Обороты

      Больница в Барселоне казалась стерильной, холодной и бесконечно тихой. Тишина здесь отличалась от той, что окутывает шоссе после ревущего грохота — не оглушающей, а тяжелой, пропитанной запахом антисептика и страхом. Кацуки Бакуго лежал на больничной койке в одиночной палате, сосредоточив взгляд на белом потолке. Его тело с каждой пульсацией отзывалось ноющей болью: левое бедро, обмотанное эластичным бинтом, тянуло тупой и почти жгучей болью при малейшем движении; правая ключица словно горела, несмотря на действие обезболивающих средств; голова гудела, словно в неё вбивали грубые железные гвозди. Но всё это меркло на фоне боли, раздирающей его изнутри. Он проиграл. Не просто не занял призовое место в гонке. Он сдался. Позволил Вилару — этому надменному позёру — вывести себя из равновесия. Поддался всплеску ярости, которая всегда была его ненадёжным союзником, а теперь взяла верх над рассудком. В итоге он оказался здесь, прикованным к койке и рассматривающим унылый потолок, тогда как его мотоцикл превратился в груду бесполезного металла, а команда теряла ценные очки в чемпионе. Но хуже всего были глаза Киришимы. Тёмно-красные, обычно тёплые и наполненные уверенностью глаза сейчас выражали ужас и... разочарование. Именно это холодное разочарование Бакуго ненавидел сильнее всего. Потому что оно было заслуженным. Дверь палаты приоткрылась с едва слышным звуком. Вошёл Айзава, выглядевший намного старше, чем утром. — Ну как дела, герой? — голос прозвучал хрипло, без злобы, лишь усталость сквозила в интонациях. — Что со мной? — медленно спросил Бакуго, не отводя взгляда от потолка. — Лёгкое сотрясение мозга. Ушиб ключицы, но без перелома — тебе повезло. Растяжение связок левого бедра и гематома размером с апельсин. Плюс множество мелких ссадин. В целом классический набор для того идиота, который решил сыграть в боулинг на скорости под двести километров в час. Бакуго молчал, понимая, что заслужил каждое обидное слово. Наконец, после долгой паузы, он выдавил из себя: — Команда? — В шоке, — ответил Айзава. — Но ребята держатся, работают. Разгребают завалы, оценивают ущерб. Спонсоры обрывают телефоны, пресса тоже не отстаёт. Хорошо хоть, что серьёзных травм удалось избежать, иначе был бы полный кошмар. — А Вилар? — Победил, – сухо отрезал Айзава. – Стоял на пьедестале, сиял своей голливудской улыбкой. Когда его спросили о твоём падении, ответил что-то вроде: «Соревнования – штука жёсткая. Кацуки ещё молод, научится». Улавливаешь тон? Бакуго прекрасно всё уловил. Он сжал кулаки, отчего острая боль пронзила сломанную ключицу. — А Киришима… – он запнулся, с трудом произнося имя товарища по команде. Айзава тяжело вздохнул и присел на краешек стула. — С ним всё в порядке, если можно назвать в порядке состояние человека, похожего на зомби. Он сдал все необходимые данные телеметрии, набросал предварительный отчёт и заперся у себя в комнате. Ни с кем не разговаривает. — Он… винит себя, – тихо произнёс Бакуго. — А ты? Бакуго закрыл глаза. — Это моя вина. Я его не послушал. — Да, – согласился Айзава. – Но он тоже мог проявить больше настойчивости. Вы оба допустили ошибку. Как команда. — Он замолчал на мгновение, прежде чем продолжить: — Врачи говорят, тебе нужно минимум две недели полного покоя. Следующая гонка в Ассене через три недели. Теоретически ты можешь успеть восстановиться. Но для этого тебе придётся пройти медкомиссию. — Я буду готов, – уверенно заявил Бакуго. — Физически, может, и будешь. А вот здесь? – Айзава постучал пальцем по виску. – Ты вылетел с трассы не из-за недостатка опыта. Тобой просто манипулировали, как ребёнком, а ты поддался. Пока ты с этим не разберёшься, позволить тебе снова сесть на мотоцикл было бы преступлением. Эти слова звучали сурово, но Бакуго понимал, что они справедливы. Он всегда знал о своей слабости. Раньше она приносила ему победы, а теперь привела в больницу и к позору. — И что мне делать? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки растерянности. — Для начала – выздоравливай. А потом… тебе нужно поговорить с Киришимой. Вам необходимо решить, как вы будете работать вместе дальше. Если вообще сможете. Айзава поднялся. — Команда улетает завтра утром. Ты остаёшься ещё на день для наблюдения. Затем тебя перевезут в частную клинику в Германии, к Шмидту. Он лучший специалист по спортивным травмам. Киришима отправится с тобой. — Зачем ему? – резко вырвалось у Бакуго. — Потому что он твой стратег. И потому что вам нужно поговорить. Без посторонних. Без гонки. Разложить всё по полочкам. Или разойтись, – Айдзава посмотрел на него прямо. — Решение за вами. Но с этим медлить нельзя. Он ушёл, оставив Бакуго наедине с его мыслями, вихрем проносившимися в голове, словно мотоцикл, занесённый на повороте. Разложить всё по полочкам. Или разойтись. Бакуго боялся обоих исходов. --- Эйджиро Киришима находился в своём гостиничном номере, который казался ему гораздо больше и более пустынным, чем обычно. На экране ноутбука в бесконечном повторе крутились замедленные кадры падения. Снятые с разных ракурсов, они превращались в материал для тщательного изучения, словно подопытный образец перед взором эксперта. Ошибка была очевидна. Это была не просто проблема с поздним торможением или перегревом шин. Всё указывало на системный сбой, полную потерю контроля. Сперва — психологическую, а затем и физическую. Он ясно видел тот момент, когда Кацуки Бакуго перестал его слышать. Видел, как траектория машины становилась нервной и хаотичной. Видел, как Родриго Вилар действовал подобно опытному матадору, провоцируя рассерженного быка до тех пор, пока тот не бросился на красную тряпку. А он, Киришима, всё это время стоял в стороне и смотрел. Кричал через рацию. Безрезультатно. Слова не доходили до него, разбиваясь о стену ярости. Эйджиро не смог найти подходящий подход, не сумел достучаться в нужный момент. И это ощущение беспомощности в критический момент разрывало его изнутри. Уставший, он провёл руками по лицу. Глаза горели от недосыпа и подавленных эмоций, которым не находилось выхода. В сознании вновь и вновь всплывал образ Бакуго в больнице — его пустой взгляд и рвущая душу фраза: «Доволен?». Нет, он был далёк от удовлетворения. Его раздавил груз произошедшего. В этот момент телефон неожиданно раздался на столе. Номер был неизвестным. Не задумываясь, он поднял трубку. — Слушаю? На том конце линии прозвучал голос знакомый до неприятного — с приторным оттенком и скрытой опасностью. — Эйджиро? Рад слышать тебя. Это Родриго Вилар. Как дела? Как наш бедный Кацуки? Киришима ощутил холодок вдоль позвоночника от манипулятивного тона. — Что вам нужно, Вилар? — Просто хотел выразить беспокойство. Серьёзная авария… Надеюсь, он поправится. Хотя знаешь, таким горячим головам всегда сложно. Им нужен кто-то более уравновешенный. Кто-то опытный. — Неужели вы снова вздумали предложить мне сотрудничество? После того, что произошло? — Сотрудничество? — голос Вилара наполнился преувеличенным недоумением. — Я ведь просто участвовал в гонке. То, что твой парень не справился с нервами — это ведь не моя вина. Он сам позволил эмоциям взять верх. Как, кстати, и ты. Похоже, ты тоже дал чувствам затуманить разум там, где нужно было трезво просчитать ситуацию. Каждое слово звучало, словно острое лезвие. Киришима молчал, сжимая телефон так сильно, что пальцы побелели. — Слушай, Эйджиро, — продолжил Вилар, опустив голос до напряжённого шёпота, — мир гонок очень узок. И ещё жесточее. Здесь либо ты охотник, либо жертва. А ты выбрал неправильную сторону. Ты слишком привязался к нему. Это сделало тебя слабым. А слабость в нашем деле не прощают. — Закончить? — сквозь зубы бросил Киришима. — Пока да. Но запомни мои слова. Моё предложение остаётся в силе. У нас в «Aprilia» ценят настоящих профессионалов. А не тех, кто путает личное и рабочее, позволяя своим партнёрам разбиваться на трассе. Соединение оборвалось. Киришима медленно опустил телефон, его трясло от безграничной ярости и беспомощности. Одно у Вилара было верным: он дал личному проникнуть в профессиональную сферу. Перестал быть просто стратегом. Слишком далеко зашёл — и это стало его слабостью. Он поднялся и подошёл к окну. Ночная Барселона сияла теплотой огней. Где-то в этом городе Вилар наслаждался победой, а в больнице кто-то боролся с болью. А Киришима стоял между двумя мирами — сломанный мост, соединяющий два берега, которые, казалось, больше не стремились к единству. --- Путь в Германию на частном медицинском самолете прошел в гнетущей тишине. Бакуго, с перевязанной ключицей и костылем, сидел у окна, задумчиво глядя на медленно сменяющие друг друга облака. Киришима устроился через два ряда от него, притворяясь увлеченным работой за ноутбуком, который лежал на его коленях. Они избегали разговоров. Не пересекались взглядами. Однако их присутствие ощущалось как нечто осязаемое — напряжённое, как магнитное поле, одновременно манящее и отталкивающее. Клиника доктора Шмидта располагалась в уединении Баварских Альп, вдали от городской суеты. Современное, но уютное здание с огромными панорамными окнами открывало вид на заснеженные горные вершины. Воздух был свежим и пробирающим до костей, особенно после удушающей испанской жары. Их разместили в смежных номерах, напоминающих роскошные апартаменты в элитном отеле больше, чем стерильные больничные палаты. Первый день целиком ушел на медицинскую суету: бесконечные обследования, МРТ, рентген, консультации с ортопедом, физиотерапевтом и неврологом. Вечером после ужина, который обоим пришлось есть в одиночестве, в дверь номера Киришимы раздался стук. Когда он открыл её, перед ним стоял Бакуго, опираясь на свой костыль. Его лицо было бледным, а под глазами темнели тени усталости. — Можно войти? — спросил он хрипловатым голосом, чуть слышно. Киришима отступил в сторону, пропустив его. Бакуго шагнул внутрь, тяжело опустившись в кресло возле декоративного камина. Тот не обогревал помещение, но всё равно создавал необычайную атмосферу тепла и уюта. Киришима осторожно сел напротив него. Они молчали долго — минуту или две. Наконец тишину нарушил голос Бакуго. — Врачи сказали, если я пройду комиссию, то смогу снова выйти на трассу в Ассене. — Это хорошо, — ответил Киришима сдержанным тоном. — Айзава предупредил... если мы не разберемся между собой, меня могут дисквалифицировать. На время. Пока я не смогу доказать, что контролирую свои эмоции. Киришима кивнул. Он сам уже успел переговорить с Айзавой и знал об этом предупреждении. — И что ты хочешь делать? — спросил он без лишних эмоций. На лице Бакуго отразилась растерянность. Он честно ответил: — Я не знаю... Вроде бы понимаю, что надо... но не представляю как. — Его взгляд был прикован к мерцающим языкам пламени. Возможно, ради этого он и выбрал это место в комнате. Оранжевый свет играл на его лице, делая его на удивление мягче и моложе. Уязвимее. — Всегда эта злость... Она толкала меня вперед. Делала сильнее... быстрее. Но теперь... она уничтожает меня. Он поднял взгляд на Киришиму, и в его глазах читалась та самая боль, которую он привык скрывать. — И ты... стал частью этой ярости. Ты её усилил. Или, может, я сам позволил этому случиться. Я не знаю. Киришима почувствовал, как его сердце сжалось. — Ты считаешь, что это моя вина? — Нет, — Бакуго покачал головой. — Я виню себя. Но я не могу понять, как нам дальше идти вперёд. Как работать вместе. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, перед глазами всплывает всё: наши споры, та ночь, твой взгляд после падения. Он тяжело выдохнул и провёл здоровой рукой по лицу. — Я не могу просто взять и отключить эти мысли. Это делает меня слабым. Уязвимым. А слабость на трассе означает смерть. Киришима слушал, и постепенно в нём загоралось понимание. Не злость и не обида, но осознание той огромной внутренней борьбы, которую переживал этот человек. Бакуго не боялся скорости или боли. Он боялся утратить контроль. А их отношения, их связь — стали самым сложным и непредсказуемым элементом в его яростно упорядоченной жизни. — А может... — начал Киришима нерешительно, — может, не отключаться? Бакуго нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Ты говорил, что ярость движет тобой. Но в Барселоне эта же ярость разрушила тебя. Она была слепой, направленной внутрь, она уничтожала. — Киришима осторожно придвинулся ближе. — А что, если найти ей другое направление? Не против себя и не против меня, а ради чего-то. — Ради чего? — Ради нас. — Слово вырвалось само собой, и Киришима не стал отступать от него. — Не как романтический штамп, а как команда. Ты хочешь контролировать? Тогда давай будем контролировать это вместе. Не скрывать нашу связь, а использовать её для чего-то большего. Превратить наше понимание друг друга в оружие вместо слабости. Бакуго внимательно всматривался в него, словно пытаясь разобраться в собственных чувствах. В его взгляде смешались недоумение, внутреннее сопротивление и едва заметный проблеск интереса. — Как? — Не знаю точно, — откровенно признался Киришима. — Но я уверен в одном: в тот дождливый день на Фудзи, когда ты прислушался ко мне, мы смогли победить. Потому что тогда ты доверился мне не как просто стратегу, а как человеку, который знает тебя настолько хорошо, что понимает с полуслова. Человеку, который видит твои слабости и старается их компенсировать. Мы были единым целым. А в Барселоне... что-то пошло не так. Мы стали отдаляться друг от друга. Ты ушёл в глухую оборону в своей ярости, а я оказался вне этого мира, пытаясь достучаться до тебя голосом, который ты уже не слышал. Его пальцы нервно сжали ладони, пока он ходил по комнате, стараясь собрать мысли воедино. — Мы должны вернуть это чувство единства. Но не просто в том же виде. Теперь мы можем быть больше, чем стратег и гонщик. Больше, чем любовники, скрывающиеся за дверями номеров. Мы должны стать настоящими партнёрами. Партнёрами, которые знают друг друга настолько глубоко, что видят самые тёмные стороны и используют эти знания для силы. Чтобы побеждать. Бакуго продолжал хранить молчание, погружённый в собственные размышления, но в его глазах уже мелькала осознанность. Его аналитический взгляд свидетельствовал о том, что он начинает видеть здравую логику в сказанном. Это была логика не романтика — это была логика воина. — Это рискованно, — наконец проговорил он медленно. — Если всё провалится... — Если провалится, мы окончательно разрушим то, что осталось, — твёрдо перебил его Киришима. — Но если мы продолжим так же, как сейчас, мы всё равно движемся к распаду. Вопрос только времени. Киришима опустился на колени перед его креслом. Их взгляды встретились — глаза Бакуго словно искали ответ в глубине его души. — Я верю в тебя, Кацуки. Не только как в гонщика. Я верю в человека, который умеет признать свою ошибку. Который боится и всё же идёт вперёд. Давай попробуем вместе. Сделаем это нашей силой. Если у нас получится — никто не сможет нас остановить. Если нет... ну что ж, хотя бы мы будем знать, что сделали всё возможное. Глаза Бакуго горели внутренней борьбой. Его гордость сражалась с глубоко спрятанным страхом. Ярость пыталась пересилить тлеющую искру надежды. А одиночество боролось с простёртой перед ним рукой помощи. Он долго не шевелился, словно внутри него происходило сражение масштабов целой войны. Но затем его рука медленно поднялась и мягко коснулась щеки Киришимы — настолько легко, что прикосновение казалось почти призрачным. — Ты... совсем чокнутый идеалист, — тихо произнёс он. Голос звучал устало и надломленно, но внутри было едва заметное тепло. — И наверняка свихнувшийся на всю голову. — Так и есть, — ответил Киришима с едва заметной улыбкой, чувствуя влагу под веками и почти не стесняясь этого. — Но ты ведь тоже. — Что ж... да, — коротко сказал Бакуго и тяжело выдохнул, будто сбрасывая невидимую тяжесть со своих плеч. — Ладно, попробуем. Но на моих условиях. — Каких? — Во-первых: никаких секретов и лжи между нами. Ни малейшего умолчания, даже если это больно или неудобно. Во-вторых: работа всегда на первом месте. Если чувства будут мешать делу — придется отложить всё личное до подходящего момента. И наконец... — он вдруг запнулся, будто боролся с какими-то мыслями, — никаких публичных сцен или показного признания. Для внешнего мира мы остаёмся просто коллегами. Пока что. Киришима кивнул. Правила были жесткими, почти жестокими. Но в своей жесткости они оставались честными, давая четкую структуру—a то, чего Бакуго так отчаянно не хватало. — Согласен. — Отлично. — Бакуго убрал руку и откинулся в кресле. Он выглядел вымотанным, но в его взгляде появилась несгибаемая решимость. — Тогда приступим. Сейчас же. Расскажи мне, что ты чувствовал, когда я перестал тебя слышать в Барселоне. Каждый момент. Без утайки. Это прозвучало как приказ. Первый тест их нового соглашения. Киришима закрыл глаза, заставляя себя вернуться в тот мрачный момент. — Я почувствовал страх, — заговорил он тихо. — Потому что узнал это поведение. Это было похоже на то, что происходило со мной… перед моим падением. Я заметил, как ты зациклился на Виларе, как твой взгляд сузился, как ты перестал видеть трассу и видел только его. И тогда я понял, что теряю тебя. Что мои слова больше не достигают тебя. А потом… потом я почувствовал гнев. На тебя — за то, что ты не слушал. И на себя — за то, что не мог пробиться к тебе. Эта смесь страха и злости… она просто сковала меня. Я продолжал говорить, но уже без надежды. Просто выполнял свой долг, осознавая, что это бесполезно. Он открыл глаза. Бакуго молча слушал, его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. — Дальше. — Когда ты упал… сначала пришла пустота. Потом — вина. Затем — ярость, направленная на Вилара. И на самого себя. И… желание просто исчезнуть. Потому что я подвел тебя. Я должен был быть твоей защитой, а стал… никем. Он завершил, его голос дрогнул, словно эмоциональный накал пробился наружу. Признание оказалось невыносимо тяжелым, как болезненное вскрытие старой раны. Но вместе с болью пришло и странное чувство облегчения. Бакуго долго молчал. Наконец он произнес: — Я тебя слышал. Киришима вздрогнул, не ожидая такого ответа. — Что? — Я тебя слышал. Каждое слово. Но они не доходили до меня. Как будто между нами было невидимое стекло. Я видел, как ты говорил в рацию, понимал смысл сказанного, но тело отказывалось слушаться. Потому что ярость... она была громче. Эта ярость заполнила меня целиком, словно туман затопил всё вокруг.— Его рука непроизвольно сжала кулак на колене. — В этом тумане существовала только цель — он. И желание его уничтожить. Всё остальное — победа, тактика, даже благоразумие — не имело значения. Только месть. Он взглянул на Киришиму, и в его глазах отразилась пугающая истина, примитивная и необузданная, лишённая какой-либо милости. — Вот что происходит со мной, когда я теряю контроль. Я перестаю быть гонщиком. Я становлюсь оружием. Глухим, слепым, саморазрушительным. А ты... ты стал либо прицелом для этого оружия, либо его предохранителем. Пока не знаю. Киришима ощутил холодный сквозняк по коже. Он чётко осознавал: Бакуго не преувеличивал. Это была сущая правда — реальность человека, чья сила одновременно являлась непосильным проклятием. — Мне остаётся стать предохранителем, — твёрдо сказал он, преодолевая внутренние сомнения. — Но я хочу быть не просто защитой, блокирующей катастрофу. Я должен стать тем, кто сможет направить твою энергию в нужное русло. — С тобой это возможно? — Я обязан справиться. Потому что другой вариант... — Он умолк, слова были лишними. Оба понимали, к чему ведёт альтернатива. Бакуго утвердительно кивнул и с усилием поднялся со своего места, опираясь на костыль. — Ладно, хватит на сегодня. Завтра начнём работать по-настоящему. Сперва с физиотерапевтом. А потом... с тобой. Он подошёл к двери, но на пороге замер. — Киришима? — Что? — Спасибо, что остался. Другие бы, наверное, сбежали. Сказав это, он вышел, оставив Киришиму наедине с бурей чувств и странным, но нежным ощущением надежды. Они сделали первый шаг. Самый сложный — признали свою уязвимость друг перед другом. Впереди их ждала работа. Трудная, изматывающая и болезненная работа по превращению их хаоса во что-то крепкое. Во что-то, что не сломается под натиском трассы, давления извне и их собственных внутренних демонов. Но теперь они будут делать это вдвоём. Не просто как водитель и стратег. Не как любовники. А как настоящие партнёры. И это меняло всё.