Обороты

      Звук раскалывает мир, разделяя его на миллионы осколков. Это не просто громкий треск или раздражающее шипение — это нечто большее, мощнее, почти осязаемое. Эта вибрация подобна дикому зверю, невидимому, но гулу которого подчиняется окружающая реальность. Это рёв четырёхтактного двигателя, который, словно исступлённое сердце, рвёт воздух на шестнадцати тысячах оборотов в минуту, крича в унисон с дорожным покрытием, истерзанным визгом резины. Это свист ветра, хлещущий в щели шлема, будто жаждущий прорваться внутрь и охватить собой весь разум. Но внутри самого гонщика абсолютная тишина. И это не та привычная тишина, что нависает в библиотеке или на пустынной улице. Это полная предвзрывная пустота, словно мир задержал дыхание перед грандиозным моментом. Она глухая, ощутимая, насыщенная энергией и концентрацией до такой степени, что нет места ни звуку, ни отвлечённой мысли. Всё замкнулось в узком тоннеле сознания: глаз упирается в мушку на козырьке шлема, взгляд привязан к змеящейся серой ленте асфальта, предательски убегающей вперёд, а всё внимание магнитом притягивает красный блеск тахометра на краю возможного. Эйджиро Киришима не размышляет — он существует в потоке. Он живёт в моменте. Его чувства стали острыми, как лезвие. Он ощущает вибрацию руля, передающую слабые удары каждого камешка под безудержно мчащимися колёсами. Горячий воздух с яростью встречает его грудь, пробиваясь сквозь многослойный барьер из кевлара и карбона. Он улавливает тонкую грань между сцеплением и скольжением с хирургической точностью. На кончике этого лезвия — то ли победа, то ли гибель, тонущая где-то в миллиметровом промежутке. Ему двадцать один. Его именуют «Красным Утёсом» — и дело вовсе не в оттенке пламени его волос. Это прозвище дано за нерушимый стиль гонок: надёжный, несгибаемый, исполненный абсолютной выдержки. Киришима — это не герой квалификационных заездов. Он — чемпион дистанционных баталий. Пока другие испепеляют свои силы резкими рывками и ослепительной вспышкой короткой скорости, он остаётся неизменной величиной — уверенной, стабильной, мощной, подобно гравитации, заключённой в двух колёсах. Сейчас он второй. В его поле зрения на расстоянии трёх мотоциклетных корпусов мелькает красно-белый спойлер соперника — Тацумы из команды «Хонда». От финиша его отделяет восемь кругов — долгий путь для измученной покрышки и практически пустого бензобака в баке. И всё же внутри Киришимы нет места панике или усталости: только ледяная ясность накрывает сознание. Он видит слабость оппонента — Тацума слишком давит на переднее колесо в медленных виражах, перегревая резину и рискуя управляемостью. С каждым выходом из поворота Эйджиро аккуратно обрезает доли секунд от расстояния между ними. Одна сотая за другой. Ещё пара кругов — и придёт время обойти. Без суеты, как всегда. Гладко, надёжно, уверенно — как подобает тому, кто стал воплощением непреклонности. Вот она, точка торможения перед шестым поворотом — правым, слепым, скрытым за холмом. Сброс газа, пальцы охватывают рычаг тормоза, тело автоматически смещает вес. Мотоцикл наклоняется, резина издает протяжный стон. Казалось бы, всё под контролем. Но вдруг... ...краем глаза он замечает движение слева. Не на трассе — над ней. Там, где сквозь трибуны для самых экономных зрителей не протянута защитная сетка. Маленькая фигурка в ярко-желтой одежде летит вниз. Сорвалась с ограждения? Рванулась поймать кепку, подхваченную ветром? Причина уже не имеет значения. Теперь она лежит на асфальте, прямо на его траектории. Профессионально настроенный разум мгновенно прокручивает сотни сценариев. Объезд вправо? Невозможно — там гравий. Резкое торможение? Опасно — гонщик «Ямахи» несется сзади на полной скорости, столкновение неизбежно. Держать курс? Убить ребенка... Время не замедляется — оно будто ломается; звуки гонки стихают, превращаясь в приглушенный фон. Он видит широко распахнутые глаза ребенка, яркую желтую куртку. И тело, взысканное тренировками до автоматизма, берет контроль на себя. Решение приходит вопреки внутренней природе гонщика. Он не тормозит. Вместо этого дергает руль влево, уводя мотоцикл от ребенка, одновременно отпускает сцепление и прожимает задний тормоз. Мотоцикл в 50-градусном крене выходит из-под контроля, выбрасывая гонщика в высоксайд — жесткий, неконтролируемый рывок через байк. Все вокруг переворачивается. Сперва его взор ловит равнодушное голубое небо, потом стремительно мелькают вверх ногами трибуны. Уже через секунду он несется лицом к черному асфальту, близкому и беспощадному. Нет страха — только ледяное удивление: «Вот оно». Удар. На самом деле больше одного — серия ударов. Переломы ребер, ключицы и ноги, закрученной в ужасающей позе между рамой мотоцикла и дорогой. Глухой влажный треск ломающейся кости заглушает даже оглушительный рев двигателя. Его тело кувыркается, летит через гравийную ловушку, и весь мир сужается до вспышек боли и разноцветного вихря вокруг. И снова тишина. Настоящая. Глухая, обволакивающая, прорезающая слух внутренним звоном. Он лежит на спине, смотрит вверх в то же самое равнодушное небо. Из мотоцикла медленно тянется дым, стелется по асфальту, запах горелого пластика смешивается с резкими нотами масла. Где-то вдалеке глухо звучат сирены и человеческие крики. Он пытается пошевелиться, но правая нога его не слушается. Совсем. Она будто не его — вывернута под странным, противоестественным углом. Он смотрит на неё, а сознание отказывается это принимать. Эта нога будто не его. Словно часть старой, сломанной игрушки. К нему уже бегут маршалы в ярких оранжевых комбинезонах. Их лица кривятся в панике, что-то выкрикивают, но он не различает слов. Просто продолжает смотреть на свои руки: разорванные перчатки, из-под порванного кевлара по капле выходит кровь. Медленно, словно сквозь вязкую толщу времени, он поднимает голову. Вдали на трассе мелькает желтое пятнышко. Ребёнок. Его подхватывает один из маршалов, прижимая к себе крепко. Живой. Целый. И именно тогда, наблюдая за этим ярким пятном среди серой хаотичной сцены, Эйджиро Киришима вдруг осознаёт. Все кончено. Не просто эта гонка. Всё. Его карьера, его мечта, его жизнь в привычном её виде — всё разрушено, исковеркано и разбито вдребезги. Словно его нога. Ради жизни этого ребёнка он пожертвовал собой — не физически, но глубже, навсегда. Он спас мальчишку и погубил гонщика в себе. А вместе с этим пришла боль — совсем иная, несравнимо более жгучая и нестерпимая, чем от переломов и ожогов. Он закрывает глаза всего на секунду, запрокидывает голову назад и вдруг замечает огромный экран над собой. На нем снова крутят аварию в замедленном повторе: как его мотоцикл взрывается в воздухе, теряя форму и смысл; как он сам летит куда-то в бездну над трассой... Комментаторы воодушевленно обсуждают увиденное с наигранным трагизмом на лицах. Он больше не хочет смотреть. Веки опускаются сами собой, мир темнеет... Но перед тем как утонуть в теплом, мягком мороке забытья, он слышит слабый звук. Не сирены. Вместо этого — его собственный голос, хриплый и почти бесшумный: «…Прощай». --- Три года спустя. Шрам на левой голени больше не болит. Но он напоминает. Это не просто отметина на коже. Это топографическая карта катастрофы, собранная из сшитых связок, титановых стержней и нервных узлов. Каждый день это нагромождение молча протестует, напоминая о себе особенно перед гонками. Эйджиро Киришима стоит за бронированным стеклом VIP-ложи на трассе «Фуджи Спидвей». Внизу, под палящими лучами полуденного солнца, кипит мир, который когда-то был его собственной стихией. Колонны мотоциклов выходят на прогревочные круги. Их рев, слишком знакомый и будоражащий до мурашек, стукается о стеклянные стены в попытке прорваться внутрь. Этот звук он ощущает уже не через уши, а грудной клеткой — низкочастотная вибрация словно резонирует в его титановых имплантах. Ему двадцать четыре. На нём дорогой, но скучный костюм высокой моды от одного из спонсоров. На бейдже написано: «Киришима Эйджиро. Старший стратег. Команда «Вулкан Рейсинг». Официально — стратег, неофициально же весь паддок знает: он попечитель. Дополнение. Человек-подпора для самого яростного и неуправляемого таланта десятилетия. И в этом хаосе его взгляд автоматически выхватывает нужного человека. Кацуки Бакуго. Ему восемнадцать. Само прозвище говорит за него — «Гроза». Вундеркинд мира «Супербайка», не просто впечатляющий победами, но пугающий своей необузданной, дикой яростью. Он не ездит наперегонки — он ведёт битвы. С трассой, соперниками, законами физики и собственным телом. Сейчас он уже полностью облачён в кевларовую экипировку цвета раскалённой лавы. Его крик разносится даже сквозь гул моторов; он размахивает рукой, указывая своему механику на данные телеметрии на экране планшета. Лицо перекошено гневом — столь искренним и неистовым, что его выражение видно даже отсюда. Киришима тяжело выдыхает. Рука, словно по собственной воле, тянется к бедру, но он останавливает её резким движением, запихивая в карман. Всё, что осталось от его жизни, теперь лишь отточенные механизмы. Вдох. Улыбка. Низкий, спокойный голос. Безупречная маска невозмутимости, за которой можно укрыть постоянные боли на заднем плане, глухое тревожное беспокойство и тихую, неутихающую скорбь по самому себе. Дверь бокса с грохотом открывается, впуская в помещение волну резких звуков и запахов: горелый бензин, разогретое масло, человеческий пот. В проёме появляется менеджер команды — Айзава. Лицо у него всегда выглядит утомлённым, словно с недосыпа, но глаза — внимательные, цепкие, видят всё без исключения. — Ну что, готов вступить в группу детсада? — хрипит Айзава голосом человека, который уже много лет не расстаётся с сигаретами. — Лучше не бывает, — Киришима надевает дежурную улыбку — негромкую, профессиональную. — Да он тебя раздавит в первый же час, — холодно констатирует Айзава. — Но если ты избавишь нас хотя бы от десятой части его безумных выходок, твой контракт уже себя оправдал. Он наше будущее. Или наша самая дорогостоящая катастрофа. Давай, иди. Представься. Киришима коротко кивает. Делает последний глоток ледяной воды и глотает накативший ком в горле. Затем выходит из прохладного, будто укрытого тишиной бокса в жаркую как ад суету паддока. --- Звуки здесь не отражаются от поверхностей, как это бывает в замкнутых пространствах; они больше напоминают пульсирующий поток, который словно окутывает все вокруг, обволакивает и давит своей тяжестью. С громким рыком работают моторы, наполняя воздух низкими вибрациями, поступь которых ощущается даже в груди. Вокруг царит хаос: где-то перекрикиваются механики, в рации раздаются чьи-то нервные смешки, а с переполненных трибун несётся неугомонный гул тысяч голосов. Жаркий воздух пляшет над раскалённым асфальтом, перемешиваясь с дымкой входящих в него выхлопных газов и позже поднимается вверх, создавая марево. Киришима, лавируя среди плотной массы людей, медленно движется к боксам команды «Вулкан».Едва добравшись до цели, он замечает главную фигуру — спину Бакуго. Невысокий, по своим годам будто слишком крепкий и широплечий, тот напряжён как натянутая струна. Гонщик в этот момент заканчивает разговор с кем-то, хотя «разговором» это уже сложно назвать — последнее слово остаётся за ударом его кулака по столу. Массивный стол едва удерживается на месте под таким напором, а гаечные ключи со скрежетом подпрыгивают почти на глазах Киришимы. Однако механик — мужчина с серебристыми волосами и складками времени на лице — только тяжело вздыхает и избегает смотреть на своего молодого коллегу. Резким движением Бакуго разворачивается и чуть не сталкивается лбом с Киришимой. Мгновение молчания. Золотистые глаза гонщика, хищные и острые, как у беркута, немедленно впиваются в незнакомую перед ним фигуру. Они жадно изучают его с головы до ног: взгляд задерживается сначала на идеально сидящем костюме — непривычном для этого места; потом скользит к бейджу, закреплённому на лацкане; наконец сосредоточивается на лице Киришимы. Этот взгляд словно луч прожектора проникает внутрь, и Кто-то внутри у Киришимы чувствует, будто тонкая маска, так долго носившаяся на нём безукоризненно, вот-вот треснет. Бакуго говорит первым. Его голос резко звучит сорванными интонациями, в которых угадывается привычка кричать громко и часто. Но в нём нет ни капли сомнения — только раздражение да вызов: — Ты кто такой? Киришима отвечает как можно ровнее — сразу видно: он выбрал линию поведения заранее. — Киришима Эйджиро. Твой новый стратег. На мгновение в воздухе повисает тишина, прежде чем Бакуго что-то невнятно фыркает и начинает медленно обходить его по кругу. В этом движении есть что-то звериное — настороженно-опасное любопытство или даже скрытая угроза охотника. — Стратег? Мне нянька не нужна... Особенно такая, что сама с трассы вылетела только из-за собственного пердежа. Эти слова попадают в цель как удар по открытой ране. Холод пробегает вдоль позвоночника Киришимы; но внешне он не выдаёт своей реакции — натянутая улыбка остаётся замерзшим отпечатком на его лице, превратившись из дружеской в холодный каменный слепок. Никто бы не догадался о буре внутри. — Меня пригласили сюда для анализа телеметрии и разработки тактики гонок, — твёрдо говорит он, предпочитая игнорировать насмешливый укол. — Кстати о твоих гонках. В третьем секторе показатели скорости падают на 0.3 секунды после десятого круга. Это из-за перегрева передней покрышки. И я способен это исправить. Бакуго криво приподнимает бровь, его голос звучит с сарказмом. Он подходит так близко, что Киришима чувствует жар его тела и смесь запахов — пота, бензина и чего-то металлического. — Исправить, да? Ты, сука, три года не сидел в седле.Думаешь, я не знаю, кто ты такой? Красный Утёс? Ха! Скорее, Красная Тряпка. Спрыгнул с гонки из-за какого-то мелкого сопляка. И теперь решил поучить меня, как ездить? Каждое слово — словно удар хлыста. Киришима прячет побелевшие от напряжения кулаки в карманах, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль в травмированной ноге вспыхивает, будто живая, болезненно жгучая. Она отзывается внутри чётким напоминанием: Бакуго прав. Ты потерянный человек — всего лишь тень былого себя. И всё же где-то глубоко, под тяжёлым налётом боли и разочарования, поднимается другой голос. Гордость. Старое возмущение, не желающее мириться с бесцеремонными словами и особенно — с нелюбимым прозвищем «тряпка». — Я свернул, чтобы не сбить ребёнка, — произносит Киришима тихо, но твёрдо. Его выражение лица меняется: улыбка исчезает, будто стёртая волной. Впервые за долгое время он позволяет себе такое. — А ты здесь не для того, чтобы каждый раз гробить себя на трассе. Твоя агрессия подводит всю команду. В Мизано ты вылетел из-за позднего торможения. В Суго лишился подиума из-за сожжённой резины. Ты быстрый. Но ты лишён расчёта и безмерно глуп. На несколько мгновений повисает напряжённая тишина, если не считать глухой фон шума паддока, едва различимый на фоне произошедшего. Несколько механиков останавливаются в замешательстве и с интересом смотрят на них. Бакуго остолбенел, его глаза выражают не только гнев — там искры изумления. Очевидно, он не привык к тому, чтобы с ним так разговаривали. Ещё никто никогда не осмеливался. Он начинает наливаться красным от ярости — лицо багровеет до корней волос, уголки рта вздрагивают. — Ты… что ты сейчас сказал? — Я сказал, что ты растрачиваешь свой дар, — Киришима выдерживает его взгляд с каменной решимостью. Он напряжён до предела внутри себя, но внешне остаётся твёрдым — так выглядел старый Красный Утёс на пике славы. — Ты можешь побеждать и без того, чтобы всякий раз ставить свою жизнь на кон в каждом повороте. Но для этого надо слушать. Хотя бы раз в жизни. Бакуго словно замирает на миг. Кажется, ещё немного — и он сорвётся, запылает огнём клеткой ярости или обрушит кулак туда, где заденет больнее всего. Его дыхание сбивается неровно, будто он готовится к решительному удару. Но взгляд его остаётся прикованным к Киришиме. И вдруг в этом взгляде мелькает нечто новое: странная смесь любопытства, неприкрытого вызова и какое-то едва уловимое уважение… или животный интерес к тому, кто осмелился не уступить ему ни дюйма. — Хорошо, — наконец выдыхает он, и это короткое слово звучит напряжённо, словно в нём скрывается гораздо больше, чем кажется. Кажется, что звук может разорвать воздух своей тяжелой энергией. — Хорошо, «Утёс». Убедительно докажи мне. Прямо здесь и сейчас. Через двадцать минут у нас будет свободная практика. Сделай невозможное: нарисуй траекторию, которая поможет мне превзойти самого себя. Хоть на одну сотую секунды. Если я проиграю — можешь продолжать считать себя умником и строить из себя гения аналитики. Но если выиграю… — он на мгновение замирает, словно смакуя слова, и на его лице мелькает зловещая усмешка. — Ты убираешься к чертям из моей команды. Раз и навсегда. Ставки подняты до предела. Это не просто вызов, не всего лишь спор. На кону — не только работа или место в команде. Для Киришимы это последний шанс доказать свою ценность. Последняя возможность сохранить остатки собственного достоинства в мире, который раньше был ему дорог, а теперь безжалостно стремится его выжить. Он чувствует, как по венам начинает бежать горячее озарение и настойчиво пульсирует хорошо забытое чувство адреналина. Это похоже на давно утерянного друга, вернувшегося в самый нужный миг. Посторонние звуки гонок начинают сливаться в единую мелодию; их гул больше не раздражает, а звучит как личная симфония, подгоняющая напряжение. Он находит в этом музыку. Свою музыку. — По рукам, — коротко отвечает Киришима, с лёгким наклоном головы скрепляя немое соглашение. В его голосе слышна твёрдость, неподдельная уверенность в своих силах. — Покажи мне данные с последней тренировки. И план трассы тоже захвати. Они молча проходят в бокс, где гудят мониторы и витают напряжённые взгляды. Механики раздвигаются, освобождая им дорогу, явно не скрывая своего любопытства к необычной ситуации. Бакуго резко указывает пальцем на экран с телеметрией, его движения грубые и нетерпеливые. Но Киришима невозмутимо усаживается за стол перед оборудованием, спокойно отодвигает его руку и принимается за работу. Его пальцы стремительно скользят по клавиатуре, выписывая команды с завидной точностью и скоростью. Экран оживляется: появляется карта трассы, графики скоростей, данные о торможении и углах наклона машины. Киришима совмещает всё это на одном экране — картина становится предельно чёткой. Глядя на изгибы красной линии, которая отображает траекторию Бакуго, он замечает знаки хаоса: узкий путь, мотокривые всплески ускорения и резкие падения скорости. Перед ним расстилается картина гонщика с талантом, но без должной подчёркнутой точности, дикого зверя, пойманного в ловушку собственного рвения. Он приближает третий сектор трассы — самый проблемный участок, где теряется несколько драгоценных десятых секунды. Камень преткновения становится ясным моментально: Бакуго слишком поздно идет на торможение, вынуждая переднюю подвеску работать на износ, а затем внезапно сбрасывает газ. Итог — байк теряет сцепление с дорогой на выходе из поворота. Киришима медлит совсем недолго — картинка в голове уже сложена целиком. Он начинает тщательно вырисовывать альтернативную траекторию. От экранного сечения отделяется синяя линия и, словно танцующее пламя, ложится рядом с красной. Эта линия ведёт за собой чуть более плавные переходы: точка торможения перенесена на пять метров раньше текущей, угол входа изменён на более осторожный, что позволяет тонко контролировать движение. Ранний сброс газа аккуратно перераспределяет вес байка, обеспечивая стабильность и сцепление колёс. Финальный результат — широкая дуга со строгими расчётами сохранённой энергии скорости. На экране оживает целая стратегия движения… — Что это за хуйня? — хмуро произносит Бакуго, сердито бросая взгляд на синюю траекторию на мониторе. — Это для стариков, которые уже забыли, как это — гонять по-настоящему. — Это не для стариков, а для тех, кто хочет добраться до финиша с резиной, способной еще пару кругов пройти, — спокойно отвечает Киришима, тут же включая симуляцию. Цифры зашкаливают на экране в ритме гонки. Он обращает внимание соперника на табло. — Смотри сам. По твоей траектории: выход из этого поворота даёт скорость 148 км/ч, но при этом нагрузка на переднюю покрышку поднимается до целых 102%. Если ты держишь такой темп до десятого круга, она начнёт терять сцепление — просто не выдержит. Мой вариант: выходная скорость чуть ниже, 145 км/ч, зато нагрузка сокращается до 88%. Ты теряешь всего три километра в час на каждом таком выходе, зато твоя резина остаётся живой. Теперь считай сам: на дистанции из двадцати кругов это даст тебе выигрыш минимум две чистых секунды, а может и больше. Бакуго молчит, сжав кулаки и не отрывая навязчивого взгляда от экрана с графиками. Его активный и чёткий ум мгновенно анализирует данные. Он видит это — видит логику и беспристрастные цифры, которые явно на стороне Киришимы. Он ненавидит признавать это, но отвергнуть не может. — Три километра в час… — глухо пробормотал он себе под нос, задумавшись. — А если я возьму шестой поворот немного круче? Смогу вытянуть побольше скорости. — Сможешь, конечно, но будь готов к тому, что правая сторона передней покрышки раскалится как печка. А теперь взгляни на тепловую карту, — Киришима быстро выдает свой расчет, указывая на показания монитора. Бакуго нехотя переводит взгляд и угрюмо изучает карту. Внутри уже кипит протест, но спорить с монитором бессмысленно. Данные холодны и беспощадны в своей объективности. — Черт... Ладно, уговорил, — сквозь зубы произносит он наконец. — Только третий сектор. И только один круг. Больше не рассчитывай. — Этого вполне достаточно. Проходит всего пятнадцать минут, и Бакуго уже на трассе. Киришима сидит перед монитором в боксе. Его сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет наружу. Каждый звук из рации обостряет его внимание до предела. Сквозь помехи слышатся сосредоточенные вдохи и выдохи. — Захожу в третий сектор... пробую твой проклятый вариант... — голос Бакуго звучит непривычно спокойно, почти бесстрастно. В нем нет ни привычной горечи сарказма, ни резкого темперамента; он звучит холодно и собрано, как у того, кто сосредоточен на выполнении хирургически точного маневра. На мониторе прямая зеленой траектории нового круга ложится рядом с красной линией его лучшего времени. Начало сектора идет ровно, обе линии почти совпадают друг с другом. Затем зелёная слегка отстает; это неизбежная потеря скорости при более осторожном входе в поворот. Но медленно и верно она начинает приближаться к красной линии. Всё выглядит плавнее, стабильнее. — Заканчиваю третий сектор… выхожу на прямую… — голос Бакуго звучит из рации едва слышно кратко и сосредоточенно. На табло загорается время круга. 1:28.745. Предыдущее лучшее достижение Бакуго на этой трассе: 1:28.901. Он улучшил результат на шестнадцать сотых секунды. Всего на одном, исправленном секторе. В боксе наступает короткая тишина, которая вскоре прерывается взрывом эмоций. Механики обмениваются взглядами, кто-то присвистывает от удивления. В рации слышен лишь ровный, тяжёлый ритм дыхания. Наконец, голос Бакуго раздаётся сухо и без эмоций: — Приём. Готовьте байк к квалификации. Резина — по стратегии номер два. Он не произнёс слов благодарности. Не признал правоту других. Но он принял предложенный план. Киришима откидывается на спинку кресла. Его лицо медленно озаряет настоящая улыбка — первая за долгие три года. Неудержимая и почти инстинктивная, она обнажает слегка заострённые клыки. Где-то глубоко внутри расправляется болезненно знакомое чувство, заполняя его острым, пьянящим ощущением значимости. Даже боль в ноге уходит на второй план перед этим. Бакуго, вернувшись в боксы, снимает шлем. Его лицо бледное от напряжения, мокрые волосы налипли на лоб. Он проходит мимо Киришимы, бросая на ходу: — Не обольщайся. Это был лёгкий сектор. Уже отвернувшись к своему мотоциклу, он тихо добавляет, почти шёпотом, так что слова едва доходят до Киришимы: — Завтра длинная практика. Будешь мониторить данные в реальном времени. И готовь стратегию на гонку — по износу. Это не звучало как благодарность. Это скорее был холодный приказ. Но даже в этом приказе сквозило признание его ценности как специалиста. Киришима беззвучно кивает самому себе: — Уже работаю. Его взгляд задерживается на Бакуго: тот, сгорбившись над своим «Ducati», эмоционально объясняет механику что-то прямо указывая на колесо. Шторм всё ещё кипел в нём — он просто на время сменил своё направление. Но для Эйджиро Киришимы, жившего три года в полном молчании своего падения, даже этот яростный и опасный ветер стал подобием глотка свежего воздуха. Он опустил взгляд на свои руки. Сегодня они не просто перелистывали отчёты и ставили подписи под бесконечными документами. Сегодня они вновь коснулись трассы. Пусть чужими руками, через чужую работу и данные, но всё же коснулись. И где-то глубоко внутри, под завалами прошлого и старыми шрамами, что-то едва заметно шевельнулось. Что-то тихо прошептало: «А вдруг это возможно…» Но он тут же подавил этот внутренний голос. Сейчас слишком рано. Слишком рискованно позволить себе надежду. На данный момент достаточно того, что его не отправили обратно уже в первый день. Достаточно того, что «Гроза» дала «Утёсу» возможность задавать направление ветра. Хотя бы на одном повороте.