Туннель в его ночь

Густая темь комнаты заполняет легкие, мешая ровному дыханию. Первая карта летит на паркет, следом за ней и все остальные, пока колода полностью не опустела. Учёный! Как же ты глуп, как смог допустить такую ошибку? Позволить чувствам контролировать разум, допустить эту, по-детски глупую, слабость. Но этот образ... Улыбка Уильяма, шлейф его духов, что закрепился в сознании, не покидая его. Джон слишком обескуражен. Совсем обезоружен перед ним. И лишь гадание стало ему утешительным посредником. Стало тем, что дает надежду. Раньше Харрис бы высмеял любого за веру в картонные картинки, но сейчас они стали единственным способом коснуться чужой души, не касаясь кожи. Губы сжимаются, рассматривая выложенную комбинацию. Они словно лгут: не может быть такого исхода... Следующий расклад. «Как Лололошка относится ко мне?» Трясущиеся руки тасуют карты, прежде чем на стол падает четвёрка кубков и двойка мечей. Сердце замирает, руки приостанавливают своё движение. Безразличен... Рядом удобно расположилась карта «Отшельник», и в перевёрнутом виде она говорила не о мудрости, а о глухой стене, которую Уильям решил возвести между ними. И пока часы глухо тикают в углу, Джон не останавливается. Одна карта за другой. А что потом? Арканы, разбор матрицы судьбы? Разбор совместимости? На крайний случай у него были наготове статьи о знаках зодиака и умение гадать на кофейной гуще. Следующий месяц наступил так же быстро, как и закончился предыдущий. Харрис высматривает свою «музу» взглядом среди толпы посредственного сброда. И стоит Уильяму выйти, как карий взгляд тут же находит его, и от этого сгущается воздух вокруг. Джон не подходит, он словно хищник, который гордо наблюдает за своей жертвой со стороны. И его взгляд – это самое страшное, с чем приходилось когда-либо сталкиваться Уильяму. Он быстро покидает выстроенную в мечтах безумца сцену, прячась от импровизированного прожектора. И это не прекратится. Это самое стабильное, что происходит в жизни обоих. Джон следит, наблюдает. Он присвоил себе того, с кем даже не поддерживает близкий контакт. Однако знает о жертве всё. Вплоть до адреса, увлечений и распорядка дня. И пока Лололошка быстро скрывается от чужих глаз, ухмылка не слезает с лица его преследователя. Джон готов ждать, он знает, что это навечно. Лололошка не убежит, он всегда будет рядом. И Джон готов всегда ловить его после работы. Готов всегда наблюдать за его соцсетями, готов взламывать аккаунты, лишь бы узнать больше информации. Готов бесконечно гадать, жертвовать своей энергией, вцепившись в Лололошку всеми зубами. «Ты же учёный, а веришь в этот потусторонний бред!» — Именно так звучала последняя разумная частичка в нём, стараясь остановить себя же, свой обезумевший разум. Но не одержала победу, подавленная гнетом опьяняющей любви. Джон не способен понять глупость, что вытворяет последний год. Он ослеплён чувствами, вызванными этим красавчиком. И теперь у Джона не оставалось разумности, чтобы осознать всю катастрофу происходящего. А Лололошка напуган. Он скрывается дома, удаляет аккаунты, оставляя самые важные. Лишний раз не выходит на улицу, запирает двери на несколько замков и завешивает шторы. Но этот карий взгляд... Эта фигура его «знакомого» достает даже в кошмарах, лицо двойника преследует везде, закрепившись в сознании. И теперь Уильям избегает даже зеркал, прячась от собственного отражения. «Я же люблю тебя! Почему ты такой слепой, почему не понимаешь этого!» — едва сдерживает собственный крик Харрис, прикусывая губу. И вновь ночь окутывает город, пока густой туман стелется по земле. Полнолуние — идеальное время для очередной попытки достучаться до чужого сознания. «Его чувства ко мне?» — мелькает вопрос в сознании, пока исход не ударяет по самому сердцу, оглушая звоном в ушах. Из темноты колоды выпали не карты, а диагноз: девятка мечей, десятка мечей и перевернутый дьявол. Это уже не вопрос чувств. Это карта психического расстройства, где любовь замещалась чистым, животным страхом, завёрнутым в окровавленную бумагу. Густые чёрные брови смыкаются к переносице, пока рука Джона сжимает колоду карт. «Почему? Черт возьми, ну почему, Лололошка!!» Сердце стучит бешенным ритмом, не желая успокаиваться, но желая остановиться. Прекратить все эти страдания, всю эту головную боль. Джон словно сам для себя стал энергетическим вампиром. Рука находит другую колоду. Насколько он уже сошёл с ума, что пытал удачу на игральных картах? Тонкие пальцы умело отделили небольшую её часть, оставив лишь тридцать шесть листов, начиная от шестёрок, заканчивая тузами. Все тот же вопрос мелькает в сознании, пока Харрис с профессиональной точностью тасует колоду, мысленно вызывая образ любимого. В следующий миг из её середины выстроились две карты. Сперва пиковая девятка — мрак, тоска, болезнь души. А под ней — пиковый туз. Удар. Абсолютный, леденящий страх. Чувства Лололошки стали этим ударом. Он боится. «Не может такого быть! Я же... Я всё для тебя делаю!» Боль внутри ощущается физически, как что-то тёмное и вязкое, заполоняющее все существо. Сила этой обиды сравнима с надвигающимся концом света. Однако до Джона не доходит то, что помимо уничтожающих чужое сердце раскладов, он ничего и не делает. Что вся его любовь заканчивается на картоне и предугадывании чужих чувств. И пока рваное дыхание прорезает тишь комнаты, тонкие пальцы достают новые, не менее пугающие карты. Пиковый туз, пиковая девятка, пиковая десятка... Все то же самое. Образ Лололошки предстал в столь затуманенном сознании. Его улыбка, что была одарена другим людям. А Джон — нет. Его касания, что чувствовали другие люди, а Джон — нет. Джон не одарен, Джон обделен. И от этого становится только хуже. «Нет... Лололошка просто слишком глупый, чтобы осознать взаимность ко мне». Это не первый раз, когда карты показывают такой исход. Но Джон никогда не прекратит это безумие, полностью утонув в нем. Часы в углу комнаты продолжали свое тиканье, разрывая привычное безмолвие комнаты. Джон сидит напротив стола, внимательно вглядываясь в собственные руки, на те карты, что инстинктивно сжимали пальцы. Лололошка... Бедный. Настолько глуп, что даже не осознает силу потерянного. Он теряет самого ученого! Самого Дейви Харриса! И Дейви Харрис намерен помочь ему. Он сделает все ради любви всей его жизни. Пусть глупой и наивной версией альтер эго, но его. *** Городской шум запечатался где-то вдали, за стенами его прочного дома. Джон не зажигал свечей, ведь тьма стала его фитилем. Движения его были лишены театральности — только точность хирурга, вскрывающего себя ради чуда. Ради той любви, в которой нуждалась душа. Сначала — знак. Харрис нащупывает на тыльной стороне левой ладони ту самую, чуть синеватую вену. Лезвие блеснуло тускло, боль стала острой, знакомой, почти честной. В следующий миг по комнате раздался хриплый звук — не стон, а вздох облегчения. Первая капля упала не на фото, а на белую эмаль стола, украшая его алыми узорами. Потом — связь. Он окунул кончик указательного пальца в собственную кровь. Она была теплой, гуще, чем он ожидал. Джон не давил, когда медленно рисовал кровавую черту по фотографии. Там, где был изображен он сам, с еще когда-то присущей ему игривой улыбкой. Линия получилась неровной, кривой. Но такой живой, похожей на разорванную артерию. Или путь, который никогда не стоит прокладывать. Последнее — узы. Воображая образ любимого и проговаривая заветную фразу, Джон взял изоленту и, не разматывая, приложил липкой стороной к кровавой черте, с силой прижимая ладонью, сливая воедино бумагу, кровь и липкую ленту. Затем Джон обернул ее вокруг собственной кисти, поверх еще сочащейся царапины. Больно. Туго. Так, чтобы это стало тросом. И наконец — запечатывание. Харрис сложил фотографию пополам, затем еще раз и еще. Так, чтобы она превратилась в чёрный, бесформенный комок. Сердцевина амулета. Он прижал его к ране на руке, чувствуя, как бумага пьет, жадно и беззвучно. В комнате ничего не изменилось, лишь безмолвие, натянувшееся тугим узлом, словно струна музыкального инструмента. В ту же секунду, где-то там сон Лололошки вздрогнул и стал неспокойным. Что-то явно изменилось в нём самом, поселилось в душе чёрным комком магии. Джон перестал просить любви. Теперь он прокладывал туннель из своей ночи в ночь любимого, по капле, по сантиметру липкой, чёрной изоленты, чтобы на следующее утро Уильям проснулся с привкусом его крови и больше не смог его забыть.