Обороты

      Триумф в Сильверстоуне должен был стать той самой опорой, укрепляющей их союз. Однако вместо этого он оказался скрытой трещиной, которая через неделю разломила их мир пополам. Все началось с ничего не значащей на первый взгляд мелочи — случайно оброненного слова. Возвращаясь с гонки на частном самолете, они — исчерпанные физически и эмоционально, но всё ещё соединённые пережитым катарсисом — обсуждали предстоящие этапы. В центре внимания оказался ближайший из них — гран-при в Муджелло. Просматривая данные, Киришима заметил закономерность в пит-стопах команды «Ямаха», которую можно было использовать. Он предложил рискованную, но потенциально выигрышную стратегию с более ранним заездом в боксы. — Это бред, — резко оборвал его Бакуго, не отрывая взгляда от планшета с собственными выкладками. — Мы потеряем позиции в середине гонки, когда все остальные окажутся на свежей резине. — Но мы их вернём в конце, когда их покрышки начнут сдавать, — возразил Киришима, показывая свои расчёты. — Вот здесь, посмотри... — Я вижу! — Бакуго с раздражением оттолкнул планшет на соседнее сиденье. — Вижу твои графики. Но ты не видишь саму гонку! Ты не чувствуешь, как мотоцикл ведёт себя, когда резина полностью изношена на двадцатом круге! Ты сидишь в своей штаб-квартире с цифрами и думаешь, что они решают всё! Эти слова задели сильнее, чем можно было ожидать. Они попали точно в болевую точку Киришимы — в его старую рану, связанную с невозможностью самому участвовать в заездах. Его лицо застыло, голос становился холодным и отчужденным. — Мои «цифры», — произнес он тихо и чётко, — принесли тебе три победы в этом сезоне. Включая ту, что была вчера. Или ты уже забыл, кто помог тебе выбрать идеальную траекторию через «Чапел» под дождём? — Нет, не забыл! — Бакуго сорвался на крик, резко поднявшись с кресла. Усталость и всплеск адреналина сделали его реакцию жёстче, чем он того хотел. — Но не думай, что за меня решать будешь ты! Ты — аналитик. Я — пилот. Твоё дело — предлагать варианты. Моё — принимать решения. И ничто это не изменит! В самолёте воцарилась вязкая, гнетущая тишина. Казалось, даже пилоты в кабине могли её ощутить. Киришима смотрел на него, и в карминной глубине его глаз что-то угасло. Лёгкое тепло взаимопонимания, служившее их общим языком, исчезло. — Понятно, — наконец произнёс он, голос звучал пусто. — Тогда решай сам. Свою гонку, свою стратегию. Я, видимо, стал лишь опорой, которая только мешает идти. Он поднялся с места, прошёл к хвосту самолёта и больше не возвращался до самого приземления. Это была их первая настоящая ссора. Не вспыхнувшая на миг ярость, что сгорает мгновенно, а холодное, расчётливое чувство обиды. Оно впитывалось в стены, в воздух, в пространство между ними.

***

      На трассе Муджелло, прославленной своей скоростью и окружённой живописными холмами Тосканы, атмосфера накалялась с каждой минутой. Между ними не осталось ничего, кроме сухих профессиональных обменов: обсуждения данных, односложных реплик и формального общения. Киришима выполнял свои обязанности безукоризненно, но отстроился стеной невозмутимого профессионализма. Он больше не заходил к Бакуго в трейлер без разрешения, не поправлял его экипировку своими уверенными движениями, больше не искал глазами взгляд пилота. Бакуго же метался между приступами ярости и гнетущим чувством вины. Он понимал: в словесной перепалке, случившейся несколько дней назад, он перегнул палку. Его язвительные фразы задели Киришиму за живое, нанесли удар туда, куда тот меньше всего ожидал. Но гордость, как всегда, держала Бакуго в тисках. Этот вечный спутник его натуры не давал ему сделать шаг навстречу. Он упрямо надеялся: Киришима поймёт… поймёт, что всему виной усталость, постоянное напряжение. Ведь раньше он всегда находил лазейки через эту крепкую броню — сможет же и сейчас? Однако на этот раз всё было иначе. Киришима не пытался преодолеть стену. Он воздвиг собственную. Холодную и прочную, из молчания и безупречной дистанции. Практические заезды и квалификационные сессии прошли в этой странной отстранённой атмосфере. Утрата тонкой связи между ними — почти интуитивного взаимопонимания, которое помогало добиваться идеального результата, — дала о себе знать. Бакуго катался неровно и нервно. Итогом стало четвёртое время. Неплохой результат на первый взгляд, но далеко не уровень его обычной прецизионной гонки. На пресс-конференции он отвечал резко, временами даже грубо, чем мгновенно привлёк к себе шёпот журналистов: случилось ли что-то? После триумфа в Сильверстоуне все ждали от него большего, а теперь он выглядел так, будто ещё не очнулся после тяжёлой ночи. Ночь перед гонкой оказалась для Бакуго переломной. В стенах тихого гостиничного номера он больше не смог игнорировать обстановку. Напряжение требовало разрешения. Не справившись с собой, он направился к комнате Киришимы. Постучал. Дверь приоткрылась — тот стоял в домашней одежде: мягкие спортивные штаны, простая футболка. Его лицо было совершенно бесстрастным. — Что? — коротко спросил Киришима. — Нам нужно поговорить, — начал Бакуго с попыткой звучать уверенно. Но трещины всё же появились, его голос пошатнулся под грузом напряжения. — О чём? — Киришима явно оставался хладнокровным, хотя его слова кололи холоднее льда. — О стратегии? Все данные есть на планшете. — Нахуй стратегию! Я о нас! — вырвалось у Бакуго. Киришима молча посторонился, давая тому войти, но сам остался стоять у стены, сложив руки на груди и держа нейтральное выражение лица. — Ну что ж, говори. О чём? — бросил он спокойно, сдержанно. — По сути, ты уже всё сказал тогда на борту самолёта. Ты — пилот. Я — стратег. Всё остальное… просто оказалось миражом, верно? — Я не это имел в виду! — Бакуго нервно зашагал по комнате. — Я вымотан, был на пределе! Ты же знаешь, как со мной бывает... — Знаю, — тихо перебил Киришима, его голос звучал устало. — Я всегда знаю. И всегда находил способ справляться с этим. Но, похоже, это стало чем-то само собой разумеющимся. Как будто моя роль свелась лишь к тому, чтобы разгадывать твою ярость и быть рядом в нужный момент. Только, знаешь, у меня тоже есть свои границы. Его слова не несли упрёка, но в них чувствовалась неумолимая правда, от которой становилось зябко. — Ты что, думаешь, я тебя использую? — голос Бакуго сорвался. — Думаю, мы запутались в своих ролях. Вместо союзников я стал кем-то вроде твоего эмоционального буфера. И стоит мне выйти из этой тени и предложить что-то своё, ты тут же ставишь это мне в укор. Как будто напоминая мне моё место. — Это неправда! — выкрикнул Бакуго, но даже он сам не смог вложить в этот протест уверенность. Потому что где-то в глубине души понимал: в этих горьких словах есть доля истины. Он привык к тому, что Киришима принимает его любым. И напрочь забыл, что у того тоже есть право на усталость, на боль, на собственный голос. — Ладно, — вздохнул Киришима, отворачиваясь к окну. — Завтра гонка. Мы оба должны сохранять хладнокровие. Давай просто сделаем свою работу. Как профессионалы. Эта фраза прозвучала как окончательный приговор. Профессионалы. То есть без всего того, что когда-то связывало их сильнее слов: без доверия, без этой нерушимой, безмолвной близости — без их мира для двоих. Бакуго хотел выразить свои чувства. Извиниться. Обнять его. Донести свою правду. Но слова застряли где-то глубоко внутри, спутанные гордостью и страхом — страхом признать слабость, страхом быть отвергнутым. Он молча развернулся и вышел, резко захлопнув за собой дверь. Дверь закрылась с глухим, но неизбежным щелчком. И теперь между ними возникла прочная стена непонимания.

***

      Гонка в Муджелло обернулась для Бакуго настоящим испытанием. Он ехал в одиночестве. Не по позиции — ведь боролся он в середине топ-5 — а в глубоко личном смысле. Голос, что звучал в его рации, принадлежал Киришиме, но это был не тот Киришима, которого он знал. Это был голос эксперта: точный, профессиональный, лишённый жизни. —Температура задней шины повышается. Уменьшай обороты на пятьсот. —Вилар атакует справа. Закрой траекторию. —До лидера — 2,4 секунды. Твой темп недостаточен. Никаких лишних слов. Никакого намёка на поддержку. Не было больше того спокойствия, что раньше служило якорем в бушующем шторме. Каждая инструкция отдаляла их друг от друга всё дальше, шаг за шагом, словно незримая пропасть становилась глубже с каждым кругом. Бакуго чувствовал, как бурлящий внутри гнев превращается в слепую опасность, больше не обузданную привычной направляющей рукой. На двадцатом круге, когда он отчаянно бился за третье место против гонщика «Дукати», случилось то, что Киришима всегда умел предотвратить. Передняя шина перегрелась. Позднее торможение в быстром правом повороте «Аррабиата» обернулось вылетом на гравий. Каким-то чудом Бакуго удержался на трассе и избежал падения, но потерял сразу четыре позиции. На финише он был только восьмым. Для команды, привыкшей к подиумам, это стало поражением. При возвращении в боксы повисло тяжелое молчание. Сняв шлем, Бакуго прошёл мимо всех, не удостоив никого взглядом, и направился прямо к своему трейлеру. Он осознавал свою ошибку и знал, что ответственность лежит на нём. Но больше всего его разъедало одно: он понимал, что этого бы не произошло... Если бы между ними не выросла эта ледяная стена. Вечером, за традиционным ужином команды в небольшом местном ресторане, напряжение достигло своего апогея. За длинным столом царила гнетущая атмосфера: хотя все сидели рядом, казалось, что их разделяет невидимая стена. Бакуго молча вглядывался в тарелку, раздражённо поднося стакан с водой к губам. Киришима старательно поддерживал беседу с механиками, но фальшивая улыбка на его лице только подчёркивала пустой взгляд. Айзава наблюдал за этой сценой с возрастающим неодобрением. В какой-то момент терпению пришёл конец. — Вы двое, за мной. Сейчас же. Он вывел их в небольшой кабинет в глубине ресторана, даже не предложив сесть. — Объясните, что у вас творится? — в голосе Айзавы слышались сталь и усталость. — Вы переругались до такой степени, что это уже замечают все вокруг. Это угрожает вашим результатам! Сегодняшнее восьмое место — прямое доказательство вашей... как это назвать — разлада, хотя хочется сказать жёстче. — Всё в порядке, — хмуро бросил Бакуго. — Просто профессиональные разногласия,— отозвался Киришима почти одновременно. Айзава смерил их уничтожающим взглядом. — Лжёте как дышите. Я не знаю и знать не хочу, что между вами произошло. Но сейчас же найдите способ решить этот бардак. Ясно? Или мне придётся решать всё на свой способ. После этого будет больнее. Вам обоим. С этими словами он развернулся и оставил их наедине в комнате, где повисла звенящая тишина. — Рад? — первым заговорил Киришима, не глядя на напарника. — Отличная новость: теперь все знают про наши «профессиональные разногласия». — А что я должен был сказать? — Бакуго мгновенно вскипел. — Что мы сцепились из-за того, что я тебя обидел, а ты решил демонстративно игнорировать меня? Это будто бы звучит лучше? — Лучше бы звучало: «Извини». Всего-то одно слово, — спокойно сказал Киришима, но в тоне сквозила усталость. — Но ведь ты даже на это не способен, правда? Гнев накрыл Бакуго с новой силой, но он сделал над собой усилие. — Хочешь, чтобы я извинился? Ладно! Извиняюсь! Да, я погорячился! Сказал лишнее! Ну что, теперь ты доволен? — Нет, — тихо ответил Киришима и посмотрел прямо на него. Он хорошо слышал: в этих словах не было и намёка на искренность. Лишь гнев и попытка избавиться от проблемы поскорее. — Ты не понял. Дело вовсе не в том-то слове — всё гораздо глубже. Твои слова показали, что твоё эго и твоя гордость для тебя важнее всего. Всего, понимаешь? Важнее нашей работы. Важнее... нас. Он прошептал последнее слово настолько тихо, что Бакуго едва смог разобрать его. И это «нас» прозвучало словно вынесенный приговор. Как будто того «нас», которое существовало раньше, больше нет. Киришима бесшумно покинул комнату. Бакуго остался один, с громким эхом своего сердцебиения в ушах и ледяным страхом внутри, шепчущим: «ты потерпел поражение не в гонке. Ты утратил нечто куда более значимое». И самое ужасное — ты до сих пор не знаешь, как вернуть утраченное.

***

      Следующая неделя превратилась для них обоих в мучительное испытание. Гран-при на трассе «Ред Булл Ринг» в Австрии проходил так же холодно, как и их общение. Они почти не разговаривали. Бакуго в отчаянной попытке доказать что-то себе и окружающим вел гонку в агрессивном, но лишённом ясности стиле. Завоевав поул в квалификации, он не сумел удержаться на первой позиции в гонке: из-за ошибочного решения относительно пит-стопа, навязанного вопреки предложениям Киришимы, он финишировал лишь пятым. После гонки, в зале ожидания аэропорта перед вылетом на тесты в Барселону, судьба снова свела их вдвоём. Пустота между ними становилась почти осязаемой. Вокруг стояла звенящая тишина. Бакуго бездумно смотрел на смартфон, будто экрана вообще не существовало. Все его внимание было приковано к Киришиме, сидевшему в трех метрах напротив с книгой в руках. Его взгляд скользил по знакомым очертаниям — шее, линии плеч, сильным рукам. В этой близости непрошено проступала непреодолимая бездна. Он не выдержал. — Хватит, — неожиданно для себя произнес он громко, разрывая тишину. Киришима медленно поднял голову. — Что? — Я сказал, хватит! — повторил Бакуго с неожиданной резкостью в голосе. Он поднялся, шагнул ближе; тело буквально вибрировало от бушующих эмоций. — Неделю! Чёртову неделю ты ведешь себя так, будто меня нет! Мы работаем, как бездушные машины! Это невозможно! Киришима отложил книгу и ответил с ледяной сдержанностью: — Ты сам этого хотел. Четкое разграничение ролей. Ты — пилот, я — стратег. — Не этого я хотел! — Бакуго почти прокричал, голос задрожал, выдавая боль, тщательно скрываемую до этого момента. — Я... я и сам уже не знаю, чего хотел! Но точно не этого! Не этой пустоты! Он стоял напротив, заслоняя собой свет. И впервые за всё это время в глазах Киришимы отразилось нечто большее, чем холодное безразличие — там блеснули усталость, обида и такая же тоска по утраченному. — Ты думаешь, мне всё это даётся легко? — прошептал Киришима, голос звучал глухо. — Думаешь, мне нравится? Каждый день я смотрю на тебя и мечтаю вернуть всё обратно, стереть эту ненавистную неделю из памяти. Но я не могу... потому что всё повторится снова. Мы вернёмся к тому же краху. Ты снова скажешь что-то... что сломает всё окончательно. А я... я не переживу этого ещё раз. Его голос дрогнул, открывая ту самую уязвимость, которую Бакуго так редко видел.Нечто внутри него будто сломалось. Гнев, гордость — все это рассыпалось, обнажив обессиленную и трепещущую душу. — Я не повторю, — выдохнул он, его голос стал слабым, почти детским. — Я не знаю, как это исправить. Я не умею говорить об этом. Но я... я больше так не могу. Без тебя. Ты стал частью моего дыхания. А когда ты молчишь, я задыхаюсь. Он опустился на колени перед креслом Киришимы. Не в позе просьбы или мольбы — в жесте полной внутренней опустошенности. Его голова тяжело упала на колени Киришимы, и тело содрогнулось в беззвучном рыдании, которое слишком долго накапливалось в нем на протяжении всей этой изнуряющей недели. Киришима замер. Он смотрел вниз — на эту взъерошенную светлую голову, стиснутые кулаки, дрожащие плечи. И его собственные стены, которые он так упорно возводил, все обиды и слои боли начали медленно рушиться. Перед ним был не «Гроза», не пилот-чемпион, не высокомерный эгоист. Перед ним был Кацуки. Тот, кто боялся. Тот, кто нуждался. Тот, кто любил, даже если никогда не умел выразить это словами. Словно боясь спугнуть момент, Киришима осторожно положил руку ему на голову. Затем вторую. Пальцы плавно вплелись в волосы Бакуго — крепко, но нежно. — Дурак, — прошептал он с дрожью в голосе. — Полный, безнадежный дурак. Бакуго поднял голову. Лицо его было мокрым от слез, которые он тщетно пытался скрыть. Его глаза, покрасневшие от боли и отчаяния, встретились с глазами Киришимы. — Да, — наконец сказал он просто. — Я дурак. И я... я не знаю, как правильно это сделать. Но я хочу... я должен... Он не закончил. Вместо того, чтобы отступить или сказать хоть слово, он медленно наклонился и, касаясь губами ткани его брюк, прижался к той точке на колене, где сквозь материал ощущалась теплая, живая плоть, реальное присутствие другого человека. Это не был жест, продиктованный страстью или физическим желанием. В этом действии крылась полная, безоговорочная сдача. Это был акт капитуляции, лишенный всякой гордости, выражающий полное доверие и подчинение,— молчаливый крик о принятии и милосердии. Обостренное прикосновение разожгло в Киришиме пожар эмоций. Холодок пронесся по его спине, когда его оболочка защиты — стены, которые он так ревностно взращивал вокруг своей уязвимости, — начали рушиться. В этом жесте, в этой молчаливой и тихой просьбе о близости было что-то сверхъестественно честное и болезненно трепетное. Он не мог больше сдерживаться. Хватая его за плечи с неожиданной нежностью, он потянул Бакуго вверх, ближе к себе, пока их лица не оказались так близко, что дыхание одного смешалось с дыханием другого. Их губы соединились в поцелуе. И это не было мягким прикосновением для примирения или извинений. Это был порыв — первобытный, инстинктивный голод, вызванный страшной нехваткой прикосновений. Неделя разлуки тянулась словно бесконечность, оставляя рану, которую могли исцелить только тепло и живое подтверждение присутствия. Их поцелуй кипел солоноватыми нотами от слез, был пропитан отчаянием, будто каждый стремился убедиться, что другой все еще реален. Губы двигались резко, почти болезненно, словно это была борьба, а не простой акт близости. Их руки впивались в плечи, скользили по спинам и путались в волосах. Казалось, что они хотят стереть любое расстояние между собой, впитаться друг в друга, стать одним целым. Когда дыхание стало необходимость вынужденной остановкой, они наконец оторвались друг от друга. Лоб к лбу. Их взгляды пересеклись на мгновение, как будто в поисках правды и утешения. Бакуго едва слышно прошептал, голосом дрожащим то ли от страха, то ли от счастья: — Я не хочу быть просто профессионалом рядом с тобой. Не хочу быть напарником или кем-то правильным по правилам игры… Я хочу быть твоим. Только твоим. Киришима не стал отвечать словами — они были бы слишком малы для того океана смысла, который бушевал внутри него. Вместо этого он осторожно притянул его обратно и запечатлел еще один жадный поцелуй. Но на этот раз он не остановился только на губах: его поцелуи стали медленно опускаться ниже. Он находил губами мокрые от слез следы на его щеке и мягко стирал их своим теплом. Сгладил линию угловатой челюсти и задержался там чуть дольше на мгновение — будто стараясь прижать к себе всё то незримое напряжение, которое плотно сжимало Бакуго изнутри. Его путь двигался дальше вниз: по изгибу шеи к выступающей жилке, полной жизни и бешено бьющегося пульса под кожей. Он чувствовал этот ритм каждым прикосновением своих губ — безумный стук сердца был как беззвучный крик о помощи. Он аккуратно расстегнул пуговицы рубашки Бакуго, обнажая бледную кожу его груди. И вот там, прямо над сердцем, его губы коснулись кожи долгим движением. Он словно прислушивался к его хаотичному биению, словно через это прикосновение пытался сказать: «Я здесь». Его шепот прозвучал едва слышно: — Тихо... Тише... Я с тобой. Я здесь для тебя. Затем он склонился ниже, его пальцы уверенно расстегнули ремень и ширинку. Бакуго, стоя над ним, прикрыл глаза, крепко сжав спинку кресла. Его тело, измотанное недельной холодностью и внутренним напряжением, начинало сдавать под напором нахлынувшей мягкости, смешанной с глубоким, животным желанием. Когда губы Киришимы коснулись его члена, из груди Бакуго вырвался приглушенный вскрик. Этот звук оказался не столько выражением удовольствия, сколько освобождением. Освобождением от одиночества, угнетающего страха и ледяной пустоты последних дней. Каждое движение языка, каждое касание рук в этих мгновениях было чем-то большим, чем нежность. Оно становилось обещанием, исцелением и прощением. Глядя вниз на яркие темно-красные волосы, на сосредоточенное лицо Киришимы, склонившееся между его бедер, Бакуго ощутил озарение. Он вдруг понял то, что раньше было скрыто в глубинах его сознания: этот поступок был не подчинением, а актом отдачи. Киришима даровал ему своё понимание, свою близость и поддержку с необыкновенной искренностью. Без единого слова он принимал Бакуго целиком — с его гневом, гордостью и внутренними переживаниями. Напряжение в теле возрастало все сильнее, пропитывая каждую клетку зовом неизбежного освобождения. Бакуго пытался удержаться, оттянуть момент, но мятущийся в нем голод — по этой связи, по принятии — уже подчинял его целиком. — Эй... Киришима... я... Ответ пришел без слов — легкое усиление движения губ, крепкий хват рук на его бедрах. А в этом простом жесте читалось: «Я рядом. Позволь себе отпустить. Я удержу тебя». И он отпустил. С хриплым стоном, сорвавшимся прямо из глубины его души. Ноги подкосились — он тяжело опустился обратно в кресло. Однако Киришима не отступил ни на мгновение, принимая его целиком — до последнего дрожащего вздоха, до последней искры освобождения. Затем всё утонуло в тишине, прерываемой лишь их тяжелым и постепенно выравнивающимся дыханием. Киришима неспешно приподнялся, уселся на его колени и крепко обнял, словно желая удержать этот момент — хрупкий, но такой важный. Они остались так, прижавшись друг к другу, почти растворившись в полумраке пустого VIP-зала. Бакуго теснее склонил голову к его шее, спрятав на ней своё лицо, куда всё ещё скользили редкие дрожи, проникающие через напряжённое тело, будто эхо недавних переживаний. Наконец, нарушив молчание, он выдохнул: — Прости. Это было не просто слово, брошенное на ветер. Оно прозвучало глухо, стиснуто, будто вырвано откуда-то из самых глубин, откуда живут искренность и боль. Киришима мягко поцеловал его в висок, не отпустив из объятий, и прошептал: — Я знаю. И знаешь что... Я тоже. Им не нужны были громкие слова и запоздалые объяснения. Всё самое важное уже прозвучало без языка; безмолвие стало их признанием, их прощением. Все обиды и трещины словно затянуло чем-то необъяснимо крепким — не оправданиями и не обещаниями, а непритворной близостью, первобытной и необузданной. Она напоминала им о том, кем они были для мира со стороны, и кто они есть друг для друга на самом деле. Не стратег и пилот в своей профессиональной обертке целей и обязанностей. А два единых существа, которые становились целостными только тогда, когда были вдвоём. Позже, когда они уже взлетели и самолёт уверенно держал курс на Барселону, они сидели бок о бок в рядах мягких кресел. Между ними не осталось дистанции, её заменило касание — Бакуго обхватил пальцы Киришимы своей рукой, медленно поглаживая костяшки большим пальцем. Мягкий свет кабины обволакивал их теплом и ладил с тишиной разливающимся спокойствием. За иллюминатором в ночи раскинулись мелкие огоньки — спящие города под крылом. Нарушая это затишье своей тихой речью, Бакуго вдруг произнёс: — Я всё ещё понятия не имею, как правильно всё это делать... — Ему казалось важным сказать это именно сейчас. — Никто не знает как, — мягко ответил Киришима, чуть улыбаясь и внимательно глядя на их переплетённые пальцы. — Но мы учимся. Как умеем. Вместе. Он повернул голову к своему другу — а вернее сказать, к тому самому человеку, который научил его верить в возможность света за серым облачным слоем сомнений. Его взгляд был полон нежности и какой-то упрямой решимости. Теплый, живой... Тот самый свет — вот он снова горел в этих глазах. Свет, который Бакуго казалось когда-то задул навсегда. И прозвучали последние слова — как признание настоящей прочности того искупленного ими обоими моста: — Если вдруг мы снова оступимся... Мы найдем способ это исправить. Как сегодня. — Всегда найдём, — кивнул Киришима твердо и чуть сильнее сжал его руку. И оказалось достаточно. Бакуго слегка кивнул, хотя полной уверенности в том, что всё действительно наладилось, у него не было. Слишком многое было сказано, слишком много ран оставлено. Однако они сделали первый шаг — самый сложный из всех, шаг через собственную гордость и страх. И этот шаг они сделали вместе. Смотря вперёд, на предстоящие тесты в Барселоне, на новые гонки и весь их общий путь, Бакуго осознавал лишь одно: он больше не позволит этой ледяной пустоте встать между ними. Теперь он знал, каково это, и осознание этого было горше любого поражения, болезненнее любых неудач. Они были командой. Не идеальной — сломанной, с шрамами, временами невыносимой. Но всё же своей. И именно это имело значение больше всего.