Обороты

      Спустя трое суток после их первой, шаткой договорённости все пошло наперекосяк на тестах в Судзуке. И это не фигура речи. Всё случилось буквально. Бакуго, по своему обыкновению, выжал максимум из мотоцикла уже в первой сессии. Он проигнорировал предупреждения Киришимы о прохладной температуре асфальта — ранним утром сцепление резины оставляло желать лучшего. Ворвавшись на трек словно пуля, он уже на третьем повороте, в быстрый левый «S»-образный вираж, потерял контроль над задним колесом. Киришима следил за происходящим через монитор в гараже. На графике он заметил, как жёлтая точка, символизирующая мотоцикл Бакуго, резко дёрнулась и закрутилась — всё это за какие-то мгновения. Телеметрия превратилась в хаос: гироскоп выдавал зашкаливающее значение, скорость обрушилась практически мгновенно. Но хуже всего была рация — тягостная тишина вместо ожидаемого голоса. – Бакуго! Как слышно?! – выкрикнул главный инженер Сэро. В ответ только отвратительный шум помех… а затем глухая и обессиленная ругань. – Живой… Чёрт… Мотоцикл… – хрипло донеслось спустя несколько секунд. – Не шевелись! Служба эвакуации уже на выезде! – закричал Сэро. Киришима вскочил с места почти машинально. Острая боль пронзила ногу, неожиданная и резкая, словно отголосок старого падения, засевший глубоко в памяти. Он схватил аптечку — больше по инерции, благодаря рефлексу, который сохранился ещё с тех дней, когда сам гонял на треке и знал: иногда оперативная помощь оказывается важнее квалифицированных врачей. Не оборачиваясь на оклик Айзавы, он вихрем вылетел из бокса. Судзуку встретил прохладный и влажный ветер, доносящийся с океана. С трибун, пустующих из-за тестовых заездов, он гнал по трассе клочки тумана. Вдали, у третьего поворота, сквозь молочную пелену виднелись клубы пыли и яркие проблески фар аварийного автомобиля. Он устремился туда. Хотя назвать это бегом было трудно — правую ногу пронзала тупая, глубокая боль, и каждый шаг отзывался неприятным эхом в спине. Подгоняя себя, он злился: «Какой же я идиот. Ведь мне нельзя бегать. Я не гонщик, а стратег в деловом костюме». Но ноги продолжали с собой спорить, упрямо неся его вперёд по запутанным внутренним дорожкам в сторону места происшествия. На месте аварии его встретила знакомая фигура. Бакуго сидел на обочине, привалившись к металлическому отбойнику. Шлем уже сняли, лицо побелело, но глаза буравили окружающее пространство немым пламенем злости. Его правая рука судорожно сжималась в кулак и тут же разжималась, словно он боролся с некоей невидимой внутренней битвой. На левом плече гоночный комбинезон был разорван, обнажая содранную ткань налокотника, пропитанного кровью. Чуть дальше рабочие эвакуатора аккуратно поднимали деформированный мотоцикл «Ducati». Передняя вилка была сложена так, словно её хищным ударом свернуло что-то невероятно сильное. Бакуго, заметив приближающегося Киришиму, выдавил из себя раздражённое сквозь зубы: — Чушь какая... Тупая ошибка. Холодная резина. Я же знал... Знал! — Тихо, — прервал его Киришима и опустился на колено перед другом. Боль снова всколыхнулась в его ноге, но он не обратил на неё внимания. — Дай руку. Покажи, — спокойно, но твёрдо произнёс он. — Отстань... ничего мне не надо, — огрызнулся Бакуго. — Руку, — повторил Киришима. Голос его не стал громче, но в нём появилась твёрдость полководца, чьи приказания исполняют беспрекословно. Бакуго молча удивился переменам в тоне друга и нехотя протянул руку. Взъерошенный и разозлённый, он сидел тихо, наблюдая за действиями Киришимы. Киришима аккуратно расстегнул ремни налокотника и осторожно отвёл испачканную ткань в сторону. Ссадина выглядела серьёзной: в ране осталось немного гравия, кожа вокруг покраснела, но, к счастью, без переломов. Он быстро извлёк из кейса антисептик и стерильные салфетки — времени терять было нельзя. — Будет жечь, — предупредил он и, не дожидаясь ответа, начал обрабатывать рану. Бакуго вздрогнул, однако сохранил молчание. Его взгляд скользнул к чуть растрёпанным волосам Киришимы, задержался на сосредоточенном лице. Затем – на его руках, ловко и уверенно движущихся, несмотря на неровности шрамов, словно созданных для таких точных манипуляций. — Ты что, ещё и медик? — проворчал Бакуго. В голосе вместо злобы скользнула тень любопытства. — Гонщик обязан уметь управляться с аптечкой, — спокойно ответил Киришима, не прекращая работы. — Особенно если ездит, как будто у него девять жизней. Ты мог бы легко сломать ключицу. Или шею. — У меня всё под контролем. Киришима поднял глаза, в которых вспыхнуло нечто ярче приглушённого спокойствия, что обычно там плескалось. — На холодной резине? Называешь это контролем? Это просто глупое бахвальство. Полный бред. Из-за которого мы теряем день тестов, а инженеры — сон, чтобы всю ночь собирать новый мотоцикл. Зубы Бакуго с силой сжались. Он собирался что-то ответить — с колючей резкостью, свойственной ему всегда, — но слова застряли где-то между гортанью и гордостью. Возможно, потому что Киришима излагал чистую правду. А может, его слова были пропитаны не удовлетворением от чужой ошибки, а чем-то болезненно другим. Разочарованием? Настоящим, словно у наставника, беспомощно наблюдающего за тем, как его ученик допускает неоправданную промашку там, где не было ни малейшей нужды. — Заткнись уже, — пробурчал Бакуго, отводя взгляд. — Просто заклей всё это и отпусти меня с этим. Не проронив ни единого звука в ответ, Киришима принялся фиксировать повязку пластырем. Его движения отличались отточенной уверенностью, руки оставались твёрдыми. — Ты когда-нибудь… — Бакуго начал говорить, но осёкся. — Что? — Забудь. Киришима молча поднялся. Выдохнул сквозь зубы от слабого тянущего ощущения в ноге, когда перенёс вес на неё. Протянул руку, предлагая помощь подняться. Бакуго упрямо проигнорировал жест и с трудом встал сам. Однако тело предало его: усталость отступившего адреналина быстро заполняла пустоту острой ломотой, заставив его пошатнуться. Киришима тяжело вздохнул, внимательно прислушиваясь к хрусту гравия под их ногами, пока они медленно шли к медпункту. Его взгляд коротко скользнул по Бакуго, который, хромая, упрямо молчал, угрюмо глядя себе под ноги. Туман их окутывал все плотнее, как будто сам воздух пытался спрятать их от чужих глаз. Капли влаги оседали на их одежде и волосах, будто мелкий, зловредный дождик, но ни один из них не пожаловался. Тишину неожиданно прорвал низкий голос Бакуго, почти недовольный: — Почему ты так поступил? Киришима слегка повернул голову, не сразу поняв, о чём речь: — Что именно? — Побежал туда. Как будто это какой-то фильм про ковбоев. Ты ведь ранен... У тебя же нога… Вместо длинного ответа Киришима лаконично бросил: — Рефлекс. Когда видишь, как кто-то падает, просто не думаешь. Это объяснение казалось ему исчерпывающим, но выражение лица Бакуго явно говорило об обратном. Он беззвучно усмехнулся, и в этом жесте было что-то большее, чем простое раздражение или сарказм: какая-то смесь грусти и угрюмого принятия. — Да уж, «Красный Утёс», как всегда... Всегда лезешь на помощь, даже если сам рухнешь и не соберёшься обратно. В его голосе звучала не привычная насмешка, а скорее тень чего-то более глубокого. Возможно, там проскальзывал оттенок усталого понимания или скрытой благодарности. — Я не рухнул, — спокойно ответил Киришима, хотя в его голосе заиграли твёрдые нотки уверенности. — Я жив. А сейчас моя работа заключается в том, чтобы тебе тоже помочь остаться целым. Хотя бы до конца этого сезона. После этих слов снова повисла тишина. Бакуго будто обдумывал услышанное, но ничего не сказал. Вместо этого он продолжал в своём терпеливом молчании ковылять за Киришимой вдоль узкой дорожки, ведущей к медпункту, где их уже ждали. Вошли в тёплое помещение, залитое тусклым светом медицинских ламп. Фельдшер, привыкший к частым визитам гонщиков после таких случаев, даже не удивился их приходу. Без лишних слов он тут же жестом предложил Бакуго присесть и приступил к осмотру с профессиональной сосредоточенностью. Киришима остался стоять неподалёку, задумчиво наблюдая за процессом, словно убедиться в том, что всё под контролем — это тоже его долг. Киришима остался снаружи, привалившись к стене. С прикрытыми глазами он прислушивался к тому, как боль в ноге постепенно отступает, сменяясь ощущением глубокой усталости. В ушах всё ещё звенел шум мотора, переходящий в металлический скрежет. Внезапное прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Открыв глаза, он увидел Айзаву. — Ну что, как наш бесстрашный гонщик? — Живой, — с облегчением выдохнул Киришима. — Отделался только ссадинами и синяками. Мотоциклу хуже досталось. — Железо можно починить. А вот его голову... — Айзава покачал головой. — Ты был прав, он идиот. Но зато талантливый. Видел данные перед его падением? Он пытался побить собственный рекорд на холодной резине. Совсем безрассудство. — Талант не может оправдать глупость. — Согласен. Именно поэтому ты здесь. — Айзава закурил сигарету, словно не замечая предупреждающих табличек. — Знаешь, он сегодня впервые сделал то, о чём ты его просил. Дал тебе руку и пошёл в медпункт без единой истерики. Это определённо прогресс. — Да он просто был в шоке. — Может быть. Или, возможно, наконец понял, что ты не просто нянька, а кто-то, кто знает своё дело. — Айзава выпустил облачко дыма и добавил: — Между прочим, он про тебя читал. После вашего первого разговора залез в архивы и пересмотрел твои старые заезды. Киришима ощутил непонятное волнение внутри. — Зачем ему это? — Хотел понять, с кем имеет дело. Бакуго всегда так — ненавидит то, чего не понимает. А разобраться может лишь через конкуренцию. Кажется, он видит в тебе соперника. Не на трассе, а вот здесь. — Айзава постучал пальцем по виску. — Это хорошо. Значит, иногда будет слушать. В этот момент из медпункта вышел Бакуго с новой перевязанной рукой. Переведя на них взгляд, он кивнул Айзаве: — Что там с мотоциклом? — Через три часа будет готов, — ответил тот. — Но сегодня гонять ты не будешь. Отдыхай. Завтра важная тренировочная сессия. — Я способен... — Нет, — перебил его Айзава спокойно, но твёрдо. — Приказ. Иди в отель и выспись как следует. Киришима проводит тебя. — Я в состоянии сам дойти! — с вызовом огрызнулся Бакуго. — А мне нужен гонщик завтра на трассе без температуры и измождения из-за стресса или недосыпа, — холодно ответил Айзава. — Всё решено. Бакуго что-то раздражённо пробормотал себе под нос, но направился к выходу с трассы. Киришима посмотрел на Айзаву, слегка кивнул и поспешил за ним следом. Они шагали через почти опустевший паддок. Гул моторов стих — заезд прервали из-за аварии. Механики копошились в боксах. В воздухе ощущался запах дождя и озона. — Не смей смотреть на меня, как на калеку, — проговорил Бакуго сквозь зубы, не оборачиваясь. — Я и не смотрю. — Лжёшь. Я это чувствую. Этот взгляд... «Бедняга, чуть не угробил себя».Терпеть его не могу. — А я смотрю на тебя как на гонщика, который совершил глупость, — спокойно уточнил Киришима, — и которому, к счастью, катастрофически повезло. Бакуго резко остановился и развернулся к нему. — А тебе? — его глаза прищурились. — Тебе ведь не повезло тогда? С ребёнком? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и невыносимо неловкий, словно огромный груз. У Киришимы внутри все сжалось в болезненный комок. Он ненавидел возвращаться к этому. Всегда. — Мне повезло в том, что ребёнок остался жив, — сказал он после долгой паузы. — Все остальное не так важно... — Врешь, — отрезал Бакуго. Он сделал шаг ближе, пристально разглядывая собеседника своими горящими глазами. — На трассу смотришь с этой пустотой в глазах, будто тебя самого уже нет. Но стоит тебе говорить о гонках, о данных... глаза вспыхивают. Ровно на секунду. Почему? Киришима отвел взгляд в сторону. Его взгляд упал на пустую стартовую прямую, изрезанную темными следами шин, замершую ограду из барьеров. — Может потому, что больше ничего не осталось, — тихо произнес он. — Только говорить о гонках. Только анализировать их. А ездить... я больше не могу, Бакуго. И когда ты ведёшь себя как полный идиот, как сегодня, у меня возникает желание встряхнуть тебя как следует. Потому что у тебя есть то, чего у меня уже давно нет. И ты разбрасываешь этим так легко, словно это просто игрушка. Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами, будто сорвали с него последний слой прочной брони и обнажили жгучую рану — ту самую, что он пытался скрывать три года за постоянной улыбкой и стерильным костюмом. Бакуго молчал. Его ответ не последовал сразу. Он лишь стоял некоторое время, обдумывая услышанное. А потом фыркнул: — Ладно, жестко ты меня приложил. — Правда редко бывает мягкой. — Верно, — он развернулся и снова зашагал вперёд со своим привычным упрямым видом. — Тем более хватит нытья. Давай лучше позаботься о чём-то полезном: закажи еды в номер. Я проголодался до смерти. — ...Что? — Ты же сопровождаешь меня, вот и давай доводи дело до конца. И заказ оформляй — что-нибудь мясное, побольше! Киришима долго смотрел в пустоту перед собой, пытаясь осмыслить происходящее, но ответы ускользали, оставляя лишь ещё больше вопросов. Что значила эта сцена? Это был знак поражения? Нечаянное проявление слабости? Или, возможно, всего лишь один из необъяснимых поступков человека, привыкшего быть в центре всеобщего внимания? Ответы не приходили, только внутренний голос шептал что-то неопределённое. Раздавшийся оклик Бакуго, хоть и неожиданно прервал ход его мыслей, но не добавил ясности. Крик был резкий, словно слетевший с губ в последний момент: — И да, Киришима! — повторяя приказной тон, словно это было нечто само собой разумеющееся. — В следующий раз, когда решишь использовать антисептик, убедись, что он без спирта. Этот дьявольский состав просто режет! И прежде чем Киришима успел ответить или даже как следует понять смысл сказанного, Бакуго исчез за углом трейлеров, расставляя границы своей неприступности и намеренно оставляя пространство для новых вопросов. Киришима остался один. Он ощущал промозглую влагу воздуха вокруг себя и смотрел в направлении, где только что скрылся его импульсивный и жестокий союзник. Дождь, сперва тихий и сдержанный, начал медленно усиливаться. Капли падали на лицо, холодные и неожиданные. Он провёл рукой по глазам, убирая с них влагу — или что-то другое, что смешалось с дождём без четких границ. Где-то глубоко внутри себя он почувствовал странное движение; не боль, но что-то очень похожее на неё по силе воздействия. Это ощущение было внутренним толчком — незримым перезвоном в клетках тела. Оно накрыло грудь под рёбрами мягким, но ощутимым ударом волны эмоций. Его взгляд упал на собственные руки — те самые руки, что только недавно осторожно бинтовали повреждённую кожу человека, который казался ему самой сложной загадкой во всём мире. На удивление, руки не дрожали; они ещё хранили тепло от прикосновения, совсем недавнего. Может быть… эта мысль пришла к нему так же внезапно, как дождевые капли падают на землю. Она зажглась слабым огоньком где-то в уголке сознания, заставляя задуматься: «возможно, не всё ещё утрачено. Даже разрушенный клочок скалы или давно разбитый утёс может быть кому-то нужным — хотя бы лишь в качестве ориентира для тех, кто сбился с пути. Ведь даже у скользких камней есть предназначение: удерживать грозы от окончательной гибели о недостижимые вершины». На удивление для самого себя, впервые за долгое время мысль о наступающем завтра не вызывала привычного боязливого замирания сердца. Она стала новой надеждой — осторожной и такой неуверенной на первый взгляд. Но шаги Киришимы к отелю были медленными, словно он позволял себе погружаться немного глубже в осознание простой истины: впереди действительно может что-то быть. --- На следующий день тренировочная сессия прошла под вытянутым знаменем осторожности. Настолько осторожности, что Казуки Бакуго, стиснув зубы, казалось, вот-вот взорвётся от напряжения. Для него весь процесс превращался в утомительную игру самообладания, где каждый порыв рвануть вперёд оказывался подавлен. Он вел мотоцикл так, словно прокладывал путь по одному тонкому льду, принудительно прислушиваясь к доносившемуся из рации ровному и уверенному голосу Киришимы. Тот будто хладнокровный дирижёр диктовал ему скорость, моменты торможения и предел оборотов двигателя, лишая Бакуго привычной свободы решений. Это действовало ему на нервы. Невыносимо раздражало. Внутренний голос вопил: "Дави на газ! Открой дроссель на полную! Вперед!", но каждый раз его мысли прерывал хладнокровный баритон в рации: «Рано газуешь, Бакуго. Начинаешь терять сцепление. Убавь обороты на пятьсот.» И несмотря на ярость, дрожащую в каждом мускуле, Бакуго не мог игнорировать эти слова. Цифры не лгут. Каждый мониторинг в конце круга подтверждал правоту Киришимы. Он оказался неспособен разгуляться так, как хотел бы, но ездил устойчиво и обдуманно. Его время круга оказалось всего лишь на две десятые секунды хуже недавнего рекорда. Однако этот результат был достигнут с минимальным износом шин и полноценным резервом топлива. Завершив очередной круг и заглушив двигатель, он лениво снял шлем, спрыгивая с мотоцикла. Встреченный раздражённым и цепким взглядом Киришимы, он коротко рычал: — Ну? Чего надо? Тот не замедлил ответить, тыкая пальцем в график: — Ты упорно дёргался на выходе из поворота под номером десять. Каждый круг одно и то же. Почему? — Там чёртова неровность! — не выдержав, сорвался Бакуго, начиная повышать голос. — Из-за неё мотоцикл кидает вперёд носом! Или ты предлагаешь просто игнорировать её?! — Я предлагаю использовать её, а не бороться с ней, — парировал Киришима с невозмутимостью в голосе. Он развернул экран монитора, запуская новое изображение, чтобы объяснить свою мысль более детально. — Смотри сюда. На экране замигала тепловая карта трассы, совмещённая с комплексным отображением показателей подвески. Киришима детально пояснил: — Эта неровность вызывает временный сдвиг центра тяжести. А это твоё окно возможностей. Если подстроить тайминг и добавить газ именно в тот момент, когда передняя вилка компенсирует её движение — ты получишь дополнительный толчок. Не сопротивляйся препятствию — обращай его в своё преимущество. Бакуго пристально вглянулся в экран. Его мозг мгновенно начал анализировать каждую деталь увиденного. Читая графики как открытую книгу, он обнаружил закономерность и возможность изменить свою технику. — Хитро, — глухо произнёс он после некоторого размышления, словно примеряясь к осознанию новой информации. — Надо будет попробовать завтра. — Завтра? — оживлённо переспросил Киришима и тут же бросил вызов: — Нет уж, пробуй сегодня. На симуляторе. Бакуго нахмурился было, готовый возразить, но быстро передумал. В вызове своего напарника он видел искру увлечения — такую же яркую искру фанатичного стремления вперёд, что горела у него самого. Игнорировать это? Всё равно что притормозить там, где надо давить газ до упора. — Ладно. Готовь симуляцию! В какой-то момент, когда Бакуго наконец-то идеально прошёл сложный сектор трассы, над чем работал последние часы, экран симулятора ликующе вспыхнул зелёным «Рекорд». Это была не просто победа — это был результат упорного труда и предельной концентрации. Наступило долгожданное облегчение. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и разрешил себе выдохнуть с чувством выполненного долга. — Неплохо, Утёс, — произнёс он, спокойно и без надрыва. Киришима, который всё это время стоял рядом у монитора, замер, как будто не веря своим ушам. Эти слова значили больше, чем могли показаться на первый взгляд. Это было впервые за всё их знакомство, когда Бакуго назвал его старым прозвищем без намёка на сарказм или язвительность. Его тон звучал удивительно нейтрально, даже с лёгкой примесью уважения, что почти выбивало почву из-под ног. — Спасибо, — осторожно ответил Киришима, не скрывая лёгкого удивления в голосе. — Да не за что. Это же моя работа — слушать твои фантастические советы, — сказал Бакуго в своей характерной манере, но теперь в его словах не ощущалось ни капли злости. Даже насмешливая интонация звучала будто мягче прежнего. Закончив говорить, он с усилием встал из кресла и потянулся. Тихий стон вырвался из его груди; Киришима невольно напрягся. — Чёрт... спина опять, — тихо пробормотал Бакуго, покачивая головой. — Ушиб? — с лёгким беспокойством спросил Киришима, делая шаг ближе. — Да нет, старое дело. Ещё с картинга... иногда даёт о себе знать. — Бакуго поморщился и попытался медленно повернуть плечо. На лице проступила тень боли. Киришима среагировал инстинктивно, едва осмысливая свои действия. Один решительный шаг вперёд — и он уже стоял вплотную. — Дай посмотреть. Бакуго нахмурился, его брови чуть сошлись у переносицы. Вопросительный взгляд не предвещал отказа, скорее взывал к объяснению. — Снова ты с этим, а? — прозвучало недовольно, но он не отстранился. — Просто доверься мне. Я разбираюсь в этих вещах. Да и знаю пару хитростей, как облегчить боль. Наступила короткая пауза — лишь мгновение раздумий, после чего Бакуго все-таки сдался. Он медленно потянул за молнию комбинезона, расстёгивая его до пояса, затем скидывая один рукав. Огромная трапециевидная мышца натянулась под кожей плеча, обнажая не только свежий синяк от недавнего падения, но и едва заметные паутинки старых шрамов, что рассказывали молчаливую историю боевого пути и повседневных трудностей. Рельеф мускулатуры впечатлял: она была как выкованное из стали произведение искусства — точная и выверенная годами тренировок. Киришима дотронулся до края синяка так аккуратно, чтобы не вызвать дискомфорт. Его пальцы методично прощупали напряжённую мышцу, внимательно следя за реакцией Бакуго. — Здесь болит? — уточнил он чуть приглушённым голосом. — Да... особенно когда поднимаю руку выше уровня плеча, — сквозь стиснутые зубы признался тот. Киришима кивнул, сосредоточившись на ближайшей задаче. — Спазм здесь сильный. Похоже, трапециевидная мышца сильно зажата. Чтобы облегчить боль, нужно улучшить кровообращение. — Его пальцы начали уверенно надавливать на мышцы плеча, размягчая напряжение профессиональными движениями. Каждое прикосновение выверено точно, каждое усилие рассчитано до мельчайшего нюанса. Ему не нужно было думать дважды: его руки знали своё дело лучше всего. Бакуго сначала напрягся, но вскоре его тело постепенно расслабилось. Закрыв глаза, он начал дышать глубже и размереннее. — Откуда у тебя такие навыки? — поинтересовался он, не открывая глаз. — Физиотерапия. Много часов практики. Когда учишься жить с телом, которое больше тебе не подчиняется, начинаешь понимать его лучше, — ответил Киришима, продолжая свою работу молча ещё несколько минут. Затем он остановился. — Попробуй теперь. Бакуго поднял руку и аккуратно покрутил плечо. В его выражении проступил удивлённый интерес, а брови заметно приподнялись. — ...Лучше. Намного лучше. — Массаж и растяжка каждый вечер. Иначе к сорока годам рискуешь стать развалиной. — Ладно, — Бакуго натянул комбинезон, но уходить не торопился. Его взгляд задержался на Киришиме — на лице, на приметном шраме над бровью, который обычно скрывала чёлка. — Ты... не похож на них. — На кого? — На остальных. Эту толпу из менеджмента, что думает только о цифрах и контрактах. Ты разговариваешь как гонщик. Думаешь как гонщик. Чувствуешь... — он замялся, подбирая нужное слово, — ...боль. Как гонщик. Киришима ощутил лёгкий жар, разливающийся по щёкам, и поспешно отвёл взгляд в сторону. — Я и вправду гонщик... Просто теперь на пенсии. — Пенсия — это скука, — парировал Бакуго. Он шагнул к столу, взял бутылку с водой и сделал глоток. — Завтра квалификация. Составь мне траекторию для первого места. Не просто хорошую. Лучшую. — Ты оказываешь давление. — Это всё часть нашей работы. — Бакуго снова взглянул на него, и его глаза вспыхнули тем самым огнём, диким и неудержимым. — Я хочу, чтобы они, все эти старые пердуны, снова услышали твоё имя. Не как повод для жалости, а как угрозу. Как напоминание о том, что ты — часть команды, которая их всех поставит на место. Он вышел, оставив Киришиму в одиночестве среди пустого бокса, с эхом прозвучавших слов в голове и странным чувством в груди. Два простых слова — «часть команды». Для человека, который три года чувствовал себя тенью, чужим в этом мире, они значили больше, чем любые комплименты или признания. Он подошёл к окну, устремив взгляд на пустую шоссе. Фонари зажигались один за другим, окрашивая мокрый асфальт в теплый оранжевый оттенок. Вдалеке раздавалось рычание мотоцикла — кто-то наслаждался ночной поездкой в одиночестве. Пальцы скользнули по прохладной поверхности стекла и сжались в кулак. «Часть команды». Эти слова эхом отдавались в его голове. «Ладно, Бакуго, подумал он. Хочешь, чтобы нас услышали? Нас услышат». Он развернулся и направился к мониторам. Ночь обещала быть долгой и полной работы. Но впервые за много времени эта перспектива не пугала его. Она была как начало чего-то нового. Впереди его ждал завтрашний день. И мысль о нём наполняла его живым предвкушением. --- Квалификация стала их первым настоящим триумфом, моментом, который обозначил начало новой главы их карьеры и мечтаний. Бакуго, облачившись в экипировку и надевая шлем, выехал на трассу, преисполненный ледяного самообладания и ярости настоящего профессионала — это была совсем не та импульсивная горячность, присущая юнцам. Сейчас его движения были точны, четки и выверены. Внутри шлема звучал голос Киришимы, дававшего инструкции через рацию. Бакуго внимательно слушал каждое его слово, мгновенно подстраиваясь под условия дороги и корректируя траекторию там, где это требовалось. Когда же он пересёк финишную черту с ревом двигателя, табло вспыхнуло результатами. Цифры не только свидетельствовали о новом личном рекорде для Бакуго, но и превзошли установленный ранее рекорд трассы в классе «Супербайк». Он заработал поул-позицию. Это было знаком победы ещё до того, как началась гонка. Механики и команда встретили его в боксах с овацией. Радость зашкаливала – их кулак стискивал воздух, эмоции выплёскивались наружу. Но Бакуго лишь снял шлем с вымощенного потом лица, шагнул вперёд сквозь толпу и направился к единственному человеку, чьё мнение имело для него значение в этот момент. Киришима стоял в стороне, сосредоточенно посмотрев в планшет в своих руках. На секунду между ними повисло напряжённое молчание. Бакуго пристально смотрел. — Ну? — наконец проронил он с таким тоном, что это было больше, чем простой вопрос: это был безапелляционный приказ ответить ему прямо и незамедлительно. Киришима поднял взгляд. Его губы раздвинулись в оскале – это была улыбка, искренняя и яркая. Клыки блеснули на свету. — Всё чисто, — уверил он. — Абсолютно чисто. Ты выжал из этой трассы всё до последнего. Бакуго кивнул едва заметно. — Мы выжали, — поправил он строго, давая понять, что этот результат — плод не одиночного вклада, а их общей работы. Взяв планшет из дрожащих рук напарника, он проверил данные сам, снова что-то анализируя взглядом. Казалось, даже минуты отдыха он позволить себе не мог. — Завтра гонка. Ты знаешь, что это значит. Составь стратегию. Я не просто хочу победить. Я хочу уничтожить их. И эти слова окунулись в пространство боксов словно раскалённый металл в воду — мгновенно рассыпавшись разогретыми искрами адреналина. Глядя на выражение лица Бакуго, на его страстный боевой настрой и неукротимую жажду триумфа, Киришима ощутил внутри электрический заряд. Это было сильнее страха или сомнений. Смысл происходящего застывал перед ним как факт: они готовы к бою. Но это чувство было не просто радостью за товарища или собственной причастностью. Это была гордость. Гордость быть частичкой этой машины успеха — частью этого динамичного потока ярости, силы, скорости и неудержимой энергии, которая вела их к победе. И вместе с гордостью пришло что-то ещё: тихий страх того, как опасно может быть это стремление. Оно лишало ощущения времени, заставляло игнорировать боль от ран и незаживших шрамов прошлого. Оно манило обещанием захватывающей эйфории, но требовало всего взамен. Однако сейчас Киришима об этом даже не думал. Его сознание сконцентрировалось только на предстоящем дне. Завтра была их первая общая гонка. Та самая гонка, ради которой они прошли весь этот путь. И он был готов принести себя в жертву до последнего, лишь бы они победили. Готов сгореть в этом огне триумфа ради общего дела — ради их общего мечты.