Прозрачная клетка

Сессия 1. 21 ноября. Гермиона стояла перед дверью. Не простой дверью, а массивным, лишённым каких-либо украшений полотном из полированного тёмного дерева, в которое были вплетены серебристые жилы зачарованной стали. Здесь, в самом сердце секретного крыла Министерства, пахло озоном и страхом. Её мантия казалась ей вдруг нелепо тяжёлой, а папка с протоколами в руках — бесполезной. «Камера активирована. Каналы связи открыты. Рейтинговая панель запущена», — безэмоциональный голос техника прозвучал из небольшого рупора в стене. Гермиона вздрогнула. Рейтинговая панель. Это означало, что где-то там, за тысячами зеркал, затаив дыхание, сидят люди. Смотрят. Ждут. Она сделала глубокий вдох, вспомнив инструкции Кардека: «Вы — не жертва. Вы — исследователь. Вы — контроль. Ваша уверенность — наш экран от её яда». Дверь бесшумно отъехала в сторону. Гермиона переступила порог. Комната была именно такой, как на схемах, но в реальности она казалась ещё более нереальной. Тёплый свет, падающий с невидимого источника, мягкий ковёр, полки с книгами, изящный письменный стол у фальшивого окна, за которым плыли пухлые белые облака. И в центре этой тщательно срежиссированной идиллии, в глубоком кожаном кресле, сидела она. Беллатриса Лестрейндж. Не та, неистовая фурия из Малфой-мэнор. Эта женщина была истощённой, почти хрупкой. Её знаменитые чёрные кудри, лишённые былой дикой пышности, были собраны в строгий, но небрежный узел. Черное платье простого покроя обвисало на резких углах ключиц. Но глаза… глаза были прежними. Угольки, горящие в пепле. Они уставились на Гермиону не с ненавистью сразу, а с оценивающим, леденящим любопытством. «Проходите, мисс Грейнджер, — голос был низким, хрипловатым от долгого молчания, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Не стесняйтесь. Всё это… — она сделала легкий, презрительный жест тонкой рукой, — для вас и устроено». Гермиона заставила ноги двигаться. Она села в кресло напротив, поставив папку на низкий столик между ними. «Беллатриса Лестрейндж, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по протоколу. — Это первая из наших регулярных встреч в рамках программы социальной…» «Социальной адаптации? Реабилитации? Или, может, просто забавы для скучающих умов Министерства?» — перебила её Беллатриса. Она не повышала тон. Она его точила. «Перестань ломать комедию, девочка. Они прислали тебя первой на линию огня? Надеются, что я тебя съем для разогрева? Или… — она наклонилась чуть вперёд, и её взгляд стал пронзительным, — они надеются, что ты меня сломаешь? Маленькая, но такая упрямая Гермиона Грейнджер. Их главное орудие». Каждый удар попадал точно в цель. Гермиона чувствовала, как по спине ползёт холодный пот. Она вспомнила слова Кардека: «Не поддаваться на провокации. Держать дистанцию». «Цель этих встреч — установление диалога, — продолжила она, игнорируя укол. — Понимания. У вас есть возможность…» «Возможность?» — Беллатриса рассмеялась. Коротко, сухо, как треск ломающейся ветки. «Моя единственная «возможность» — сидеть в этой позолоченной клетке и слушать, как вы пытаетесь притвориться, что не боитесь меня. Это видно, знаешь ли. По капельке пота на виске. По тому, как слишком крепко сжаты твои пальцы. Ты дрожишь от ненависти. Или от страха. Или от того и другого сразу. Это и есть ваша «реабилитация»? Наслаждение моим поражением через призму морального превосходства?» Гермиона замолчала. Она не могла отрицать. Ярость, которую она считала похороненной, клокотала у неё внутри. Она видела перед собой не измождённую женщину, а того самого человека, который вырезал у неё на руке слово «грязь». Дыру в груди от этого воспоминания было не заткнуть никакими протоколами. «Сессия окончена, — сказала она тихо, вставая. Её ноги почти подкосились. — До следующей встречи». Беллатриса не ответила. Она лишь откинулась на спинку кресла, и на её губах играла тонкая, ядовитая усмешка победы. Она заставила её бежать. Заставила сломать протокол. Первый раунд был её. --- Гермиона почти выбежала из комнаты. Дверь захлопнулась за её спиной. Она прислонилась к холодной стене коридора, давя ладонью на грудь, где сердце колотилось, как пойманная птица. Её пронзила леденящая мысль. «Она знает, — выдохнула она, глядя в пустоту перед собой. — Она понимает, что это какое-то представление. Игру». «Знает? — раздался рядом восхищённый голос. — Ну, разумеется, у неё есть догадки. Она хищник, она чувствует ловушку». Гермиона резко обернулась. Кардек подходил к ней, сияя. В руках он держал пергамент, на котором пульсировали разноцветные цифры — та самая рейтинговая панель. «Но она не знает чего, — продолжил он, и в его тоне зазвучало сладкое, почти отеческое снисхождение. — Она думает, что это какой-нибудь скучный министерский эксперимент по перевоспитанию. Что за ней следят несколько чиновников, чтобы написать отчёт. Она готовится играть с нами. — Он указал пальцем на дверь камеры. — Но она даже не подозревает, что по ту сторону стекла — вся страна. Что её каждое слово, каждый взгляд, каждый жест… — он сделал паузу для драматизма, — это уже самое обсуждаемое шоу в Британии. Она думает, что ведёт дуэль. А на самом деле она — главная актриса в нашем театре. И мы лишь даём ей сценарий». Его улыбка стала шире, лишённой всякой теплоты. «Так что пусть играет, мисс Грейнджер. Пусть строит из себя несломленную королеву в изгнании. Чем лучше она играет, тем выше рейтинги. А мы… мы будем наблюдать. И учиться. И зарабатывать политический капитал на каждом её вздохе». Он похлопал её по плечу, словно поздравляя с удачным ходом. «Отдохните. На следующей неделе, я уверен, она приготовит для нас что-то совсем особенное. Будет ещё интереснее». Он ушёл, напевая что-то себе под нос, всё ещё глядя на пульсирующие цифры. Гермиона осталась одна в пустом, ярко освещённом коридоре. Слова Кардека повисли в воздухе, густые и ядовитые. Она смотрела на закрытую дверь, за которой оставалась Беллатриса, уверенная, что борется с системой лицом к лицу. А система… система просто снимала это на камеру для развлечения толпы. И Гермиона была частью этого механизма. Не исследователем, а… суфлёром. Конферансье. От этой мысли её тошнило сильнее, чем от встречи с самой Лестрейндж. --- Гермиона сидела на кухонном полу, обхватив колени руками. В ушах, поверх шума собственного сердца, продолжал звучать голос Кардека: «...главная актриса в нашем театре... самое обсуждаемое шоу... выше рейтинги...» Он говорил это так легко. Как о погоде или о результатах квиддича. Её тошнило. Не только от встречи с Беллатрисой, но и от осознания того, в какую машину она встроилась. С одной стороны, её логика, её учёная часть цеплялась за доводы, которые ещё неделю назад казались незыблемыми. Это уникальная возможность. Без этого проекта её просто сгноили бы в Азкабане, и мир так и не узнал бы, как работает такой ум. Возможно, это шанс предотвратить новое зло. Шанс превратить её из символа ненависти в... в клинический случай. В данные. Данные можно анализировать. На них можно строить теории. Их можно использовать во благо. Разве это не благородная цель — понять механизм фанатизма, чтобы обезвредить его? Но с другой стороны... «шоу». Кардек не скрывал этого слова. Для него проект «Омега» был не лабораторией, а студией. Не исследованием, а развлечением. Его интересовали не выводы, а драма. Не исцеление (какое уж там исцеление!), а рейтинги. А она, Гермиона, была для него не учёным, а ведущей. Той, кто задаёт тон, кто подбрасывает дрова в костёр, чтобы публике было интереснее смотреть, как горит чужая жизнь. — А что, если Кардек прав в своей циничной оценке? — пронеслась мысль, от которой похолодело внутри. Что, если Беллатриса действительно играет? А я сижу здесь, анализирую её «тактики», строю гипотезы, а на самом деле всё это — спектакль для того, чтобы выжить и сохранить лицо? И мы все, включая меня, играем по её сценарию, даже не подозревая об этом? Она посмотрела на свой шрам на руке. Воспоминание о боли было острым, как вчера. «Грязнокровка». Тот, кто это сделал, сидела сейчас в стерильной комнате, возможно, строя планы, как манипулировать ею снова. Как манипулировать всеми ними. «Нет, — тихо, но твёрдо сказала она тёмному окну. — Я не позволю. Ни ей сделать из меня дуру. Ни ему — из меня шута». Но что она могла сделать? Уйти? Тогда проект останется в руках Кардека, и он найдёт другого психолога — более сговорчивого, менее принципиального. Тот превратит это в чистое шоу ужасов без и тени науки. Остаться? Значит, играть по его правилам, но пытаться вести свою игру внутри его игры. Добывать те самые «данные», ради которых всё затевалось, параллельно с его «рейтингами». Быть лучше. Видеть дальше. Понимать Беллатрису быстрее, чем Кардек поймёт свои цифры, и быстрее, чем сама Беллатриса поймёт весь масштаб ловушки. Это была опасная, почти самоубийственная позиция. Она чувствовала себя акробатом, который пытается устоять на двух канатах, раскачивающихся в разные стороны. Одна ошибка — и падение. Но иного выбора она сейчас не видела. «Хорошо, Лестрейндж, — прошептала она, и в её голосе впервые за этот вечер появилась не ненависть и не страх, а холодная, стальная решимость исследователя, загнанного в угол. — Ты хочешь игры? Ты её получишь. Но это будет не та игра, которую задумал Кардек. И не та, которую задумала ты. Это будет моя игра. И правила в ней буду устанавливать я». Это была бравада. Она это понимала. Но иногда, чтобы сделать шаг в кромешную тьму, нужно сначала убедить себя, что ты держишь в руках фонарь. Даже если это не так.