Остаться Рядом

Тишина после отъезда Хёнджуна была особая.Как будто сама квартира затаила дыхание, не веря. Джин провёл первый час, просто сидя на кухне и прислушиваясь к гулу в ушах — тишине, свободе. На второй день он решился на маленький бунт.Ванна с пеной . Не быстрый душ под присмотром, а неспешное погружение в почти горячую воду. Он включил музыку — тихо, но без наушников. Позволил себе расслабить мышцы спины, всегда готовой съёжиться от удара.Это была ошибка.Он выходил, и мокрый кафель под ногой оказался коварнее льда. Джин не удержал равновесие , попытка ухватиться за пустоту, и — глухой, отвратительный хруст внутри его собственного тела. Боль в и без того повреждённой ноге вспыхнула белым, ослепляющим огнём. Он рухнул на пол, ударившись плечом о край ванны. Первые минуты — шок. Потом — яростные попытки встать. Каждая заканчивалась провалом и новой волной тошноты от боли. Он пополз. До спальни, где лежал телефон. Потом к двери но дверь была закрыта с той стороны. Хёнджун, уезжая— закрыл снаружи. Ловушка. Он был в ловушке.Паника, густая и липкая, полезла в горло. Он зажмурился, пытаясь загнать её обратно. «Три дня. Он вернётся через три дня. И Тогда он закричал. Сначала это был просто сдавленный выдох, полный стыда. Потом — громче. Имя пришло на ум само, единственное, что он мог выцепить из хаоса: человек, чей взгляд видел, но не осуждал. — Намджун... — прохрипел он. — ...Намджун!   Намджун перечитывал одну и ту же строку в истории болезни третий раз. Мысли были не здесь. Они были в соседней квартире и тут он услышал. Не крик, а стон. Приглушённый, будто сквозь землю. Он замер, отложив ручку. Может, показалось? Нет. Ещё один. И — своё имя. Тихо, отчаянно. Кровь отхлынула от лица, прилив адреналина заставил сердце биться в висках. Он выскочил на балкон. Балкон соседа был рядом, разделённый лишь бетонным парапетом. Шторы были плотно задёрнуты. — Джин?! — крикнул он, стуча в стекло. — Вы там? Вам помощь нужна? В ответ — приглушённый стон и слабый стук по полу. — Держись, я сейчас! — Намджун дверь закрыта снаружи ,ключей у меня нет , только если через балкон. Прокричал Джин. — Хорошо я сейчас перелезу! — крикнул Намджун, уже оценивая расстояние. Это было нелепо и опасно. Он, тридцатипятилетний психиатр в дорогих спортивных штанах, перелазил через балконный парапет на четвёртом этаже. Но адреналин делал свое. Через мгновение его ноги коснулись чужого бетона. Дверь на балкон была приоткрыта. Он рванул её на себя. И втянул в лёгкие воздух чистота, до стерильности. Ни пылинки. Запах моющего средства и… пустоты. Ничего личного. Ни одной фотографии, безделушки, намёка на живого человека. Это была идеальная клетка. — Джин? — голос Намджуна звучал мягко, но настойчиво. — Я здесь. Где вы? Он двинулся на звук прерывистого дыхания. Дверь в ванную была открыта.И мир для Намджуна сузился до одной картины.Джин сидел на мокром полу, прислонившись к ванне. Он был бледен, как мрамор, капли воды стекали по шее. Влажные тёмные волосы падали на лоб. Но это было не главное.Он был ослепительно красив. Не в смысле привлекательности — а какой-то хрупкой, разбитой совершенностью, от которой перехватило дыхание. Как античная статуя, упавшая с пьедестала и разбившаяся о современный кафель. В этом свете, в этой беспомощности, его красота была невыносимой, почти оскорбительной для мира, допустившего такое. И тут взгляд Намджуна скользнул ниже. На обнажённые ноги. На левую лодыжку, уже распухающую и покрывшуюся сине-багровым отёком. И вокруг — ландшафт насилия. Жёлто-зелёные разводы старых синяков на бёдрах. Свежий, фиолетовый отпечаток большого пальца на внутренней стороне бедра. Жёлтая тень под рёбрами. Тело — как карта долгой войны, где каждая победа агрессора была аккуратно, расчётливо нанесена на холст этой безупречной кожи. Намджун почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной, яростный комок. Но его лицо осталось спокойным. Профессионализм был его второй кожей, щитом и оружием. Он не подал виду.Он просто опустился на корточки на безопасном расстоянии, чтобы не напугать. — Джин, — сказал он ровно. — Покажите, что болит больше всего. Джин вздрогнул и поднял на него глаза. В них был дикий ужас — не от боли, а от позора быть увиденным таким. Обнажённым,сломанным, в окружении этих немых свидетельств. Он попытался судорожно натянуть подол футболки на бедра. — Нога... — выдавил он. — Я... не могу встать. А еще дверь... он закрыл... — Всё в порядке, — Намджун говорил медленно. — Я помогу. Но мне нужно оценить повреждение. Можно я посмотрю вашу ногу? Джин кивнул, закусив губу. Его взгляд был прикован к лицу Намджуна, выискивая в нём осуждение, отвращение. Он видел только сосредоточенность.Пальцы Намджуна были тёплыми, уверенными и невероятно бережными, когда он осторожно ощупал лодыжку. Джин вскрикнул, сжав зубы. — Скорее всего, растяжение, — констатировал Намджун, отводя руки. — Вам хорошо бы сделать рентген. — Нет! — вырвалось у Джина панически. — Только не больница. Пожалуйста. В его глазах вспыхнула мольба, которая отзывалась в Намджуне глухим эхом. Страх вопросов. Страх, что кто-то там, вне этих стен, всё узнает.Намджун замер на секунду, взвешивая риски. Потом кивнул. — Хорошо. Сначала мы делаем самое необходимое здесь. Мне нужно перенести вас в комнату и зафиксировать ногу, чтобы не навредить ещё больше. Договорились? Джин кивнул. — Сейчас я вас подниму. Может быть больно. Намджун аккуратно, обхватил его туло, избегая мест со свежими синяками. Когда он приподнял Джина, тот невольно вскрикнул от боли в ноге и инстинктивно вцепился в его плечо. Дрожь, исходившая от Джина, была не от холода. Это была дрожь от страха быть пойманным. Намджун нёс его в спальню, и его сознание раскололось. Одна часть, врач, анализировала: вес ниже нормы, мышечный гипертонус, признаки хронического стресса. Другая часть, просто человек, была околдована. Близость этого тела, запах мокрых волос и чистой кожи, неестественная лёгкость в его руках — всё это создавало сюрреалистичную, тягучую интимность. Он нёс не просто человека. Он нёс хрупкое, драгоценное и ужасно повреждённое произведение искусства.Уложив Джина на кровать, он быстро нашёл в ванной полотенце, чтобы подложить под ногу, и с помощью и бинтов из своей аптечки (которую он схватил, перелезая) наложил импровизированную шину. Всё это время он чувствовал на себе пристальный, испуганный взгляд. — Всё, — выдохнул Намджун, отстраняясь. — Теперь не двигайте ей. Я принесу воды и обезболивающее. Когда он вернулся, Джин лежал, уставившись в потолок. Слёзы молча текли по вискам и впитывались в подушку. Не от боли. От беспомощности. От стыда. От того, что кто-то увидел.Намджун сел на стул у кровати, не нарушая эту тишину. Он просто был там. Присутствовал. Через долгие минуты Джин произнёс, не меняя положения, голосом пустым и плоским: — Он вернётся через три дня. В этом было всё: приговор, отчаяние, предупреждение. Намджун тоже смотрел в окно, за которым опускался вечер. Он чувствовал хрупкость этого момента, тяжесть ответственности и то странное очарование, которое исходило от сломанного человека на кровати. День первый.   Намджун приходил трижды в день . Утром — с крепким бульоном, который варил в своей квартире. Днём — чтобы сменить компресс и помочь добраться до ванной, отвернувшись и включив воду. Вечером — с обезболивающим и чаем с мёдом. Они почти не говорили. Действия Намджуна были чёткими, медицинскими, но в них не было холодности. Была мягкость. Когда его пальцы поправляли подушку , когда он проверял температуру тыльной стороной ладони — это были прикосновения, которые не требовали ничего взамен. Они просто были. И Джин, замирая, впитывал их, как иссохшая земля — долгожданный дождь. Каждый раз перед уходом Намджун оставлял на тумбочке бутылку воды и напоминал . — Если станет хуже — звоните. Я через балкон — за минуту рядом. Второй день стал днём голода.    Голод был не в желудке (Намджун кормил его как на убой), а в душе. Джин, начал ощущать пустоту и зависимость от внимания Намджуна как от опиума. Намджун пришёл утром с контейнером. На нём была яичница-болтунья на идеальном тосте, дольки авокадо и веточка петрушки. — Экспериментирую, — сказал он, садясь на стул. — Шиа говорит, выглядит съедобно. Он не ушел. Он сидел и смотрел в окно, пока Джин медленно ел. Каждый кусочек для Джина был самым вкусным. Настоящим. Сделанным только для него. — Почему? — сорвалось у Джина тихо, когда тарелка опустела. Намджун обернулся. Это «почему» было не по еду. Он понял. — Потому что вы были голодны, — ответил он просто. И добавил, уже глядя прямо на него: — И потому что я могу.     Потом была перевязка. Намджун осторожно снял временную шину, чтобы осмотреть отек. — Становится лучше, — констатировал он. — Но врач всё равно нужен. Сегодня я могу вызвать частного врача если хочешь. Джин замер. Выбор. Ему дали выбор. — Хорошо, — прошептал он. — Только… пусть не спрашивает лишнего. — Он не спросит, — твёрдо сказал Намджун. Врач молодой мужчина с умными глазами, пришёл вечером. Он работал быстро, молча, лишь кивая на реплики Намджуна. Он видел синяки. Ничего не сказал.Он выписал рецепт, поклонился и ушёл тем же «балконным» путём.   Вечером, перед сном, Намджун пришёл с книгой. — Не знаю, что вы любите, — сказал он, ставя на тумбочку томик «Харуки Мураками». — Но иногда чужая история помогает не думать о своей. И тогда, в темноте, после его ухода, Джин поймал себя на мысли. Он ждёт. Он ждёт утра. Ждёт, когда скрипнет дверь балкона. Третий день стал днём привыкания к свету.    Джин проснулся раньше. Он умылся, причесал волосы, надел чистую футболку. Он приготовился. К чему — сам не знал.И вот он сидел, опершись на подушки, и смотрел на полоску солнечного света на полу, медленно ползущую к его кровати. В ушах стучала кровь. Он слушал не тишину своей квартиры, а звуки за её пределами: скрип балконной двери у соседа, лёгкие шаги, голос Шиа, отвечающий что-то смешное. Потом — лёгкий стук по стеклу. Его сердце ёкнуло. Он обернулся. В проёме балконной двери, залитый утренним солнцем, стоял Намджун. В одной руке — контейнер с завтраком (пахло корицей). В другой — маленький горшочек с цветущей белой орхидеей. И на его лице была улыбка. Чуть уставшая но такая настоящая. — Ну что, — сказал он, шагая внутрь, и голос его звучал как самый естественный звук в этом странном мире. — Как ты тут, больной? Джин не ответил. Он просто смотрел. И впервые за эти три дня — за эти годы — его собственные губы дрогнули в ответ. Не заученная, автоматическая улыбка для НЕГО. А что-то неуверенное, робкое, живое. Как первый росток из потрескавшейся земли. — Скучно, — выдавил он наконец, и это была правда, но правда, которая уже не резала горло отчаянием. — Значит, я вовремя —ответил Намджун ставя орхидею на тумбочку. — Сегодня у нас на завтрак яблочные оладьи. По рецепту Шиа. Он говорит, это must-have (обязательно) для выздоровления. Он уселся на свой стул, отломил кусочек оладья и протянул Джину. Тот взял. Пальцы едва коснулись. Тёплое, хрустящее. — Вкусно, — прошептал Джин, и голос его сорвался. — Я знал, — Намджун отломил кусок себе. И они ели молча, в солнечном пятне, как два сообщника, нарушающие все правила этого дома тишины и страха.    В этот день Намджун не ушел после завтрака. Он остался. Принёс ноутбук, работал, пока Джин дремал. Иногда их взгляды встречались. И Джин не отводил глаза первым. В его груди, под грудной клеткой, где раньше была ледяная пустота, теперь теплилось что-то маленькое и хрупкое. Надежда. Не на спасение в глобальном смысле. А на то «а может» .А вечером, когда стемнело и Намджун собрался уходить, Джин окликнул его у самой двери. — Намджун. Тот обернулся. — Спасибо, — сказал Джин. И это спасибо было за всё. За три дня «жизни». Намджун кивнул. Его взгляд в полумраке был тёплым и серьёзным. — Он возвращается завтра, да? Джин почувствовал, как всё внутри сжалось. Кивнул. — Тогда запомни, — сказал Намджун тихо, но очень чётко. — Дверь на балкон я теперь не закрываю. Никогда. И мой номер — в твоём телефоне. Ты не один. Даже когда кажется, что один. Понял? Джин снова кивнул, не в силах вымолвить слово.Намджун ушёл. Джин остался в темноте. На тумбочке белела орхидея. В телефоне номер. А дверь на балкон, ведущая к соседу, больше не была просто дверью. Она была шансом. И, впервые за долгое время, у него появилось что-то, что хотелось защищать. Даже если для этого придётся научиться бороться.

***

     Тишина, которая воцарилась после ухода Намджуна, была уже иной. Она не давила. В ней звенел отзвук его слов: «Ты не один». Он знал, что будет завтра. Знание это было холодным и тяжёлым в животе, но теперь рядом с ним жила другая мысль — как та орхидея на тумбочке. «Дверь на балкон не закрыта». Утром он проснулся от звука ключа в замке. Ледяная волна прокатилась по телу, сведя мышцы в знакомый, болезненный спазм . Сердце заколотилось, но не только от страха. Теперь уже от ненависти. Тихой, новой, только что родившейся. Ненависти к тому, что его покой, его три дня тишины , солнечных оладьев и смеха Шиа за стеной — сейчас нарушат. Шаги в прихожей были уверенными, тяжёлыми. Хёнджун вошёл в гостиную, отбрасывая дорожную сумку. Его взгляд скользнул по комнате и на секунду задержался на Джине, лежащем на диване с книгой Потом упал ниже. На перебинтованную ногу. Лицо Хёнджуна изменилось. В холодное, леденящее недоумение. Как будто он увидел, что его любимая, идеально отлаженная машина вдруг сломалась. — Что это? — голос был тихим, ровным, без интонации. Джин сделал вдох. Впервые за долгие годы он не спешил с оправданиями. Он позволил паузе повиснуть. Просто посмотрел на него. — Я упал в ванной. Повредил ногу. — Как? — одно слово, отточенное как лезвие. — Поскользнулся. — Джин сказал это спокойно. Почти отстранённо. Внутри всё дрожало, но голос не дрогнул.    Хёнджун медленно подошёл ближе. Его глаза сканировали комнату. Остановились на термосе на кухонном столе. Том самом, в котором Намджун приносил чай с мёдом. Чужой термос. В идеальной квартире, где не должно было быть ничего чужого. — А это что? — он уже не смотрел на Джина. Смотрел на термос, как на улику. Джин промолчал. Молчание было его новой, хрупкой формой сопротивления. Хёнджун повернулся к нему. Медленно. Каждая секунда наполнялась свинцовой тяжестью. — Я задал вопрос. Кто был в нашем доме? «Нашем доме». От этих слов что-то ёкнуло в Джине. Не страх. Оскорбление. Этот дом был его тюрьмой, его адом. Но эти три дня он на секунду стал его убежищем. И это «нашем» отняло даже это. — Никто, — сказал Джин. Голос всё ещё держался. — Врёшь, — отрезал Хёнджун. Он подошёл вплотную. Заслонил свет. — Ты лежишь здесь и у тебя на столе стоит чужой термос. Ты думаешь, я идиот? Кто приходил? — Он наклонился, и его дыхание пахло кофе и самодовольством. — Или, может, тот красавчик , на которого ты так любишь глазеть? — Никто не приходил, — повторил он. Удар был стремительным. Не по лицу — Хёнджун был слишком осторожен для этого.В плечо, прямо рядом с ключицей. Туда, где уже был синяк. Боль, острая и глубокая, пронзила тело. Джин ахнул, прижавшись к спинке дивана. — Говори! — прошипел Хёнджун, хватая его за подбородок и грубо выворачивая голову к себе. — Чей термос?! Кто тебе наложил этот бинт?! — Врач, — выдохнул Джин, глаза застилали слёзы от боли. — Я вызвал врача... — Врача? — Хёнджун фыркнул, отпуская его с таким отвращением, будто обжёгся. — На какие деньги? На мои? Ты ещё и воровать начал? — Нет! Я... — но оправдываться было бесполезно. Это он знал. И тогда Хёнджун увидел орхидею. Маленький, хрупкий горшочек с белым цветком на тумбочке. Символ жизни, заботы, красоты — всего, чего не должно было быть в этом доме. Его лицо исказилось. Это было уже не просто гнев. Это была ярость от нарушения его собственности, от этой наглой, живой красоты, посмевшей вторгнуться в его царство контроля.Он резко протянул руку, схватил горшок и швырнул его об стену. Глиняный черепок разлетелся с сухим, хрустом. Земля рассыпалась по полу. Белый цветок, словно убитый лебедь, упал на паркет.Что-то в Джине сломалось. Та хрупкая, теплившаяся внутри надежда. Цветок был её символом. И он лежал там, раздавленный. Когда Хёнджун развернулся к нему снова, Джин инстинктивно оттолкнулся руками, пытаясь приподняться на здоровой ноге, отползти. Его глаза, полные слёз, горели теперь не только болью. В них был тусклый, отчаянный, но вызов. — Не трогай! — хрипло выкрикнул он, защищая грудью пространство между собой и агрессором.    Хёнджун замер на секунду. Искренне изумлённый. Эта реакция была новой. Непокорность. Это было недопустимо. Его лицо стало абсолютно пустым. Именно в этой пустоте была самая большая опасность. — Что ты сказал? — прошептал он.    Он просто двинулся вперёд, схватил Джина за горло одной рукой и придавил к дивану. Не чтобы задушить. Чтобы унизить. Чтобы показать: твоё сопротивление — пыль. — Ты забыл, кто здесь хозяин? — шипел он, прижимая всё сильнее. — Ты думал, сломал ножку — и можешь командовать? И цветочки заводить? И гостей принимать?    Джин задыхался, царапая своими пальцами его железную хватку. И в этот момент, сквозь панику и нехватку воздуха, он собрал всю силу, всю ярость от разбитого цветка, всю память о трёх днях покоя — и рывком ударил его ладонью в грудину. Не сильно. Скорее символически. Но это был акт сопротивления. Его акт. Эффект был моментальным. Хёнджун отшатнулся, больше от неожиданности, чем от боли. Его глаза округлились от неподдельного шока. Потом в них вспыхнула чёрная, бездонная ярость. — Ах ты... — он даже не закончил.   Удар пришёл в лицо. Открытой ладонью, со всей дури. Голова Джина отлетела назад, ударившись о стену. В ушах зазвенело. Во рту сразу стало тепло от крови. Губа разорвалась под силой удара. — Ещё раз, — хрипел Хёнджун, уже теряя контроль, хватая его за волосы и приподнимая, чтобы ударить снова. — Ещё раз посмеешь поднять на меня руку! Джин уже не сопротивлялся. Тело отключилось, погрузившись в знакомый туман боли и покорности. Но где-то глубоко внутри, под слоями шока и страха, тлела искра. Маленькая, но не гаснущая. Он дал отпор. Он посмел. И да его за это избили. Но теперь он знал. Он знал вкус своего собственного сопротивления. Хёнджун, отдышавшись, отшвырнул его обратно на диван. — Прибери этот мусор, — бросил он, кивая на осколки горшка и сломанный цветок. — И смой с себя кровь. Он ушёл в спальню, хлопнув дверью. Джин лежал, прижимая пальцы к разбитой губе. Дрожь прокатилась по телу — уже не от страха, а от дикого, непривычного адреналина. Он медленно сполз на пол и, превозмогая боль, подошел к разбитому цветку. Осторожно, пальцами, он собрал землю, стебель, белые лепестки. Не в мусорное ведро. В чистую чашку, которая стояла рядом. Он не мог его оживить. Но он мог не дать ему быть просто мусором. Потом он дошел до ванной. В зеркале на него смотрело окровавленное, опухающее лицо. Разбитая губа, которая завтра станет сине-багровым пятном, которое не скрыть. И в этих глазах, полных слёз и боли, было что-то новое. Решимость. Дорогая, кроваво купленная решимость.Он вытер лицо, сменил окровавленную футболку. Потом взял телефон. Он не написал. Не позвонил. Он просто посмотрел на сохранённый номер: «Намджун» И, прижимая пакет со льдом к губе, он впервые подумал не о том, как пережить следующий день. А о том, как выиграть эту войну. Цена уже была заплачена. Первая кровь — его кровь неповиновения — пролита. Обратной дороги не было.      За пол часа до этого.Звуки донеслись сквозь стену приглушённо, но абсолютно узнаваемо для уха Намджуна. Глухой удар. Приглушённый стон Джина, больше похожий на стон удушья. И голос — низкий, ядовитый, неразборчивый, но интонация была универсальной: унижение. Намджун стоял посреди своей гостиной, и каждая мышца в его теле была натянута до предела. Он слышал. Слышал каждый звук насилия. Кулаки сами сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя на кровавые полумесяцы. В груди бушевала первобытная, слепая ярость. Ему хотелось выбить эту дверь, ворваться туда и разобрать этого человека на молекулы. Он представлял, как его кости хрустят под его руками. Но он был психиатром. Он знал таких. И этот профессиональный, холодный голос в его голове кричал громче ярости: «Если ты ворвёшься сейчас, ты всё испортишь. Для Джина ты станешь концом. А для того ублюдка — оправданием, чтобы сделать Джину ещё хуже позже.»    Это знание было пыткой. Он был бессилен. Бессилен слушать, как бьют человека, которого он... которого он уже не мог просто назвать «соседом». Он закрыл глаза, пытаясь заглушить звуки собственным дыханием. Не помогало. «Дверь на балкон открыта». Его собственные слова. Но сейчас эта открытая дверь была не спасением, а пыткой. Он мог бы... Нет. Не мог. С трясущимися руками он схватил телефон. Набрал номер, который знал наизусть. — Чонгук, — голос его был хриплым, срывающимся. — Это. Прямо сейчас. Он его избивает. Я всё слышу. На том конце секунду царила напряжённая тишина. — Я СЛЫШУ ЭТО! — сорвался Намджун, тут же зажав рукой рот, чтобы не закричать громче. Он понизил голос до болезненного шёпота: — Удар. Потом тишина. Потом ещё... и он плачет. Чон, его надо спасать. СЕЙЧАС. Не завтра. Сейчас. — Слушай меня, — сказал Чонгук твёрдо. — Если я приеду сейчас без заявления от самого пострадавшего, максимум, что я могу — это провести беседу. А потом я уеду. И оставлю его там наедине с этим человеком. Ты хочешь этого? Намджун стиснул зубы. Он понимал. Он ненавидел эту логику, но понимал. — Что же делать? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Завтра, — сказал Чонгук. — Первым делом. Ты должен уговорить его сделать два шага: позволить мне задокументировать побои и написать заявление. Уговори его. Это единственный путь. Намджун кивнул в пустоту, будто друг мог его видеть. — Хорошо. Он положил трубку и снова прислушался. Из-за стены доносилась... тишина.Тяжёлая. Звенящая болью и стыдом. Он подошёл к балконной двери, сжав раму пальцами. Его взгляд упирался в тёмное стекло соседского балкона. «Я здесь»— мысленно посылал он сигнал сквозь бетон. Было невыносимо. В это же время, в квартире-клетке, Джин лежал на диване. В ушах ещё стоял звон от удара. Его телефон тихо завибрировал. Потом ещё раз. Сигнал уведомления прорезал звенящую тишину. Он не хотел двигаться. Но он взял телефон. Экран был разбит, но сообщение читалось. Отправитель: ЧИМИН-ка.    И мир Джина, который только что сузился до боли, страха и хрупкой искры сопротивления, взорвался. «Джини. Это я, Чимин. Я в Сеуле.Спустя столько лет... вернулся.Мой принц. Я жду тебя завтра. На нашем месте. У старого моста, где мы клялись быть сильными. В 4. Люблю тебя.»   Джин выронил телефон. Он прижал ладони к лицу, к разбитой губе, и тихий, сдавленный звук вырвался из его груди.Это был вздох. Вздох человека, который только что вспомнил, что у него есть лёгкие, что он может дышать полной грудью.Чимин. Его солнце.Тот, кто называл его «принцем» не как кличку, а как самое естественное слово в мире. Тот, с кем он мечтал сбежать в пятнадцать лет из приюта. Тот, кого он потерял, когда их раскидали по разным приёмным семьям. Тот, о ком он думал в самые тёмные ночи, как о доказательстве, что где-то существует другой мир — мир, где его могли любить просто так. И он здесь. В Сеуле. Он помнит .Адреналин, смешанный с невероятной, головокружительной надеждой, ударил в виски. Завтра. У старого моста. Ему нужно быть там. С разбитой губой, со страхом в сердце — но быть.Это сообщение было не просто письмом из прошлого. Это был план эвакуации. Это была реальная, осязаемая жизнь после ада. Чимин всегда был сильнее его. Чимин никогда никого не боялся. Если Чимин вернулся... он его не оставит. Никогда. Он услышал шаги из спальни. Хёнджун шёл на кухню. Инстинктивный страх сжал желудок, но теперь его глушила новая, мощная волна. Он взял телефон и, скрываясь , быстрыми, дрожащими пальцами набрал ответ Чимину: «Я буду. Жди.»     Утро наступило серое и прохладное. Джин проснулся с ощущением, что его лицо — чужое. Губа распухла, двигалась болезненно. Он наложил немного тонального крема, но это была жалкая попытка скрыть катастрофу.Нога казался ещё тяжелее. Но внутри... внутри горел огонь.Он выбрал самую тёмную, высокую водолазку, чтобы скрыть синяки на шее, и надел пальто. На встречу с Чимином он должен был прийти собой, а не жалкой тенью. В лифте он встретил Шиа.Мальчик стоял в аккуратной школьной форме, с огромным рюкзаком, и что-то увлечённо читал на планшете. Когда двери закрылись, он поднял глаза. — О! Джин хен! — его лицо озарилось искренней, солнечной улыбкой. И тут же померкло. Детские глаза, острые и ничего не пропускающие, задержались на губе, на едва заметном неестественном цвете кожи под тональным кремом. — Папа говорил, что у вас нога болит, — сказал Шиа серьёзно, переводя взгляд на ногу. — ... Вам очень больно? Джин почувствовал, как комок подступает к горлу. — Не очень, — солгал он. — Уже лучше. — Это хорошо, — спокойно ответил Шиа. Он порылся в кармане куртки и вытащил леденец в виде звёздочки. — Вот. Мама всегда говорила, что когда больно — нужно что-то сладкое. Это помогает. Он протянул леденец. Просто так. Без условий. Без ожидания благодарности. Просто потому что если «больно — нужно сладкое». Джин взял его. Пластиковая палочка была тёплой от детской руки. — Спасибо, — прошептал он, и голос дрогнул. — Не за что! — Шиа снова улыбнулся. Лифт остановился. — Выздоравливайте, Джин хен . И будьте осторожнее. — Он сделал паузу и добавил, уже выходя: — А то папа очень волнуется. И я тоже.