая нарушила молчание. — Уэнсдей… про папу… это правда? Уэнсдей закрыла ноутбук. Её лицо было маской. — Да. Я не знала, что это отец Инид. Я узнала вчера вечером. Не успела… сообщить. — «Сообщить»? — голос Инид дрогнул. — Мы сидим здесь, а наши отцы судятся? И ты молчала? — Это не имеет отношения к нам, — сказала Уэнсдей, но это прозвучало глупо, и она это знала. — Имеет! — вскрикнула Инид. — Он сказал… что ты защищала меня. Это правда? Почему? Уэнсдей встала. Её движения были резкими. — Потому что он был плохим поэтом и потенциальным мошенником. Статистика… — Перестань со своей статистикой! — Инид тоже встала, и в её глазах стояли слёзы. — Просто скажи правду! Но Уэнсдей не смогла. Правда была слишком большой, слишком опасной. Она развернулась и быстро вышла в заднюю дверь, ведущую во двор. Инид, постояв секунду, бросилась за ней. У столика Тайлер и Кент. Кент не поднимал глаз. — Ты… ты думаешь, я тебя контролирую? — тихо спросил Тайлер. — Не начинай, — сквозь зубы сказал Кент. — Но это же бред! Ты мне… ты мне просто друг! — «Просто друг», — с горькой иронией повторил Кент. — Именно. Это то, что всех устраивало. А теперь не устраивает. И знаешь что, Тайлер? Может, он прав. Может, я просто урод, который боится, что его единственный друг вырастет и уйдёт. И устраиваю сцены. — Ты не урод, — сказал Тайлер твёрдо. — Ты Кент. И если ты хочешь, чтобы я ушёл — скажи прямо. А не слушай эту ядовитую тварь. Кент поднял на него глаза. В них была такая боль, что Тайлер отшатнулся. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептал Кент. — И в этом вся проблема. Бьянка смотрела на Юджина, который казался съёжившимся. — Ты… ты слышал, что они говорят? Про «питомца»? — спросила она. — Это не важно, — пробормотал он. — Это важно! — её голос сорвался. — Почему ты мне не сказал, что все это знают? Что смеются? — Потому что тебе и так тяжело, — сказал он просто. — И потому что… мне всё равно, что они говорят. Ты взяла мой шарф. Всё. Бьянка посмотрела на этот шарф, на его простоту посреди её выверенного образа. Она чувствовала, как её идеальный мир трещит. И этот треск был громче любых сплетен. Йоко всё ещё смотрела на дверь, где исчез Барри. — Йоко, — тихо позвала Дивина. — Он прав. Мои показатели падают. Я… я тону. И ты… ты как камень. За который я цепляюсь. Йоко повернулась к ней. — Я не камень. Я просто здесь. — Но почему? — в голосе Дивины прозвучала настоящая, детская растерянность. — Зачем тебе это? Я же… я же пустышка. Как он и сказал. Йоко шагнула к ней, сократив расстояние до нуля. Она взяла Дивину за подбородок, заставив смотреть на себя. — Ты не пустышка. Ты — шум. Громкий, раздражающий, яркий шум. А я люблю тишину. Но иногда тишине нужно напоминание о том, что мир живой. Ты — моё напоминание. И если ты тонешь, я не дам тебе утонуть. Понятно? Дивина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Йоко отпустила её и отошла к своему столику, оставив Дивину стоять с лицом, на котором смешались шок, стыд и первая робкая надежда. Я, Агнес, стояла за стойкой и смотрела на этот круговерть. Вирус работал. Барри знал, куда бить. В самые больные места. В неуверенность, в гордыню, в страх. Ко мне подошёл Пагсли. Он смотрел не на меня, а на ту дверь, куда ушёл Барри. — Интересный механизм, — задумчиво сказал он. — Что? — огрызнулась я. — Он. Он как ржавчина. Не ломает металл сразу. Проникает в микротрещины, которые уже есть. И расширяет их изнутри, пока конструкция не рухнет сама. — И что с этим делать? — спросила я, и в моём голосе прозвучала беспомощность, которую я ненавидела. — Есть два пути, — сказал Пагсли, наконец глядя на меня. Его глаза были спокойными, как всегда. — Первый — покрыть всё защитным слоем. Стать гладкими, без трещин. Перестать быть собой. — А второй? — Второй — признать, что трещины есть. И что они — часть конструкции. А потом взять и заварить их. Крепче, чем было. Чтобы ржавчина не взяла. — Он достал из кармана маленькую паяльную лампу и положил её на стойку. — Инструмент, если что. Он ушёл к своему столику. Я смотрела на эту лампу, потом на своих друзей, раздираемых сомнениями. Барри думал, что посеял раздор. Но, может быть, он посеял что-то другое. Осознание того, насколько мы хрупки. И насколько мы важны друг для друга. Закадровый голос Агнес: Он ушёл, довольный. Думал, что оставил нас раздавленными. Но он не учёл одной вещи. Ржавчина может разрушить хрупкую вещь. Но если эта вещь — не просто кусок металла, а механизм, у которого появилась общая цель… то ремонт только укрепит его. Нас только что ткнули палкой в самые больные места. И теперь мы должны решить: разбежаться по углам лизать раны. Или, черт возьми, наконец поговорить. По-настоящему. И заварить эти трещины раз и навсегда. Я налила себе вишнёвого пунша. Крепкого. И подняла бокал в тишине кофейни, где висел вопрос, тяжелее любого ответа. — За ремонт, — тихо сказала я про себя. — И за тех, кто знает, где у меня трещины. Заражение состоялось. Теперь предстояло узнать, умрёт ли организм или выработает иммунитет.