Прозрачная клетка

Гермиона проснулась от странного чувства дезориентации. Тяжёлые, тёмные шторы, резные балдахины кровати, запах старинного дерева и воска — это был не её потолок, не её комната. Память вернулась обрывками: слёзы, вспышка, аппарирование, камин… Нарцисса. Она встала. На стуле у туалетного столика аккуратно лежали её платье, почищенное и отглаженное. Она переоделась, чувствуя себя незваным гостем в музее собственного кошмара. Тишина в особняке была абсолютной, гулкой. Она вышла из комнаты и, следуя слабому запаху кофе и жареного бекона, спустилась вниз, найдя кухню — огромное, высокое помещение, больше похожее на пекарню средневекового замка, но со сверкающей современной плитой. Нарцисса сидела за массивным дубовым столом с чашкой эспрессо. Перед ней лежала свежая газета «Пророк», развёрнутая на третьей полосе. Она не удивилась, увидев Гермиону, лишь кивнула на свободный стул. «Доброе утро! Садись. Эльф приготовил завтрак». Гермиона молча села. Между ними стояла тарелка с круассанами и яйцами. Тишина была неловкой, но не враждебной. «Мне… жаль, — наконец сказала Нарцисса, не глядя на неё, а уставившись в газету. — За вчерашнее. За то, что не предусмотрела. И за это». Она повернула газету к Гермионе. Заголовок кричал чуть менее крупным шрифтом, чем о победе «Холихедских Гарпий», но всё равно отвратительно броско: «НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ СОБЫТИЙ. Грейнджер в слезах на плече у Малфой». Под заголовком — чёткое, неопровержимое фото. Она, Гермиона, с заплаканным, искажённым лицом, почти уткнувшаяся в плечо Нарциссы, а та — с непривычно мягким, растерянным выражением, обнимающая её за плечи. Снимок был вырван из контекста так мастерски, что выглядел как кадр из мелодрамы о примирении бывших врагов. Гермиона смотрела на фото. Ожидаемый ужас, стыд, ярость — не пришли. Вместо них пришло странное, ледяное спокойствие. Опустошение. Дно, казалось, было достигнуто. «Хуже уже не будет, — тихо сказала она, отодвигая газету. — Или будет. Но уже всё равно». Она пожала плечами, жестом, полным усталой отрешённости. «Спасибо за завтрак. И за… ночлег». Нарцисса изучающе посмотрела на неё. «Ты не боишься скандала?» «Я боюсь уже стольких вещей, что один скандал просто теряется в очереди», — честно ответила Гермиона, откусывая круассан. Он был идеальным, но безвкусным, как вата. Они доели молча. Перед уходом Гермиона задержалась в дверях. «Вы были… добры. Я этого не забуду». «Это не доброта, — поправила её Нарцисса, всё так же глядя в окно. — Это долг. За суд. И… понимание». Она обернулась. «Будь осторожна, Гермиона. Тот, кто подбросил дров в этот костёр, сделает это снова». --- В Министерстве её ждала совсем иная встреча. Кардек буквально сиял, встретив её у лифта. «Гермиона! Прекрасно! Блестяще!» — он шёл рядом с ней по коридору, жестикулируя свежим номером «Пророка». «Вы видели? Ажиотаж невероятный! Кто бы мог подумать, что Малфой сыграет нам на руку! Люди обсуждают не её, а вас! Вашу «человечность», вашу «уязвимость»! Это гениальный ход!» «Это не был ход, — холодно сказала Гермиона, не сбавляя шаг. — Это было вторжение в частную жизнь». «Да какая разница! Результат налицо! Просмотры вчерашней сессии взлетели на триста процентов после утечки фото! Триста!» Они вошли в его кабинет. Гермиона стояла перед его столом, чувствуя, как по спине ползёт знакомый холодок отчаяния, смешанного с решимостью. «Из-за этого «ажиотажа» моя личная жизнь уничтожена, — сказала она ровно. — Мои друзья отвернулись, а теперь, благодаря вам и вашим трансляциям, любой маг в стране имеет своё мнение о том, как я плачу». «Гермиона, не переживай, все наладится. Это всего лишь цена славы, дорогая! Цена важной работы!» — парировал Кардек, но в его глазах мелькнула тень раздражения. Её тон ему не нравился. «Тогда увеличим цену, — сказала Гермиона, опираясь ладонями о край его стола. Её взгляд был прямым, не отводящимся. — Если вы хотите больше драмы, больше «человечности», больше материала для вашего шоу — давайте. Но на моих условиях. Сессии теперь два раза в неделю, я должна ей помочь». Кардек замер, его деловая улыбка застыла. Потом медленно расплылся в восторженной. «Два раза! Отличная идея! Напряжение, развитие…» «И, — перебила его Гермиона, — я получаю полный, ничем не ограниченный доступ ко всем сырым записям. Не к тем, что идут в эфир. Ко всем. К круглосуточному наблюдению. Ко всему. Без цензуры. Без вашего редакторского взгляда. И главное, вы будете поддерживать мои дальнейшие проекты, финансы , аудитория, ты лично будешь помогать мне.». Теперь он нахмурился. «Это… невозможно , мисс Грейнджер. » «Или я ухожу. Прямо сейчас. И вы объясняете публике, почему ваша «звезда», только что попавшая в заголовки, сбежала из-за «невыносимых условий» и «нарушения договорённостей». Уверена, «Пророк» это с радостью подхватит». Они измеряли друг друга взглядами. Кардек видел в её глазах не истеричку с газетной фотографии, а того самого упрямого, опасного интеллекта, который когда-то помог победить Волдеморта. Она не блефовала. «Хорошо, — сказал он наконец, разводя руками в фальшивом жесте уступки. — Вы получаете доступ. Я обязуюсь поддерживать все ваши проекты. Зарплата та же, что и договорились, процент от прибыли. Но отчёты…» «Отчёты вы будете получать в том виде и в том объёме, в котором я сочту нужным. Сделка?» Он заколебался, но жажда рейтингов и страх перед скандалом перевесили. «Сделка, — кивнул он. — Два раза в неделю. Начинаем с завтрашнего дня. И… поздравляю с повышением, главный исследователь». Гермиона кивнула и вышла, не сказав больше ни слова. Она выиграла этот раунд. Получила больше контроля, больше доступа. Но цена… цена была той же. Она продавала ещё больше себя, ещё больше своих нервов и своей жизни этому проекту. И самой Беллатрисе Лестрейндж, которая, как она теперь знала, наблюдала за этим цирком не менее пристально, чем все остальные. Теперь игра ускорялась. И она должна была быть на шаг впереди. Всех. - - - Сессия 5. 16 декабря Первая дополнительная сессия. Гермиона вошла, неся не только книгу, но и новообретённую хрупкую броню после сделки с Кардеком. Беллатриса сидела в своём кресле, поза была, как всегда, королевской, но в пальцах, барабанивших по подлокотнику, читалось нетерпение. Или ожидание. «Участили визиты, — констатировала она, не глядя на Гермиону. — Или ваше любопытство перевесило брезгливость, или из вас наконец-то выбили квоту на производительность. Надеюсь, второе. Скучающих идеалистов здесь было достаточно». «Анализируете мою мотивацию, Лестрейндж? — Гермиона села, положив книгу на стол. — Я думала, вы выше таких приземлённых материй». «Всё, что происходит в этой клетке — материя. Воздух, свет, ваше присутствие. Всё — данные, — Беллатриса наконец перевела на неё взгляд. Он был тяжёлым, аналитическим. — Вы сегодня идёте ровнее. Плечи не напряжены. Значит, что-то выиграли. У них. Значит, пришли ко мне с чувством мнимого превосходства. Опасно». Гермиону передёрнуло. Попала в точку. С хирургической точностью. «Моё положение в проекте изменилось. Это даёт больше возможностей для исследования», — парировала она, стараясь звучать нейтрально. «Исследования. Да, — Беллатриса протянула руку, и её пальцы легли на обложку книги Гриффита. Нежно, почти ласково. Потом она открыла её на середине. — Ваш подопытный кролик выполнил домашнее задание». Гермиона взяла книгу. Поля были испещрены. Но это были не просто исправления. Это была бойня. Аргументы Гриффита были не опровергнуты, а разобраны на молекулы, каждая логическая ошибка — высмеяна язвительным, безупречным комментарием на полях. Рядом с карандашной пометкой Гермионы «спорное допущение» стояло чернильное: «Не спорное. Идиотское. См. работу Летиции Шеклболт 1893 г., где эта гипотезa была развенчана ещё до того, как этот неуч родился». На полях главы о седьмой парадигме красовалась миниатюрная, изящная схема, доказывающая обратное. Это было не просто лучше. Это было гениально. «Вы… проделали титанический труд, — выдохнула Гермиона, и её голос выдал неподдельное, профессиональное восхищение, которое она не смогла сдержать.» «Труд предполагает усилие, — отмахнулась Беллатриса, но кончики её ушей, казалось, слегка порозовели. Она это заметила. — Это было развлечение. Как разгадывать детский кроссворд, где все слова написаны с ошибками. Жалко, что вы не дали мне красную ручку. Чёрные чернила недостаточно передают моё презрение». Гермиона невольно фыркнула. Звук вырвался самопроизвольно. Беллатриса замерла, а потом её губы дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но и не было гримасой. «Вас смешит моё презрение, Грейнджер?» «Меня смешит мысль, что у вас, оказывается, есть чувство юмора. Пусть и чрезвычайно чёрное и направленное на покойного теоретика». «О, у меня много чувств, — парировала Беллатриса, её голос стал тише, интимнее. — Просто ваши коллеги обычно интересуются лишь двумя: ненавистью и раскаянием. Скучный, плоский набор. Как у Гриффита». Она указала на книгу. «Вы же, кажется, способны оценить более сложную… палитру». Это был комплимент. Завёрнутый в бархат и колючую проволоку, но комплимент. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Вы считаете, что я могу оценить вашу работу?» — осторожно спросила она. «Я считаю, что вы — единственный в этом цирке, кто способен понять, что это работа, а не бред сумасшедшего, — сказала Беллатриса, и в её глазах вспыхнул острый, как бритва, огонёк. — Они смотрят на эти записи и видят «проявление структурированного сознания». Вы же видите… ошибки Гриффита. И мои исправления. Вы видите суть. И это… неожиданно». Она откинулась, скрестив руки, будто отдаляясь от только что проявленной уязвимости — уязвимости человека, чей ум жаждет быть понятым. «Так что не обольщайтесь. Это не симпатия. Это признание того, что вы — менее тупое зеркало, чем остальные. Пока что». Гермиона закрыла книгу, бережно, как реликвию. «Принято. Тогда, как менее тупому зеркалу, мне нужны более качественные исходники для отражения. О чём вам невыносимо читать? Кроме очевидного морализаторства». Беллатриса задумалась, её взгляд скользнул по стеллажам. «Принесите что-нибудь о ранних практиках спиральной магии. До того, как их опошлили и выхолостили в современных учебниках. В подвальных архивах Министерства должны пылиться отчёты Блиссена. Если, конечно, вы способны оторваться от составления графиков моего «эмоционального состояния»». Вызов. И доверие. Она указывала ей конкретный, редкий источник. Делилась профессиональным интересом. «Блиссен… — Гермиона кивнула, мысленно уже составляя план поиска. — Хорошо. Постараюсь не разочаровать». Она встала, забирая книгу. У двери обернулась. «До завтра, Лестрейндж». Беллатриса уже смотрела в окно, её профиль был снова непроницаем. «Не опоздайте, Грейнджер. А то мне придётся снова развлекать себя разбором чьих-то теоретических недоделок. Это портит характер». «Хорошо, я вас поняла». Ответила Гермиона с усмешкой и вышла, прижимая книгу с её пометками к груди. Это была не победа в споре. Это было проникновение. Беллатриса не сказала «ты хороша». Она сказала: «ты понимаешь». И в её мире, мире интеллектуального одиночества и превосходства, это, возможно, было высшей формой признания. И самым изощрённым оружием, потому что оно разбивало защиту Гермионы не ударом, а ключом, который идеально подходил к замку её собственного, ненасытного ума.