Не туши свечи

Эти образы сводят с ума. Стоит закрыть глаза, как перед взором предстает один человек. Ничего такого в этом бы не было, если бы не так стыдно. Хочется лишь в клубочек на кровати сжаться, чтобы весь тот жар, стремящийся вырваться из всего тела, было легче сдержать. Александр в своих снах видит Михаила исключительно голым. Щеки заливает красным, когда разум продолжает рисовать только один образ. Его мозг придумывает максимально греховные и искушающие картинки, заставляя ладонью давить на собственный пах в попытках хоть немного сбавить напряжение. Сны стали ловушкой. Александр, ложась спать, чувствует себя наивной мышкой, которая с радостью запрыгивает в мышеловку, так любезно предоставляющую ему сыр. Романова не нужно заставлять, чтобы он полез в эти оковы, одновременно боясь и наслаждаясь. Образ Михаила стал запретным плодом, который Александр продолжает вкушать, не в силах остановиться. Просыпаться не хочется, лишь бы остаться еще ненадолго в мире, где у Романова есть возможность лицезреть самую, он не побоится этого слова, красивую картину, которую когда-либо видел. Ничто не может сравниться с Михаилом Юрьевичем — ни прекрасная архитектура Европейских городов, ни побережья Балтики, ни границы на Востоке. Возможно, лишь сама Белокаменная может посоперничать со своим воплощением, однако Александр прекрасно знает, что, а точнее кто, выиграет в его личном рейтинге. Михаил завладел головой Александра окончательно после их второй совместно проведенной ночи. Романов и так мучился от каждого своего влажного сна, связанного с Михаилом Юрьевичем, но та ночь изменила в нем что-то окончательно. Александр с тяжестью внизу живота снова и снова вспоминает, как его руки скользили вниз по телу Московского, проводя по крепкой груди, подтянутому животу, пальцы едва ощутимо добрались до бедер, останавливаясь, будто чего-то испугались. Александр может поклясться, что слышал тихую усмешку Михаила, но это не сделало его смелее. Он остановил себя, остановил движение своих рук и теперь ненавидит каждую частичку себя, которая заставила его это сделать. Во снах приходится полагаться на воображение, по ощущениям воспроизводя тело Михаила: его сильные руки и плечи, мышцы груди и спины, легкий изгиб талии и все то, что не позволяет Романову спокойно уснуть этой ночью. Он хочет себя остановить, хочет, чтобы его разум пришел в адекватность, не мучая своего обладателя искушающими образами. Александр называет это мукой, но тихий стон наслаждения срывается с его губ, когда рука все-таки прикасается к собственному налитому кровью члену. Романов в подушку лицом утыкается, закусывая губу почти до крови, лишь бы не потеряться в ощущениях, забыв о стыде. Темная спальня скрывает весь тот грех, до которого довел себя Александр, утопая в забвении. Мысли о Михаиле распространяют жар по всему телу. Стыдно, грязно, пошло — Александр жмурится, прекрасно осознавая, насколько стыдно ему будет взглянуть в глаза Михаила при завтрашней встрече на балу. Бал, посвященный Рождеству, а Романов будет думать лишь о том, как прошлой ночью трогал себя, представляя образ своего голого учителя. Михаил всегда нежен и аккуратен. Он начинает с пальцев, пока Романов может лишь разглядывать его силуэт в ночи, стараясь расслабиться и принять все. Московский бережен — его движения медленные, чтобы не навредить. Никогда еще при растяжке не было ничего, кроме странных ощущений, которые вскоре сменялись наслаждением. Он умеет находить нужную точку, словно за несколько совместных ночей запомнил, как правильно войти и надавить, чтобы Романов рассудок терял. Александр жмурится, не веря, что делает это. Облизывает пальцы, заводя вторую руку назад. Это не должно быть больно, если действовать, как Михаил. Нужно лишь вспомнить, а у Александра с этим проблем не возникнет. Он помнит каждую секунду, каждое прикосновение и эмоцию. Начинает с одного пальца, ощущая, как кровь к щекам приливает. Легче представлять, что это рука Московского, чтобы совсем не умереть от смущения. Палец проникает с трудом, но Романов начинает медленные движения, параллельно проводя по члену второй рукой. Большим пальцем надавливает на уретру, заглушая дискомфорт удовольствием. Хочется думать, что над ним сейчас нависает Московский. Что это его руки, что скоро он заменит пальцы своим членом, заставляя выкрикивать его имя на всю спальню. Романов жмурится сильнее, сохраняя этот образ перед собой. Второй палец входит с болью, отчего легкое шипение срывается с его губ. Никогда с Москвой это не было так больно, но что-то не дает остановиться. Александр двигается рукой медленно, наконец привыкая и решая, что ему нужен третий. Михаил толще в своем размере, он всегда дает время после растяжки, чтобы привыкнуть к распирающему изнутри ощущению. Третий не менее болезненный, но это проходит быстро. Александр проникает пальцами так глубоко, как позволяет длина, слегка надавливая так, как это всегда делал Московский. Находит. Точка, из-за которой его резко выгибает на кровати. Совершает еще одну фрикцию, имитируя движения Михаила, словно это он внутри, а не пальцы. Хочется, чтобы так и было, чтобы член с каждым движением бедрами задевал нужную точку, заставляя кричать от удовольствия. Но Романов может лишь в подушку уткнуться. Стыд завладевает им с ног до головы, нисколько не делая ситуацию лучше. Александр может лишь ощутить, как со стыдом приближается разрядка. Это никогда не сравнится с Московским. Каждое его движение, каждая фрикция и прикосновение приносят в тысячу раз больше ощущений. Романову достаточно горячих ладоней на собственной талии, чтобы впасть в краску. Ладоней, которые одновременно нежно и сильно сжимают талию, чтобы Романов, извиваясь на постели, так же идеально принимал член сантиметр за сантиметром, позволяя аккуратно и ласково вдалбливать себя в матрас. После таких ночей подушки разбросаны по покоям, простыни смяты, будучи пропитанными телесными жидкостями, а в теле остается только приятная усталость, смешанная с наслаждением. И каждая такая ночь происходит в темноте. Это была прихоть Романова — слишком смущающее и неловко оказаться совсем нагим перед возлюбленным. Позволить увидеть свое тело, завладеть им, раскрепощая и заставляя открыться. Для Александра это было слишком много для первого раза. И для второго. Все последующие не были исключением, но стали причиной для желания что-то поменять. Романов все также не горит желанием оказаться в настолько откровенном положении, позволяя оглядывать себя с ног до головы. Но он хочет видеть Михаила. Он сам хочет рассмотреть его полностью, насладиться красотой его тела, чтобы больше не восстанавливать этот образ по прикосновениям. Хочет видеть лицо Московского, когда тот приближается к финалу. Хочет смотреть на растрепавшиеся волосы, на пряди, прилипшие к мокрому от пота лбу, на красные от жара щеки, вздымающуюся от сбитого дыхания грудь. Хочет видеть нахмуренные брови и прикрытые глаза, когда ощущений становится слишком много. Хочет видеть раскрепощенного Михаила, осознавая, что должен будет сам раскрепоститься. Тихий стон нарушает ночную тишину его спальни. Александр сосредотачивается на образе Михаила перед собой, в последний раз плотно проводя рукой вверх по члену и входя пальцами по основание. Разум не сопротивляется желанию, тело напрягается, когда возбуждение сковывает каждую его частичку. Романов накрывает головку, проводя большим пальцем по уретре, в последний раз рисуя перед глазами нужную картинку. Оргазм оказывается слишком бурным. Он накрывает волной, заставляя задохнуться, уткнувшись в подушку. Спина выгибается, из груди вырывается что-то похожее на писк в попытках заглушить собственный позор. Этот оргазм никогда не сравнится с тем, до чего Александра каждый раз доводит Московский, но он оказался сильнее, чем ожидал Романов, в первый раз прикасаясь к себе. Все, что связано с Михаилом, заставляет оказаться в слишком уязвимом, но таком приятном положении. Когда хочется сдаться, повиноваться и отдаться с концами, позволяя Михаилу все. Стыдно. Стыдно. Стыдно.

***

Нервно. Кажется, все вокруг ощущают, насколько напряжен один из Романовых. Нечто внутреннее заставляет его сохранять хмурый вид в преддверии праздника. Руки сложены за идеально прямой спиной, плечи расправлены, а в тоне голоса так и сквозит холод. Наблюдать за тем, чтобы подготовка к празднику прошла идеально, выматывающее. Романов хочет, чтобы все прошло идеально. Романов хочет этого, потому что сегодня приезжает важный человек. Важность этого человека зашкаливает после этой ночи. Нет уверенности в том, как нужно вести себя перед Михаилом, когда буквально около 12 часов назад ублажал себя, представляя его образ. Александр вздыхает тяжело и громко, заставляя поблизости стоящую прислугу с испугом оглянуться. Он ловит на себе этот взгляд, осознавая, насколько взволнованно и нелепо он себя ведет. — Ровнее вешайте, — Романов вкладывает в голос всю свою строгость, которая у него осталась. И уходит, не желая попадаться на глаза кому-либо. Зал почти готов к балу. Гостей будет слишком много, много взглядов и голосов. Александр впервые не желает общаться — все эти светские беседы приносят удовольствие лишь по настроению. В данный момент настроение есть только на встречу с одним гостем, до приезда которого остались считанные часы. Каждый час мучительнее предыдущего, ладони потеют, внутри поднимается легкое волнение, которое не позволяет сидеть на месте ни секунды. Помещение медленно наполняется светом огней. Теплое освещение от свечей всегда успокаивало Романова, приводя в легкий восторг. Ощущение праздника и торжества всегда наполняло его восторгом, сколько бы лет Александру ни было. Что-то, что сохранилось с ним с самого детства, оставляя в нем нечто ребяческое и искреннее. Взглядом обводит каждое украшение, слегка теряясь. Много, празднично, почти волшебно, словно в сказке. Начинают разливать алкоголь, и Романов не уверен, насколько ему необходим бокальчик игристого на данный момент. Возможно, необходим. Возможно, очень сильно. Он сам не помнит, как бокал оказался в его руках, но Александр однозначно не сопротивлялся внутреннему порыву, забирая у прислуги немного алкоголя. — Уже пьете, Александр Петрович? — Знакомый голос заставляет отвлечься. — Немного, для уверенности, — поправляет он императора, слегка улыбаясь. — В последнее время, вы, Александр, весьма напряжены, — замечает он, заставляя серьезно на себя взглянуть. — Думаете, Николай Павлович? — возможно, этот комментарий в свою сторону слышать не хотелось. Значит, и Михаил заметит всю нервозность Романова, расспросит, а Александр будет не в силах долго сопротивляться. Дыхание спирает от волнения, попытка заглушить его алкоголем не помогает. — Да, вот снова, — указывает император, а Романов слушать не хочет. — Все готово к торжеству? — тему уводит, замечая на себе взгляд взволнованный. — Да, скоро гости начнут приезжать, — Николай соглашается на шампанское, когда диалог перестает быть теплым. Александр будто отстраняется, что-то скрывая, от чего пытается отвлечь и себя, и императора. — Москва, должно быть, снова прибудет одним из последних. Разговоры о Михаиле Юрьевиче всегда сглаживали характер Александра. Насколько известно, с самого детства Романов наполнялся несдерживаемой радостью и восторгом, стоило Белокаменной явиться в Петербург. Николай с улыбкой направляет взгляд на Александра, но резкий и режущий, словно лезвие, взгляд, заставляет растерять любую уверенность. — Должно быть, — сухой ответ, будто Романов избегает разговора о Михаиле. Будто именно это и является причиной его напряженности. — Дороги замело, в этот раз зима особенно холодная. — Да, путь из Москвы в Петербург достаточно долгий, — Николай наблюдает за сосредоточенным лицом Романова, замечая любые изменения в нем. — Из-за снега добраться намного тяжелее. — Нужно будет этим заняться, — Александр будто кивает сам себе, ставя на предстоящий год новую задачу, — негоже Москве добираться до столицы через пургу и сугробы. — Согласен, — прислуга оповещает о первых гостях, заставляя Романовых одновременно двинуться к своим местам. — Займемся этим позже, а пока что гости.

***

Откровенная скука одолевает Романова. Зал полон гостей, музыка прекрасна, еда подана, но чего-то не хватает. Кого-то, если точнее. Романов взглядом в очередной раз окидывает помещение, но ничто не может заставить его улыбнуться. Ни новогодние украшения, ни тысяча, как на первый взгляд кажется, свечей, ни золото с серебром, ни роскошные платья на девушках — все меркнет, когда не достает одного человека. «Москва, должно быть, снова прибудет одним из последних», — из года в год это становится правдой, которая особенно сильно огорчает Романова. Москву хочется видеть сильно заранее, чтобы время наедине провести, а не купаться во взглядах гостей, сохраняя лицо и ведя себя отстраненно. Отстраненностью это, конечно, сложно назвать. Больше похоже на флирт, который понимают только Александр и Михаил. Который Александра смущаться заставляет, а алые щеки приходится оправдывать выпитым шампанским. В конце концов окончание бала становится самой приятной частью из года в год. — Расслабьтесь и насладитесь балом, — слышится заботливая просьба справа. Николай с довольной улыбкой окидывает взглядом зал, — Сегодня все-таки праздник. — Я расслаблен, — не унимается Романов. — Приедет ваш Михаил Юрьевич, — успокаивает император, — времени еще много, даже если он уже опоздал. Звучит правдиво. Бал не закончится с минуты на минуту, гости не разбегутся, а алкоголь не закончится. У Михаила много времени, чтобы не расстроить Александра. — Москва ведь особенный гость для вас, — это даже не вопрос. Николай говорит с четким знанием дела. — Конечно, он все-таки мой учитель, — быстро находится с оправданием Романов, — а для страны слишком важный город. — Точно, — кивает император, заставляя Александра допить залпом свой бокал. Романов, должно быть, действительно слишком напряжен, раз уже Николай начинает говорить с ним так двусмысленно. Александр вздыхает, упуская из вида, как к Николаю подошел молодой человек, прошептав что-то на ухо. Хочется лишь глаза прикрыть и почувствовать расслабление, которое не приходит с самого утра. Возможно, во всем виновата прошедшая ночь, которая теперь всегда будет заставлять Романова чувствовать себя слишком смущенно и загнанно наедине с Михаилом, но это не делает встречу с ним менее долгожданной. — Александр Петрович, — к его плечу прикасаются, возвращая в реальность, — он прибыл. И сразу становится понятно, кто этот «он». О ком еще может идти речь, если Николай сообщает об этом Романову до того, как объявят гостя на весь зал. — Ох, вы слишком взволнованны. Александр не осознает, о чем говорит император, ровно секунду, прежде чем он понимает, что пролил немного алкоголя на пол, резко развернувшись к Николаю. Он не в ответе за свое тело, когда дело касается Москвы, он не контролирует свои резкие движения, побуждаемые восторгом и трепетом. Слишком долгожданная встреча, слишком нервная. Александр сам виноват в последнем: он сам загнался из-за собственного возбуждения и невозможности сдержаться перед воображаемым образом Михаила. Глаза его расширились, плечи напряглись, а все внимание сосредоточилось на Николае. — Вы не ослышались, — кивает он. Романов успокаивает внутренний шторм, принимая прежнее положение — какое подобает члену имперской семьи. Просит налить ему еще — для смелости, которой, как оказалось, в нем слишком мало. Когда объявляют о прибытии некого «Князя Московского», гости затихают лишь на секунду. Михаил ловит на себе недолгие взгляды, почти не обращая на них внимание, прекрасно зная, кто сейчас смотрит на него в упор. Московский голову приподнимает, находя нужного человека. Дыхание замирает, шампанское почти снова проливается на пол из бокала, когда Александр сталкивается с голубыми глазами. Так близко — всего несколько ступенек, но так далеко. Михаил останавливается с кем-то поприветствоваться, затягиваясь в разговор, что заставляет Романова ногой трясти от нетерпения. Грубым взглядом смеряет нарушителя их встречи, отдавая бокал прислуге и поднимаясь. Он знает, что это замечают все. Он знает, что это странно. Весь бал он просидел, лишь приветствуя гостей улыбкой и короткими разговорами в самом начале. Остаток вечера он провел с императором, но в данную секунду что-то изменилось. Девушки провожают его взглядом, с интересом наблюдая, куда он направился. Нашел кого-то для танца? Пригласит? Романов с самой вежливой улыбкой встревает в разговор двух мужчин. Князь Московский и какой-то еще князь — Александр, честно, не помнит. Не его фаворит однозначно. Михаил брови приподнимает очень многозначительно, но Романов осознает, что выпил сегодня достаточно, чтобы не понять ни один намек. Он понял, что пьян, еще в тот момент, когда достаточно резко поднялся со своего места. Уверенная походка почти превратилась в шатающуюся, но Александр собрал последние силы в кулак, не желая опозориться не только перед всем залом, но и перед Михаилом. — Александр Петрович удостоил нас личным разговором? — Михаил улыбается, принимая бокал шампанского. — Встречаю последнего гостя, — Александр на улыбку отвечает легким поднятием собственного бокала, после чего отпивает совсем немного. — Прямо таки последнего? — Московский, видимо, действительно удивлен. — Представляете, вы бьете все свои рекорды по опозданиям, — кивает ему Романов. — И как же мне загладить свою вину? — улыбка Михаила даже для пьяного Александра становится очевидной. Романов смотрит на него, не моргая, краем глаза замечая, как их покидает бывший собеседник Московского. — Загладить? Ох, пусть он ее загладит, как следует. — Загладить. Этот диалог становится крайне глупым и неловким. Александр не уверен, что он должен сейчас делать. Возможно, замереть было не лучшим вариантом, но он не в состоянии реагировать нормально, когда дело касается Михаила. — Не хотите станцевать? — неожиданно спрашивает Московский. Александра это из ступора не выводит ни на секунду. Кажется, это усугубляет ситуацию, в которой он оказался. Его сейчас приглашают на танец? Другой мужчина? Романов никогда не против, но не при людях. Не там, где на них будут смотреть с непониманием. — Хочу, — что-то заставляет его согласиться. Михаил не будет действовать опрометчиво, не введет Романов в затруднительное положение, поэтому Романов кивает. — И что же вы тогда еще никого не пригласили? — Александр брови вскидывает. — Взгляните сколько девушек ждут приглашения. Иногда Романов забывает, насколько Михаил любит все обламывать. Любит давать надежду, а затем вести себя как наглец. Александра будто в холодную воду окунули, снимая все напряжение, которое его сковывало из-за трепета и волнения. — Вы как всегда шутите, — улыбается Романов уже расслабленно. — Знаете, никто даже не зацепил мое внимание в этом зале, — Александр оглядывается на них, но никто не сравнится с Московским в его глазах. — Совсем никто? Ни единого гостя в этом зале? — Михаил словно взглядом ищет кого-то, зная, что не найдет того, кто мог бы приглянуться Романову. Не найдет, потому что этим кем-то является сам Михаил. — Совсем никто, — Александр в упор на Московского смотрит, не удостаивая никого, кроме Михаила, своим взглядом. Внимательным, влюбленным и теплым взглядом, который не увидит более никто. — Я думал, у вас есть фавориты, — с наигранным замешательством говорит он. — Хотите на комплимент нарваться? — Романов играться устал, будучи слишком утомленным этим днем. — Хочу. Тишина настигает их. Кажется, музыка затихает, разговоры гостей становятся совсем тихими. Только они. Александр оторваться от прожигающего его насквозь взгляда не может. Он знает, как легко Михаил может его прочесть, особенно сейчас, когда алкоголь в крови позволяет полностью открываться, когда разлука была слишком долгой, а одних писем было недостаточно. Миша приподнимает бокал, ожидая, когда Романов его действия повторит. — За хороший вечер, — они чокаются, и Александр мог бы назвать этот вечер действительно хорошим, если у него будет приятное продолжение.

***

Александр действительно устал. Он чувствовал, как все его тело сковывает усталость до тех пор, пока его не затолкали в собственные покои под натиском поцелуев. Глубокие, влажные, заставляющие голову кружится, а колени подкашиваться. Романов не сопротивлялся этому натиску, за Михаила цепляясь. Хотелось скорее сорвать с него одежды, ощутить так близко и горячо, чтобы наконец стало хорошо настолько, что потом поясница болит и шея в засосах. Михаил его к стене прижимает, не доводя до постели. Слишком велико желание, отчего несколько шагов до перин становятся километрами. Хочется взять прямо здесь и сейчас, удовлетворить свое желание, доставив удовольствие Романову, чтобы тот снова срывался на стоны, утопая в наслаждении от каждого действия Московского. Михаил нежен в каждом своем движении, аккуратен в касаниях и внимателен к эмоциям, но во всем этом читается все его жгучее желание обладать и брать свое. Романов дышит шумно, воздуха почти не хватает, когда его рот буквально трахают языком, заставляя таять от такого напора. Дрожащими руками за плечи Михаила цепляется, скользит пальцами выше, зарываясь в мягкие светлые волосы. Хочется прижать ближе, хотя ближе уже некуда. Лишь бы он не отстранялся, лишь бы не сбавлял настойчивость. Александр пытается расстегнуть верхние одежды Московского, справляясь с этим слишком долго и неаккуратно, но у них полно времени. Вся ночь, чтобы насладиться друг другом сполна, удовлетворяя желание, накопленное за столько месяцев. Михаил сбрасывает с плеч одежду, не беспокоясь о ее сохранности, когда она оказывается на полу. Александр легко выдергивает из-под пояса штанов его рубашку, проникая руками под нее. Романов замирает, что не может не почувствовать Михаил. Перед глазами всплывают все те образы, которые представлял Александр прошлой ночью. И вот Московский перед ним. Настоящий, а не воображаемая фигура, чьи руки хочется представлять вместо собственных, прикасаясь к самому себе. — Все в порядке? — Михаил в недоумении оглядывает слегка напуганного Романова. Бровь выгибает, не понимая, что могло пойти не так. — Это слишком? — единственное, что может предположить он, но получает отрицательный кивок. — Все хорошо, — Александр не может сказать напрямую. Он никогда не скажет — слишком стыдно и неловко, да и незачем Михаилу знать, что один его вид кажется Романову настолько возбуждающим. Настолько, что засыпать приходится на час позже, пачкая постельное белье и ладонь в собственной сперме. — Точно? Михаил слишком заботлив. Его забота настолько же настойчивая, как и поцелуй, который был прерван несколько секунд назад. — Точно. Романов сам притягивает Михаила к себе за ворот рубахи. Возобновляет поцелуй, вновь приоткрывая губы, чтобы Московский хозяйствовал в его рту. Руки на талии ощущаются слишком горячо — словно огонь, который не обжигает, а разливает тепло по всему телу. — Вы меня напугали, — произносит Михаил, отрываясь от губ Романова. Слегка вперед наклоняется, целуя в линию под челюстью, в шею, ощущая, как сильно бьется пульс у Александра. Кровь кипит, когда губы скользят ниже, оставляя легкое покраснение у ворота рубахи. Языком прикасается к коже, ведет влажную дорожку обратно вверх, чтобы губами обхватить мочку уха и услышать первый шумный вздох. Слишком хорошо. Романов голову слегка наклоняет, любезно подставляясь под губы Михаила. — Я не хотел пугать, — Александр млеет, помогая расстегнуть свою рубашку. Та пауза заставила сбавить обороты, сменив страсть и похоть на ласку и нежность. Хочется впитать каждый момент, растягивая время, когда они могут насладиться друг другом. Михаил знает, что делает, знает, что играется с Романовым, но ему это позволительно. — Что же вы тогда хотели? — шепчет он, опаляя горячим дыханием ушную раковину. Романова в дрожь бросает — Московский чувствует это собственным телом. — Вы были напряжены весь вечер. — Хватит, — слышать об этом более нет сил. — Если я был так напряжен, то снимите с меня это напряжение, — смотрит прямо в глаза, словно вызов бросает. Михаил не может его не принять. Московский в его губы вновь впивается, отрывая Александра от стены. Ведет к кровати, попутно оголяя его торс, чтобы наконец иметь возможность касаться без препятствий — кожа к коже, ощущая, насколько горячо чужое тело. Московский его на кровать опрокидывает, нависая сверху. Коленом раздвигает чужие ноги, устраиваясь между ними. Ладони скользят по раздвинутым бедрам, наслаждаясь видом красного от смущения Романова в свете огня от свечей. У него грудь от сбившегося дыхания вздымается, пряди волос из укладки выбились, делая образ Александра уже не настолько собранным и строгим. — Я обещал загладить вину, — вспоминает Михаил. Романов секунду смотрит с непониманием, прежде чем он кивает. Точно. Обещал. — И как вы планируете это сделать? — Александр даже предположить не может, чего ожидать от Московского. Тот наклоняется ближе, нависая над Романовым совсем близко — так, что их губы почти соприкасаются. — Есть какие-нибудь пожелания? Пожелания? Александр долго лицо Михаила рассматривает, утопая в его голубых глазах. Слабый огонь красиво подсвечивает его кожу. Обстановка кажется слишком интимной и откровенной, когда Московский так близко. Его можно пощупать, расцеловать, рассмотреть. Последнее, кажется, самое главное. Романов более не может со стыдом вспоминать прошлую ночь, когда у него снова стоит от одних только поцелуев Михаила. Тот сводит с ума незначительными действиями, заставляя желать больше и больше, будучи не в силах насытится. Александр резко осознает, что у него действительно есть возможность попросить о том, что так давно снится ему во снах. Михаил видит это в его глазах, видит, что Романов чего-то хочет, но стесняется. Снова. — Есть идеи? — конечно, есть, Московский знает это. — Да. — И что же? — смотрит внимательно, смущая только сильнее. — Не туши свечи. Михаил замирает лишь на секунду, но Романов сразу же замечает изменение во взгляде. Словно Московский ждал этого слишком долго, и вот после слишком долгого воздержания он получил желаемое. Губы облизывает, слюну сглатывает, и Романов понимает, что попал в точку. Михаил ждал этого не меньше — не меньше желал своими глазами увидеть каждый изгиб, каждую эмоцию на лице Александра, не вглядываясь сквозь темноту ночи. — Как скажешь. Этот переход на «ты» делает обстановку еще интимнее. Александр заливается краской, ощущая на себе слишком пытливый взгляд. Это он хотел смущать Московского, рассматривая его с ног до головы, но получается, как всегда, наоборот. Романов просто хочет, чтобы тот к делу приступил, отложив любование. Сам бы разделся для начала, чтобы они в одинаковом положении оказались. — Разденься, — Романов решает действовать первым, приподнимаясь чтобы дернуть за края рубашки Михаила. Расстегивает ее медленно, пока Московский лишь наблюдает за ним. — Не поможете даже? — возмущается он, когда это становится слишком долго. Собственные пальцы не слушаются, а тишина становится давящей. — Почему бы вам самому меня не раздеть? — Михаил улыбается, и Романов не может не залипнуть на это. Слишком хитро и игриво, но Александр готов клюнуть на это. — Может, мне и сверху быть? — Может. Что тебе мешает? Снова на «ты», сбивая Романова с толку. — Есть какая-то проблема в том, чтобы оседлать меня? Блять. Романов замирает, останавливаясь на последней пуговице. Это становится слишком. Жарко, горячо, стыдно, но так заманчиво. Александр встречает взглядом с Московским, их лица оказываются слишком близко, когда Романов вовлекает его в поцелуй. Вовлекает, чтобы внимание отвлечь, толкая в грудь и меняя позицию. Оказаться сверху слишком странно, но не менее хорошо. Он последнюю пуговицу рубашки расстегивает, наконец открывая взор на голый торс Михаила. Руками проводит вниз от груди до талии, поцелуй углубляя. Московский руки ему на бедра кладет, пальцы сжимая на заднице. Романов в верхней позиции может позволить себе то, что он так желал сделать ранее. Разрывает поцелуй, чтобы губами к шее прижаться. Засос за засосом — словно месть за все прошлые метки, оставленные Михаилом. Александр будто с цепи срывается. Ведет языком по груди, останавливается на соске, пока сверху слышится тяжелое дыхание. Слышать, как Московский мычит от удовольствия, слишком приятно. Звук отзывается пульсацией в члене, который давно требует прикосновений. Романов игнорирует свое желание, кладя ладонь на пах Московского. Чужой стояк кажется чем-то большим и слишком внушительным. Это не свои пальцы, которых казалось слишком мало прошлой ночью. Никогда они не заменят горячий член, распирающий изнутри так, что одновременно хочется избежать этих ощущений и отдаться им с головой. Александр верхние пуговицы своей рубашки расстегивает, снимая ее через голову — терпения уже нет, в комнате становится слишком жарко. Романов замечает на себе пристальный взгляд, ощущая, как его этим взглядом уже и раздеть, и трахнуть успели. У Михаила желания не меньше, Романов может его ощутить, приспуская его штаны и обхватывая налитый кровью член. Задерживает на нем взгляд, ведет рукой вверх до головки, накрывая ее рукой. Сверху стон заставляет оторваться от разглядывания. Московский с алыми щеками откидывает голову назад, глаза прикрывая. Сдерживает себя, борясь с желанием повалить Романова на кровать и взять его грубо и быстро. Александр был бы не против. Александр эту картину представляет перед сном, позволяя Михаилу в своих фантазиях трахать себя так, как тому вздумается. — Растяжка, — вдруг вспоминает Московский, когда Романов отстраняется, чтобы раздеться. Александр молчит. Снимает брюки, не зная, как сказать, что в растяжке нет смысла. Александр сделал все прошлой ночью, а сейчас хочется одного — член. В себе. — Можно и без нее, — он седлает бедра Московского, кладя свои ладони ему на грудь. Михаил выглядит слишком взволнованным и хмурым, когда перехватывает его руку, приподнимаясь. — Нельзя, — настойчиво, как и всегда. Романов глаза закатывает, впервые не радуясь этой настойчивости. Сейчас она совсем ни к месту, сейчас хочется, чтобы Московский вопросы задавать перестал. — Я знаю, что смогу принять без боли, — ходит вокруг да около, не решаясь напрямую сказать. Слишком стыдно. Не нужно Московскому знать, что прошлой ночью Романов не сдержался, не дождавшись Михаила и сделав все самостоятельно. Сил терпеть более не было, возможно, тот даже сможет понять Александра, но хочется избежать этого диалога. — Откуда? Романов смотрит на Михаила взглядом, в котором читается все. Московский видит, как шестеренки в голове Александра крутятся, пытаясь придумать быструю ложь, но до правды Михаил доходит быстрее. — Ты растягивал себя? Блять. Романов молчит. Он надеется, что Михаил поймет, что «Да, растягивал», кивнет и ляжет обратно. Однако Московский молчит. Молчит, читая по лицу Александра ответ. Читает, но требует сказать вслух, как делал это всегда. — Да, — Романов взгляд отводит, не зная, какой реакции ожидать. Однако ни проходит и секунды, как его целуют. Слишком резко и рвано, будто Москва наконец срывается, но все еще борется. Борется со своим желанием, не опрокидывая Александра на кровать и не перенимая инициативу, позволяя тому остаться сверху. Романов жмется близко, зажимая их стояки между телами. Руку протягивает, чтобы свои длинные пальцы сомкнуть на их членах, плотно сжимая их вместе. Московский от неожиданности в поцелуй стонет, бедрами вверх подаваясь. Голова идет кругом, внутри что-то срывается с петель, освобождая все желание и страсть, которые все это время сдерживалось. — Я все-таки проверю, — Московский отрывается на секунду, чтобы пальцы облизать и завести их за спину Романова. Тот в спине выгибается, но обратно его в поцелуй вовлекает, не желая смотреть Московскому в глаза, пока он будет убеждаться, что Романов действительно растягивал себя сам. Что представлял Михаила, представлял его руки вместо своих, что хотел только одного — его члена. У Москвы пальцы толще. Они проникают глубоко, но ненадолго, давая ему убедиться, что все в порядке. Александр больше сдерживаться не может, отталкивая от себя Московского и привставая на коленях, чтобы оказаться идеально над его членом. Рукой помогает, насаживаясь и голову назад откидывая, когда наконец получает то, о чем так долго мечтал. Болезненно, но желанно. Александр насаживается по основание, привыкая к ощущениям. Чужие руки спустя секунду ощущает на своих бедрах, и взглядом сталкивается со взглядом Михаила. — Ты прекрасен. Блять. Москва его в могилу собирается свести, никак иначе это не обосновать. Романов стонет, отворачиваясь и ощущая мурашки по всему телу от одного комплимента. Его и так каждый раз в дрожь бросает от любых теплых слов Михаила, но в такой обстановке это слишком. Он знает, что стоит прикоснуться к его члену — он кончит, позорно и быстро, с именем Московского на своих губах. — Все хорошо? — его гладят по бедрам, прося обратить на себя внимание. — Не больно? — Нет, — Романов в нежных касаниях утопает, слегка приподнимаясь, чтобы снова опуститься до конца. И снова. И еще раз. Руками на грудь Московского опирается, ускоряясь и открывая рот в немом стоне. Слишком хорошо. Горячая головка члена попадает по простате, заставляя почти закричать от удовольствия. Михаил навстречу двигается, уперевшись ступнями в матрас. Вбивается грубо и сильно, заставляя Романова на себя упасть. Тот не сопротивляется — бедра дрожат, ноги трясутся, сил самому двигаться быстро и глубоко, так, чтобы член почти выходил из нутра, а потом вбивался со шлепком кожи о кожу, нет. Романов оставляет это на Москву, принимая каждую фрикцию с громкими стонами и просьбами не останавливаться. Слезы оставляют след на алых щеках, голос срывается, когда Михаил входит в последний раз глубоко и громко, заставляя кончить, выкрикивая его имя.

***

Романов знает, что вновь оказался в минусе. Попросил не тушить свечи, а в итоге большую часть времени дрожал в руках Московского, глаза закрыв и голову откинув от наслаждения. Михаил же получил полный обзор — Александр, оседлавший его бедра, представший перед ним полностью нагим и скачущий на его члене. Это слишком. Еще и подробности прошлой ночи вскрылись, из-за которых Александр сейчас кутается в одеяло, не желая попадаться на глаза Московского, лежащего с ним в одной кровати.