(Не)большие уступки

Гоуст не любил тишину — вопреки мнению большинства, кто думал, что его знает. Ему не нравился треп не по делу, он ненавидел смол токи да и в целом игнорировал необходимость вступать с кем-то в диалог везде, где только было возможно. Но когда он оставался наедине с собой, отсутствие звуков приносило с собой пустоту — неправильную и тягучую, вызывающую желание вслушиваться в попытке отыскать в ней фальшь. На заданиях тишина почти всегда была плохим знаком, и неприятное ощущение от нее преследовало Гоуста даже вне работы, особенно на квартире, где он коротал свои немногочисленные отпуска. Небольшая однушка на краю Лондона с интерьером в сдержанных черно-белых тонах прежде не вызывала у Гоуста ощущение дома. Раньше он практически здесь не бывал, предпочитая оставаться на базе, поближе к эпицентру событий, рука всегда на пульсе — только бы чувствовать ритм жизни, не терять его ни на секунду, не погружаться в чужеродную пустоту, в которой его когда-то похоронили заживо. Все изменилось с появлением Джона МакТавиша, сначала лишившего его спокойствия, а потом ставшего им. В тот день, когда он с широкой улыбкой бросил на пол сумку со своими немногочисленными вещами и, обведя взглядом гостиную, выдал восхищенное «потрясно», квартира превратилась из места заключения в дом, который Гоуст никогда не рассчитывал иметь. Теперь они приезжали сюда при каждой возможности, пользуясь даже самой короткой передышкой между миссиями — например такой, которая выпала сейчас. Гоусту казалось, что вручая им подписанные увольнительные, Прайс каждый раз задерживался на них взглядом чуть дольше, чем требовалось, но если он что и подозревал, то никак это не комментировал. На этот раз у них было всего два дня на то, чтобы провести время вместе, но Соуп, обычно липнущий к нему, как банный лист, этим вечером куда-то запропастился. Дело на час, о котором он туманно упомянул, явно затягивалось — как и тишина, уже начинающая давить на уши и разжигать внутри зудящее нетерпение, похожее на желание вдохнуть. Гоуст покрутился по квартире, автоматически подобрав с пола несколько вещей Соупа, которые сам же туда вчера и швырнул. Кто бы мог подумать, что аккуратист Саймон Райли, ставящий работу на первое место, будет разбрасывать по своей квартире одежду своего же сержанта, наплевав одновременно и на свою любовь к порядку, и на устав. Ну и уж точно никто бы не заподозрил — даже Соуп, что, складывая в шкаф его футболку, Гоуст, не выносящий рядом с собой присутствия других людей, на мгновение прижмет ее к лицу, чтобы вдохнуть оставшийся на ней запах. Он вернулся в гостиную и сел на диван. Восстановление порядка в квартире ожидаемо никак не повлияло на дискомфорт внутри. Нужно было чем-то заполнить тишину. Смотреть фильмы Гоуст не любил — разве что с Соупом да и то в такие моменты они часто становились лишь фоном для того, чем они занимались на диване. Усмехнувшись, Гоуст провел ладонью по обивке, вспомнив, как вчера ее пришлось оттирать, и взял в руки джойстик. Включил приставку, запустил одну из своих немногочисленных игр — естественно, стрелялку, и погрузился в происходящее на экране. Заставка вспыхнула перед глазами, взорвала тишину звуками выстрелов, моментально перенося Гоуста туда, где он всегда точно знал, что делать — на поле боя. Нажатие на кнопки помогало вернуть ощущение контроля, и остаток времени до возвращения Соупа пролетел незаметно. Гоуст вернулся в реальность как только услышал щелчок замка. Ему захотелось спешно выключить игру — чем было вызвано такое желание, он не знал и не поддался ему, заставив себя остаться на диване в той же позе. Только голову слегка повернул, чтобы глянуть на Соупа, который уже успел скинуть ботинки и войти в гостиную. — Обычно люди играют в игры, чтобы отвлечься от опостылевшей реальности, — сказал он, взглянув на экран. — Но тебя, похоже, работа удовлетворяет полностью. Настолько, что ты притащил ее даже в дом. — Ты сам сюда напросился, — напомнил ему Гоуст, глядя, как Соуп скидывает мокрую от дождя куртку. — Признаться, я был до последнего убежден, что ты живешь в руинах замка где-то в Карпатах. Соуп встал перед ним, сложив руки на груди и загораживая ему экран. Гоуст окинул его взглядом. Высокий, широкоплечий, с задорным блеском в глазах — чуть более шалым, чем обычно. Что-то было не так в том, как он смотрел и как выглядел. Гоуст сразу распознал подвох, не мог пока понять, в чем он заключается, но уже его чувствовал, и от этого тело напряглось, подобралось каждой мышцей. Видя его озадаченный взгляд, Соуп только шире улыбнулся. Он был чем-то очень доволен — и Гоуст практически слышал, как это что-то тихо тикает внутри него, словно заложенная взрывчатка, ждущая своего часа, контролируемого взрыва, который он устроит одним легким движением пальца в правильный момент. — Что-то не так? — спросил Гоуст, не выдерживая этого молчания, которому Соуп так некстати у него научился. — Получилось уладить то дело, о котором ты говорил? Он убеждал сам себя, что это просто вопрос и что ответ ему неинтересен, но на самом деле это сидело в его голове весь вечер, фоновым шумом, нежелательным любопытством, чем-то посторонним — не принадлежащим ему. За время их отношений, к слову, не таких уж и продолжительных, Гоуст практически забыл о том, что Соуп не был таким, как он — раньше сержант с удовольствием проводил время вне базы и всегда с запалом рассказывал о своих приключениях, порой вызывая зависть даже у не менее шумных сослуживцев. Теперь же на вопросы товарищей, ожидающих его красочных историй, он лишь отмахивался, мол увал прошел скучно и рассказывать нечего. И все разочарованно стонали или недоверчиво щурились, а Гоуст почему-то чувствовал, как это «скучно» входит лезвием между ребер, пробивая легкие. Глупо и бессмысленно — он сам наотрез был против того, чтобы светить даже мельчайшими подробностями их личной жизни, и это было единственно верным решением. Но иногда Гоуст задерживал взгляд на Соупе чуть дольше, пытаясь понять, сияют ли его глаза все так же ярко — как будто чрезмерное пребывание с ним, здесь, да и где бы то ни было, могло как-то на это повлиять. — О да, еще как, — улыбка Соупа вдруг стала еще шире. — Прости, что задержался. Ты ужинал? — Не голоден. — Зато я — очень. Идем. Еды в холодильнике не было, о чем Гоуст хотел тут же его уведомить, но Соуп, не дожидаясь ответа, обошел диван и пропал из поля зрения. Гоуст обернулся, снова ловя взглядом его фигуру, исчезающую в спальне. На его территории Соуп чувствовал себя уверенно — смущение, с которым он когда-то впервые переступил порог, улетучилось еще в первый же вечер, который они провели на диване, так и не добравшись до постели — Соуп попросту не выпустил его из своих объятий. Он быстро освоился и привык к этому новому уровню их отношений. Самому Гоусту потребовалось чуть больше времени — но куда меньше, чем он сам ожидал. Соуп вписался идеально — сначала к нему в напарники, потом и в саму его жизнь. — Идешь? — раздался голос из спальни. Гоуст встал с дивана и выключил телевизор, убеждая себя, что ему совсем не важно, где пропадал его сержант. Главное, что теперь он был здесь и, учитывая, что времени до задания оставалось не так много, лучше было провести с пользой каждую минуту. Он вошел в спальню, ожидая увидеть Соупа голым — тот часто избавлялся от одежды слишком стремительно, лишая его удовольствия раздеть себя самому. Но на этот раз сержант поджидал его, сидя на кровати, и вскочил, стоило ему войти. На голове у него красовались оленьи рожки с бубенцами, купленные накануне — от покупки его не смогли отговорить ни взгляды Гоуста, ни его вздохи, Соуп просто заявил, что всегда такие хотел, и теперь, похоже, наконец нашел повод их надеть. Когда еще, как не перед Рождеством. Гоуст приблизился, поглядывая на него и все еще пытаясь понять, что же в нем изменилось. Щеки сержанта слегка розовели, глаза блестели, губы едва сдерживали улыбку. Его руки тут же потянулись навстречу, обхватывая, смыкаясь в кольцо, и это давно уже не ощущалось западней, а было чем-то привычным, вселяющим уверенность, как винтовка в руках — только Соуп отдавал не холод, а тепло. Дурманил, а не отрезвлял. Гоуст поцеловал его податливо открывшиеся губы, прихватил нижнюю, потянул. Углубил поцелуй и почувствовал вкус крепкого алкоголя, оставшийся сладостью на его языке. Соуп прижался крепче, выдыхая ему в рот хмельной запах, передавая ему это смутно знакомое ощущение легкого опьянения. — Ты пил? — выдохнул Гоуст, отрываясь от него и проводя пальцем по его губам — влажным и блестящим после поцелуя. — Совсем немного, — Соуп потерся об него бедрами и блеснул глазами. — Для смелости. — С каких пор для того, чем мы здесь занимаемся, тебе нужна смелость? — Гоуст ничего не смог поделать с враз похолодевшим тоном, выдающим его удивление. Он тоже кое в чем пытался подражать Соупу — маскировал волнующие его вещи под шутки. Хотел сгладить углы, каждый раз сам же на них и натыкался. Соуп усмехнулся и положил ладони ему на плечи, на мгновение опуская ресницы. Длинные, темные, красивые — последнее Гоуст едва ли мог озвучить даже в своих мыслях, а вслух уж точно никогда бы не сказал. Хотя бы потому, что комплименты из его уст прозвучали бы еще хуже, чем попытка в юмор. — Я кое-что сделал, — сказал Соуп, чуть крепче сжимая пальцы на его плечах, и посмотрел ему в глаза. — Не знаю, как ты отреагируешь. Гоуст непонимающе на него глянул, пытаясь припомнить последние шальные идеи сержанта, которым тот с ним зачем-то делился, но не смог. Соуп говорил так много, что выделить из этого суть не всегда получалось. — Помнишь, я рассказывал, что одна моя подруга работает в салоне? — Так, — кивнул Гоуст — это он действительно помнил. — А еще я как-то говорил, что хочу проколоть соски. Гоуст прищурился, с трудом выуживая из глубин памяти эти данные — Соуп действительно упоминал что-то эдакое, но звучало это как полнейшая бессмыслица, и было пропущено мимо ушей. Он всмотрелся в лицо сержанта, но понять по нему что-либо было невозможно, задержался на улыбке — чуть кривой, лукавой, но такая бывала у него часто, и отступил на шаг, чтобы скользнуть взглядом ниже. Прошелся им по широкой груди Соупа, задержавшись на сосках, заметно проступающих под обтягивающей тканью. — Это шутка такая? — спросил Гоуст, тщетно пытаясь понять, чего Соуп от него добивается этой своей провокацией. Ну не мог же он в самом деле… Но в мозгу тут же вспыхнули воспоминания, стремительно складываясь из разномастных кусочков и сменяясь, как в калейдоскопе: Соуп бросается на какого-то посетителя в баре за шутку о мыле, Соуп на спор откусывает самый острый перец в мире, Соуп едва не попадает под пули, любуясь собственноручно устроенным взрывом. — Что ты сделал? — пробормотал Гоуст, протягивая к нему руку и поддевая край его футболки. Он осторожно задрал ее, чтобы в случае чего не сделать больно — выходит, уже допускал мысль о том, что это может быть правдой. Пальцы прошлись по ребрам, поднимая ткань выше, и Соуп задрожал. — Щекотно, — рассмеялся он — каким-то искренним, совсем неуместным к ситуации смехом, но не отстранился. Гоуст обнажил последние дюймы его груди и уставился на его соски — совершенно нормальные, не пробитые, вставшие от холода маленькими пиками. Коснулся одного пальцем, нажал — Соуп едва заметно выдохнул, его кожа пошла мурашками, волоски на груди поднялись. — Решил поиграть, Джонни? — спросил Гоуст, чувствуя некое облегчение — все-таки на какое-то мгновение он поверил в то, что Соуп действительно это сделал. — Холодно, — ответил тот, усмехаясь ему в лицо, и прежде, чем он успел что-то спросить, перехватил его ладонь, направил ее ниже. — Теплее, — прокомментировал он, когда рука Гоуста послушно скользнула по животу. — Горячо, — сказал голосом, упавшим до шепота, стоило пальцам пробраться под резинку штанов. Гоуст провел подушечками по тому месту, где прежде были завитки мягких волос, и наткнулся на короткую, колючую щетину. Соуп продолжал на него смотреть все с тем же плохо сдерживаемым нетерпением, словно ожидая какой-то его реакции. — Чего ты хочешь? — хрипло спросил Гоуст, решив перейти на прямоту — он не любил игры, особенно те, правил которых не знал. — Как и всегда — чтобы ты снял с меня штаны. Все еще не понимая, к чему все это, Гоуст провел ладонями по его бедрам, поддевая и штаны, и боксеры сразу, и спустил их вниз. Соуп тут же подступил ближе, прижался, потерся. Поцеловал его, вплетая пальцы в волосы и снова обдавая своим ароматом с ноткой хмеля, что каким-то образом ему шло, как удачно подобранный парфюм. Запах алкоголя дразнил ноздри, пальцы, уже пробравшиеся под футболку, распаляли кожу, но Гоуст чувствовал напряжение в прижимающемся к нему теле, как будто Соуп пытался сохранить контроль и те несколько миллиметров пространства между ними. Он не без труда высвободился из смыкающейся все плотнее хватки рук, сделал шаг назад — Гоуст не сразу смог оторваться от его глаз, горящих синевой, яркой и влекущей, но тут Соуп стянул футболку, и взгляд Гоуста прошелся по его телу, подтянутому, расписанному вязью шрамов, как татуировкой, где каждый символ имеет значение, по плоскому животу — всегда такому горячему и твердому под губами, и, дойдя до паха, остановился. Выражение лица у него, наверное, было очень красноречивое, потому что улыбка Соупа дрогнула — но все же не исчезла. Гоуст же стоял, как истукан, и не мог оторвать взгляда от волос в его паху. Прежние завитки были выбриты до короткой щетины, которую он и почувствовал пальцами минутой ранее, и на ней просматривался некий узор — что-то, похожее на… Пожалуй, если бы не зеленая краска, Гоуст и не понял бы так быстро, но да, это были они — три остроконечных листка, а между ними несколько красных точек, напоминающих ягоды. Рисунок, сложившийся в голове, теперь стал более очевидным и на теле, но понимания происходящего это так и не добавило. — Что это? — Гоуст нашел в себе силы оторвать взгляд от этого воистину потрясающего — и не в хорошем смысле, зрелища и посмотреть на Соупа. — Интимная стрижка, — тут же с готовностью отозвался тот, таким тоном, словно это что-то объясняло. Гоусту показалось, что его щеки порозовели еще больше, но теперь виной тому уже вряд ли был алкоголь. — Омела. Ну, это символ Рождества, если ты не в курсе. Под ней люди обычно… Он умолк и посмотрел чуть ли не выжидающе, словно за этой репликой должны были прозвучать слова Гоуста, но тот молчал. У них уже так бывало — Соуп решал устроить ему какой-то сюрприз, но он не мог выдать ему ту реакцию, которой он так ждал. Не знал, что за эмоция это должна быть, и, соответственно, не мог ее подделать — даже если бы хотел. И будь его лицо в этот момент хоть трижды скрыто, Соуп моментально все считывал — так что Гоуст уже перестал даже и пытаться его спрятать. Во всяком случае здесь, на квартире. — И это сделала тебе… твоя подруга? — слова вылетели прежде, чем пришло осознание, прокатились по глотке чем-то горьким и жгучим. Совсем не то, что он собирался сказать, но неприятный привкус на языке остался. Брови Соупа поползли вверх в веселом, каком-то недоверчивом удивлении. — Только не говори, что ты ревнуешь, — сказал он, смеясь. — Мне всегда нравились мужики, ты же знаешь, — видя его взгляд, Соуп тут же, спохватился и добавил: — Ну не то чтобы их было много, но женщин не было вообще. Нет, когда-то я пробовал с одной, но она… — Джонни… — Гоуст вздохнул и этот едва слышный звук умудрился перекрыть поток льющихся изо рта сержанта слов. — Зачем это все? — Да так… — Соуп сдался таки под его испытующим взглядом, засмущался, вскинул руку, проводя ладонью по загривку — Гоуст невольно считал движение, которым обычно сам его успокаивал. — Просто хотел… ай, да я не знаю, что я хотел. Он глянул на Гоуста в последний раз, словно ища поддержки, но то, что он увидел, Соупа явно не удовлетворило — его брови нахмурились, а улыбка окончательно сошла с губ. — Ладно, — сказал он, наклоняясь, чтобы снова подтянуть штаны. Гоуст знал, что должен что-то сказать, намерение пульсировало в голове в такт какой-то жилке на виске, ходило горячим, выстукивающим какой-то шифр потоком, но он как ни старался не мог различить смысл. Соуп глянул на него, лицо казалось безразличным, когда он сказал: — Забей. Глупая была затея. Это было правдой, но Гоуст не почувствовал после этих слов никакого облегчения. Соуп хлопнул его по плечу и вышел. Какое-то время Гоуст так и стоял посреди комнаты, словно боясь, что если он хотя бы шевельнется — то ему придется как-то решать эту нелепую ситуацию. Из кухни раздался шум воды, затем щелчок кнопки на электрочайнике. Гоуст знал, что если он оставит Соупа в покое, не подойдет, не заговорит — то инцидент будет исчерпан. Сержант никогда на него не обижался — в их жизни, полной постоянного риска, это было бы пустой растратой отведенного им времени, но сейчас, стоя и вслушиваясь в гудение чайника, Гоуст ощущал внутри импульс, побуждающий его к действию — как первый выстрел, вспоровший тишину, как приток адреналина, бросающий тело в бой. Чутье редко его подводило — и сейчас оно заставило его сдвинуться с места вместо того, чтобы отсиживаться в укрытии. Соуп ожидаемо нашелся на кухне. Он стоял, привалившись к столу и ждал, пока закипит вода. Поза казалась расслабленной, во рту была карамельная трость — одна из последних, которые он закупил вчера. Неисправимый сладкоежка, он разбрасывал эти конфеты по всей квартире, и Гоуст так и не смог на это никак повлиять, добился лишь того, чтобы сержант начал доносить фантики до урны. Гоуст открыл рот, чтобы начать говорить — не важно что, главное было показать готовность к коммуникации, а там Соуп уже все сделает сам, но сержант его опередил. Достал трость изо рта, ткнул ею в сторону Гоуста и сказал, спешно, словно чтобы побыстрее поставить в этом диалоге точку: — Я и не ждал, что тебе понравится. Но думал, что ты хотя бы… улыбнешься что ли. Гоуст скептически хмыкнул — уже это-то он мог себе позволить, потому что логики в словах Соупа не было. Все рациональное внутри него говорило, что идея с этой омелой была совершенно дурацкой, но в последнее время Гоуст слышал внутри себя и другой голос — какие-то сигналы, которые подавала неизведанная им самим область мозга, отвечающая за чувства. Доверяться ей было все еще сложно, и все же Гоуст послушался, сделал то, что она подсказывала — подошел к Соупу вплотную и положил ему ладони на бедра. Потянулся к конфете, торчащей из его рта, и достал ее. Отложил на стол и тут же провел рукой по волосам Соупа, задев звякнувшие рожки — странная вещь, теперь кажущаяся еще более неуместной. Прикосновение было едва ощутимым, бережным, и он увидел, как глаза сержанта расширились, а лицо посерьезнело, словно он внимательно слушал, понимая его без слов. — Глупая была затея, — повторил Гоуст его же фразу. — Но у тебя все же получилось меня порадовать. Я рад, что ты сделал… это, а не проколол соски. — Ой, да иди ты, — Соуп ухмыльнулся и попытался вывернуться из его объятий, но Гоуст только крепче прижал его к себе. — Если хотел сделать сюрприз, мог бы придумать что-то получше. — Например, как ты — прекрасное нихрена? — начал было Соуп, но тут же умолк, когда Гоуст взял его пальцами за подбородок и отвел его в сторону, касаясь губами линии челюсти, немного колючей от щетины. Соскользнул ими ниже — к шее, где кожа была более гладкой и мягкой, и Соуп тут же откликнулся, скорее неосознанно, чем по собственному желанию, от него все еще фонило напряжением, но тело действовало на рефлексах, совершенно противоречащих тем, которые отвечали за выживание — выгибаясь навстречу, подставляясь, открывая самые уязвимые места. — Вообще изначально я ничего такого не планировал, — зачем-то продолжил Соуп — Гоуст почувствовал легкую вибрацию в его горле, на котором как раз оставлял поцелуй. — Мы немного выпили у Рут в салоне, я разговорился. Упомянул о том, что не придумал тебе никакого подарка… а она сказала — ну тогда стань им сам. Гоуст накрыл его губы своими, заглушая последние слова. Ему не хотелось ни продолжать этот разговор, ни узнавать подробности. Он бесспорно верил в то, что у произошедшего не было никакого подтекста, но мысль о том, что кто-то прикасался к Соупу там неприятно обжигала внутренности, и Гоусту хотелось побыстрее ее смахнуть, пока она не оставила след. Это все было не важно — как и то, что Соуп сделал эту глупость, чтобы его вроде как порадовать. Гоусту было это безразлично, как и очень, очень многие вещи. Неравнодушен ему был только Соуп — и Гоуст не знал, как это объяснить ему словами, но вполне мог показать иным способом. — Я просто хотел внести какое-то, ну… разнообразие, — Соуп все еще говорил, но теперь слова перемежались с шумными вздохами. — Праздники все-таки. Впору было пошутить о том, что разнообразие всех мастей их ждет завтра — в Мали, куда их отправляли на очередную операцию аля «нас здесь не было и не могло быть», явно было что предложить кроме убогих видов и жаркого климата. Но Гоуст прекрасно понимал, что Соуп говорит не о работе — а как раз о том самом «скучно», которым сержант пользовался чисто для прикрытия, но которое почему-то так больно било под дых самого Гоуста. Он провел руками по плечам Соупа, прошелся вниз по спине и запустил ладони под резинку его штанов, спуская их вниз. Обхватил его ягодицы, втиснул в себя, вырвав из его груди резкий выдох. Скользнул к паху, чувствуя подушечками пальцев щетину выбритых волос — рисунок вспыхнул перед глазами, заставив Гоуста усмехнуться. — Будет тебе разнообразие, — пробормотал он, поглаживая член Соупа, который тут же дернулся в ответ. Он скользнул ниже, приподнял яйца, обласкал их пальцами. Соуп оперся на стол сильнее, уже практически на него усевшись, и раздвинул ноги шире. Гоуст сплюнул на ладонь и тут же поцеловал его, не дав ничего ответить. Обхватил его член и начал водить рукой, одновременно толкаясь языком глубже в его рот — до стонов, до ответной дрожи в прижатом к нему горячем теле, до пальцев, вплетающихся в его волосы. Соуп заводился быстро — вспыхивал от малейшей искры, мгновенно становясь огнем. Гоуст чувствовал, как член под его пальцами быстро твердеет, как дыхание Соупа становится все более прерывистым, как он начинает нетерпеливо толкаться бедрами в ответ. На головке уже проступила капелька смазки — Гоуст растер ее пальцами, наслаждаясь этим скольжением по бархатистой коже, горячей, почти обжигающей, и тем, как Соуп реагирует на каждое его прикосновение. Он намеренно не увеличивал темп, медленно скользя ладонью по всей длине, зная, что это сводит с ума. На одном из движений, во время которого Гоуст крепче сжал кулак на головке, Соуп вздрогнул, застонал ему прямо в рот. Под пальцами прошла мелкая пульсация — Гоуст мог бы заставить его кончить очень быстро, но ему хотелось растянуть его удовольствие. Сделать так, чтобы этот раз он запомнил. Порадовать — по-своему, как умел. Гоуст выпустил его член из пальцев, сделал шаг назад, стаскивая Соупа со стола до того, как он успеет опомниться. Поддержал его хваткой рук, чтобы он устоял на подрагивающих от почти случившегося оргазма ногах, и, развернув к себе спиной, нажатием руки на спину заставил нагнуться. Бубенцы на оленьих рогах снова звякнули. — Что ты… — Соуп охнул и умолк, когда Гоуст припечатал его бедрами — коротким, резким толчком, заставившим его лечь на столешницу животом. Гоуст опустился на колени, обхватывая его ягодицы руками и раздвигая их. Длинно и влажно лизнул сжатую дырку. Соуп застонал — так громко и сладко, что сердце в груди Гоуста определенно пропустило удар, сжалось, почти болезненно, и бешено замолотило по ребрам. Он прошелся языком еще раз, теперь по кругу, и Соуп прогнулся в пояснице — Гоуст практически видел и это, и вскинутые, подрагивающие от волнения бедра. Сержант был чертовски гибким, Гоуст ни разу не видел, чтобы это качество пригодилось ему в бою, а воспользоваться этим преимуществом в постели так и не смог, он был любителем стандартных поз. Скучных — как никогда бы не сказал Соуп, но как он, возможно, считал. Гоуст отстранился, погрузил в рот палец и приставил его к дырке, помассировал кольцо туго сжатых мышц, давая Соупу время расслабиться. Нажал и проскользнул внутрь в горячее, тесное нутро — легко и почти беспрепятственно. Сержант нетерпеливо заерзал, насаживаясь на палец, одного ему явно было мало, но Гоуст всегда осторожничал. Добавил второй лишь спустя минуту поглаживаний, и Соуп с жадностью его принял, подался навстречу, его мышцы сомкнулись вокруг пальцев плотной и горячей хваткой, которую Гоусту не терпелось почувствовать своим членом. Он толкнулся пальцами чуть резче, согнул их, чтобы задеть простату — через все тело Соупа прошла дрожь, тут же передавшаяся и Гоусту, осевшая внутри жгучим предвкушением удовольствия — и чужого, и собственного. Он вытащил пальцы, провел ими по ягодицам Соупа, поглаживая их и дразня ожиданием нового захода. Тот тяжело дышал, его ноги подрагивали, губы наверняка были искусаны. Гоуст слегка шлепнул его по заднице, заставив издать какой-то странный звук — недоверчивый, он не делал так никогда прежде, и Соупу явно понравилось. Он много чего не делал, бездействовал или выбирал привычное там, где мог бы уступить куда более искушенному во всяких вольностях Соупу — и, похоже, пришло время что-то менять. Взгляд упал на карамельную трость, лежащую на столе. Рука потянулась прежде, чем оформилась мысль. Конфета все еще хранила на себе слюну Соупа, и Гоуст взял ее в рот, покрывая собственной. Снова приставил пальцы, проникая в Соупа сразу двумя, и так же резко достал их. Прошелся языком по трости, убеждаясь, что идеально гладкая поверхность хорошо покрыта слюной, вынул ее изо рта — и приставил к дырке. Соуп не почувствовал этой перемены. Мышцы, уже разгоряченные ласками, смыкались неохотно и медленно, обхватывая трость, и Гоуст осторожно нажал пальцами, со странным, тянущим чувством внутри глядя на то, как белая поверхность в красную полоску дюйм за дюймом погружается в податливое тело. Она с легкостью вошла до самого изогнутого края и так же легко вышла обратно, Гоуст повторил свое движение, одновременно с этим придвигаясь вплотную и касаясь языком краев дырки, плотно обхватившей трость, вылизывая их со всех сторон — ощущалось необычно, неправильно и, неожиданно, волнующе. — Что это… — выдохнул Соуп, пытаясь вильнуть задницей, но Гоуст удержал его на месте грубой хваткой, боясь, что от резкого движения его маленький эксперимент может обернуться неприятными последствиями. — Жжется. Это слово ударило Гоуста по голове внезапной — и запоздалой догадкой о том, что у конфеты были отчетливые мятные нотки, которым он почему-то не придал значения. Он замер, мысленно проклиная себя за шальную, совсем идиотскую затею, которая враз перекрыла даже омелу Соупа, но сержант вдруг зашевелился, застонал, подаваясь назад и снова насаживаясь. — Это то, что я думаю? — прошептал он, и Гоусту в лицо будто кипятком плеснули — ни одна сила на свете сейчас не заставила бы его выдавить хоть слово, но, к счастью, Соуп не стал дожидаться ответа. Застонал — снова, пошло и призывно, словно подстегивая, и Гоуст осторожно скользнул тростью глубже, погружая ее почти до упора и таким же плавным движением доставая обратно. Конфета была толщиной в добрых два пальца — иначе он ни за что бы на такое не решился, а Соупу было как будто бы все равно, он принимал в себя дюйм за дюймом с такой готовностью, с какой прежде насаживался только на член. И это зрелище распаляло внутри Гоуста что-то — опасное и неизведанное, похожее на потерю контроля, на огонь, не греющий, а сжигающий дотла. Ему неожиданно нравилось — то, как мышцы Соупа скользили по чертовой трости, не оказывая никакого сопротивления, словно он давно был готов ко всему, что Гоуст мог бы с ним сделать — и чего никогда бы делать не стал. И все-таки он решил не испытывать удачу. Достал трость, отбросил ее на пол — и снова приник ртом к еще не закрывшейся дырке. С какой-то неожиданной для себя жадностью толкнулся внутрь, слизывая карамельную сладость, и зажмурился, позволив сдавленному «блядь», донесшемуся сверху, гулять по телу искрящейся шаровой молнией. Он ласкал Соупа, трахал его языком, а шарахало его самого — разрядами, чистым током, проходящим через позвоночник прямо в яйца, остающимися на кончиках пальцев, взрывающимися под веками. Во рту пряным вкусом горела мята, в легких жгло от внезапной нехватки воздуха, в паху было мучительно больно от грозящего выплеснуться напряжения. — Погоди, — взмолился Соуп, дернувшись и явно пытаясь вырваться. — Блядь, Гоуст, я сейчас кончу, я сей…час… Он захлебнулся каким-то всхлипом. Гоуст сжал его бедра — до синяков, яростно толкнулся в него, обвел языком дырку и снова запустил его внутрь, а там уже все дрожало и сокращалось, сходясь в ритме с мерцанием под его собственными веками. Он продолжал свои движения до тех пор, пока у Соупа не подкосились ноги. Придержал его своими руками, отстраняясь, хрипя и переживая вместе с ним сокрушительный оргазм, который выбил из легких последний воздух. Не отпускал его до тех пор, пока не убедился, что он пришел в себя достаточно для того, чтобы устоять на ногах, и только затем поднялся с колен. Покачнулся, опираясь на столешницу и едва не навалившись на Соупа. — Вот это сюрприз, — выдохнул тот, чуть поворачивая голову — достаточно для того, чтобы Гоуст увидел его потерянный взгляд и гуляющую по губам улыбку. — Лучший, сука, подарок на Рождество. — Выходит, ты получил его раньше положенного, — сказал Гоуст, проводя рукой по его спине, вниз, до самых ягодиц, тут же с готовностью вжавшихся в его пах — Соупу все еще было мало, как и ему самому. — Только не говори, что в этом и был твой план. — На этот раз я действовал без него. — Это самое удивительное, что я когда-либо от тебя слышал, — серьезно сказал Соуп, потершись о него. Гоуст только хмыкнул. Спустил с бедер спортивки, которые носил дома, и тут же прижался снова, приставив член к его дырке. Вошел одним плавным движением, замер, давая Соупу время, чтобы привыкнуть, но тот лишь нагнулся ниже, опираясь на локти, и подался навстречу. Насадился до упора, по самые яйца, прогнулся в спине — так красиво, что Гоуст не удержался и провел по его пояснице пальцами. Вернул их на бедра, крепко их сжимая, и снова вошел в него, теперь уже резче, до шлепка и сорвавшегося с губ стона. Звякнули колокольчики на дурацких рожках, но звук почему-то не раздражал — даже когда от постоянных толчков из прерывистого стал цельным, почти непрекращающимся. Соуп перед ним был натянутой до предела струной — весь напрягшийся, звучащий, как сладкая трель из стонов и судорожных вздохов. Активно работая бедрами, Гоуст обхватил его поперек груди, сомкнул пальцы на горле — достаточно сильно, чтобы почувствовать под ними бешеную пульсацию сердца, и вжался ртом в его мокрый от пота затылок. Хлебнул одуряющий аромат его кожи, ощутил на губах ее соленый привкус. — Да, блядь! — выкрикнул Соуп на одном из особенно сильных толчков. — Да, еще… сильнее! Да, вот так… сука… Каждое его слово оглушительно взрывалось внутри, разрасталось вместе с подступающим оргазмом, звенело в поджавшихся от удовольствия яйцах. Гоуст и сам был на пределе, низ живота сводило судорогой — и он рыкнул, нажал Соупу на лопатки, грубо укладывая его животом на столешницу, припечатывая сверху весом своего тела, вбиваясь в него в каком-то сорванном, совершенно уже безумном ритме. Кончил вслед за ним, впиваясь зубами в его холку и постепенно замедляясь, растягивая полыхающее в теле удовольствие. Когда все внутри стихло, Гоуст оперся на руки, с трудом отрываясь от жаркого, будто вплавившегося в его собственное, тела, и поцеловал Соупа в висок. Сержант дрожал, жмурил глаза и выглядел совершенно потерянным. Слабо шевельнулся, уперся ладонями в столешницу, пытаясь встать, и Гоуст помог ему — движением, замаскированным под объятие. Соуп распластался у него на груди, горячий и размякший, каким бывал только в такие моменты — когда жесткое, привыкшее держать любой удар тело расслаблялось каждой мышцей и сдавало все свои оборонительные позиции. Неуместная потеря контроля где угодно за пределами этих стен — но такая трогательная и понятная здесь, в их маленькой квартире, в которой они порой не бывали месяцами. С Джоном МакТавишем, собранным и надежным, хотелось вместе сражаться. А Джонни, покрасневшего и растрепанного — хотелось прижать крепче и закрыть собой, стать ему опорой. Никто больше не знал Соупа в моменты его слабости. И никто не знал, насколько сам Гоуст был слаб перед ним. Веки дрогнули и синие глаза приоткрылись. Соуп напрягся в его объятиях, словно засмущавшись, и сипло сказал: — Боже, и даже не на кровати. Я знал, что со временем таки сделаю из тебя человека. Гоуст усмехнулся и погладил его по щеке — жест нежности, куда более редкий, чем грубость и страсть, понятные им обоим, простые для объяснения. Соуп шутил, но едва ли догадывался, насколько его слова были близки к истине. Он действительно сделал из него человека. Вернул из мертвых, заставил его чувствовать и чего-то желать. Жить, а не просто пытаться не сдохнуть. И эта была причина, по которой Гоуст готов был идти на уступки и пытаться под него подстроиться — даже если для этого приходилось переступать через свои многочисленные границы. — Я все еще хочу чай, — пробормотал Соуп, явно не понявший его молчания и внимательного взгляда. — Иди в постель, — сказал Гоуст, выпуская его из своих объятий. — Я принесу. Соуп сжал напоследок его ягодицу и нетвердым шагом вышел из кухни. Гоуст проводил его взглядом и снова включил чайник. Открыл дверцу шкафа, достал чашку — и тут же добавил к ней вторую, решив, что тоже совсем не прочь выпить чай. Взял с полки упаковку ройбуша с ванилью, который появился в его доме вместе с Соупом. В этом отпуске Гоуст впервые пил этот чай с ним за компанию, ворчливо оправдываясь тем, что его стандартный черный кончился. На самом деле остатки «Ерл Грейя» были задвинуты за ряд дополнительных чашек на второй полке, судьбой которых изначально было никогда не понадобиться — потому что Гоуст не планировал приводить сюда гостей. А теперь квартира вдруг стала домом, слишком большая для одного кровать не была пуста, а рядом с чашкой Гоуста — одиночкой, такой же, как и он сам, соседствовала другая, точно такая же — Соупа. И если для того, чтобы увидеть его удивленную улыбку и заинтересованный взгляд, тут же прячущийся под опущенными ресницами, требовалось выпить чашку ройбуша — Гоуст был готов.