Обороты

      Самолёт стремительно рассекал ночное небо, направляясь на запад. За окном Кацуки Бакуго не различимо было ничего, кроме собственного отражения, теряющегося в чёрной, беззвёздной пустоте. Он пристально смотрел на это отражение — на резкие черты своего лица, затенённые усталостью, на бледный шрам у виска, который даже в полумраке словно светился, — и почти не узнавал себя. Точнее сказать, узнавал ту свою версию, которую ненавидел больше всего: неподвижную, ожидающую, лишённую действия. Гнев, всегда жгучий и привычный, еще теплился где-то глубоко внутри, но был приглушён. Ему на смену пришло что-то более резкое и тонкое — лихорадочная, болезненная сосредоточенность. Всё его внимание было зациклено на одной точке — координатах где-то в далёкой канадской глуши. Всё прочее — проваленное задание, причитания менеджера, нытьё спонсоров — растворилось в шуме на периферии сознания. Оставался лишь один факт: он жив. Он вышел на связь. Он там. Пилот аккуратно поинтересовался, не желает ли он сделать перерыв или перекусить. Бакуго отмахнулся, не оборачиваясь. Он достал укреплённый планшет, подключился к спутниковому интернету самолёта и открыл письмо. Не анализ, подготовленный для Муджелло, — он изучил его насквозь, вдоль и поперёк, зная каждый элемент тактического плана, от которого его одновременно захватывал восторг и мучила новая волна боли. Нет, его взгляд остановился на рисунке. На том нелепом, криво нарисованном щите. Пальцы, обычно такие ловкие, точные и уверенные на рычагах тормоза и газа, вдруг предательски дрогнули, когда они осторожно коснулись прохладной поверхности экрана. Глубоко вздохнув, он невольно закрыл глаза и позволил воспоминаниям вернуться — кадр за кадром, словно перематывая старую киноленту назад. Перед его мысленным взором вспыхнул тот вечер, давно ушедший в прошлое. Они только что завоевали свой первый совместный подиум — такое важное событие, такое яркое достижение для их команды. Затем был небольшой, прокуренный бар, до потолка пропитанный запахом дешёвого алкоголя и табачного дыма, стоявший у обочины дороги где-то на бескрайних трассах Австралии. Эйджиро, довольный и уже изрядно захмелевший, сидел напротив, ухмыляясь во весь рот. В руках у него крутилась бумажная салфетка, на которой он с неподдельным энтузиазмом что-то быстро чертил шариковой ручкой. — Посмотри! Это ты — смотри, бум! — он с усмешкой ткнул пальцем в небрежно нарисованный зигзаг, напоминающий молнию. — А вот это я — бум-бум! — тут же он обвёл молнию грубоватым квадратом, довольный собственной гениальностью. — Какая ещё идиотская хрень? — хрипло фыркнул Бакуго, делая очередной большой глоток пива прямо из бутылки. — Это щит! — без тени сомнения и с прежним весельем пояснил Эйджиро. — Ты у нас Гром! А я… я — Крепость! Ты наносишь удары, а я прикрываю спину. Ну? Команда же! — Придурок, — бросил коротко Бакуго, качая головой. Но несмотря на свою снисходительную ухмылку и нарочито пренебрежительный тон, он аккуратно забрал смятую салфетку и тщательно засунул её в карман куртки. Позже, спустя долгое время, эта куртка была почти выброшена как ненужный хлам. И всё же... даже тогда его рука замерла на мгновение. Он вытащил ту давно забыто-сжатую салфетку из потайного уголка и переложил её в ящик стола. Затем был ещё один период — более мрачный и тяжёлый. Ящик когда-то содержал множество подобных мелочей: напоминаний о прошлом, но в порыве ярости всё было перевёрнуто и выброшено. Однако воспоминание о салфетке… оно каким-то образом уцелело. Символ той команды остался жить в его голове, даже когда все вещи вокруг были безжалостно уничтожены. И теперь этот символ снова напомнил о себе. Неожиданно. Как невидимый призрак или тихий шёпот из былых дней. Как личный намёк или вызов судьбе. Он сел перед экраном и сосредоточенно набрал: «Не двигайся с места». Банально. Глупо даже. Ведь если это действительно был он — тот человек, скрывавшийся столько лет, — разве останется он ждать? Разве его первым порывом не будет вновь броситься прочь? Почти против своей воли Бакуго хотел именно этого. Потому что догонять беглеца — это было знакомое действие. Осязаемое, направленное. Легко осмысливаемое. А вот встреча… Эта встреча требовала совсем другого подхода. Чего-то другого. Чего-то такого, к чему он осознавал себя совершенно неподготовленным. Мысль о ловушке мелькнула невольно, словно маленькая остроносая игла страха пробила его разум на мгновение. Но он тут же отбросил её почти инстинктивно. Если бы это была ловушка, всё выглядело бы иначе. Там не было бы столь характерного рисунка. Не было бы этих едва различимых штрихов индивидуальности, которые мог узнать лишь он. Нет, это было послание. Личное. Шифрованное настолько глубоко, чтобы прочесть смог именно он — никто другой и никак иначе. Он откинулся на спинку сиденья, растянувшись с вымученной усталостью, закрыл глаза, пытаясь унять хаос мыслей. Но вместо темноты за сомкнутыми веками стали всплывать образы из прошлого, нежданно-нагло ворвавшиеся в его сознание. Это был не тот беззаботно смеющийся Эйджиро, которого он помнил из лучших дней их дружбы, но последний образ, застрявший в памяти словно шип — бледное, измождённое лицо в больничном коридоре по ту сторону стекла. Он был неподвижен и будто сломлен, тёмные круги под глазами выделялись особенно резко в стерильном больничном освещении. Этот взгляд — наполненный вселенской болью, виной и каким-то отчаянным беспомощным укором — до сих пор отдавался в его душе глухой болью. Тогда, спеленутый гипсом и переплетённый паутиной проводов, Бакуго, ещё не до конца осознающий окружающее, лишь хотел закричать всеми силами, что у него оставались: эХватит! Перестань так смотреть! Всё ведь нормально!». Но голос предательски молчал, оставляя эти мысли лишь в тишине сознания. А потом пришло пробуждение. Состояние улучшилось настолько, что к нему можно было доставлять предметы — вряд ли нужные или желанные, но уместные. И одна из таких «доставок»,перевернула всё до основания. Та серая папка с документами... Сам факт её появления эхом отдавался в голове каждый раз, когда он вспоминал о том дне. Тот текст — холодный, исполненный отчужденной профессии, каждая печатная строчка которого явилась открытым признанием. Признанием в чем? В предательстве. Казалось бы, кусочки прошлого не должны вот так соединяться — то сгорбленное лицо Эйджиро за прозрачным стеклом и суровые формулировки официального рапорта о том, как «стоило поступить иначе»... И всё-таки они сомкнулись в одну трагическую фигуру. Спустя годы этот мучительный вопрос продолжал терзать его всё так же сильно, разве что подспудно. Как могло случиться, что тот человек, который смотрел на него с такой искренней болью в глазах, оказался способен подписать подобные документы? Где была правда? Или, быть может, и боль того взгляда, и холодность того акта были одинаково правдоподобны? Такая амбивалентность пугала своей жестокой непостижимостью. Будто бы сама ситуация намекала: настоящим было всё. А если так, то неужели вина лежала на нём самом? Может ли быть, что он, Бакуго, был настолько несносной личностью, что даже самый верный друг устал держать оборону и решил сложить оружие? Эти размышления всегда находили свой путь обратно к нему, как лезвие бумеранга. И каждый раз он гнал их прочь почти с примитивной яростью. Намного легче было погрузиться с головой в ненависть к предателю — чистую и без компромиссов. Это чувство позволяло ему жить без мучительной неопределённости. Но теперь... когда давно затерянный призрак окликнул его из виртуального письма — короткого и холодного, как зимний ветер, — словно заново всколыхнулся тот поток сомнений и вопросов. Они нахлынули с новой силой, спустя столько времени став куда более острыми. Самолёт начал выходить на траекторию снижения с плавностью неизменных природных законов. За иллюминатором медленно выплывали первые пятна огней: они робко пробивались через покрывало непроглядного мрака над лесами и горами. Вот он — Ванкувер. Его пункт назначения. Врата в неизвестность собственной жизни. Аналогия напрашивалась сама собой: такие же темнота и неизвестность внутри него самого. И только впереди мерцали огоньки — редкие проблески надежды растворить прошлое или хотя бы понять его.

***

      В аэропорту его уже ожидала машина — чёрный внедорожник, внешне совершенно заурядный, но, тем не менее, именно такой, какой был нужен для его цели. Автомобиль арендовали через подставную фирму, чтобы не оставлять ненужных следов. Все детали были подготовлены заранее, и этим занимались его люди — те немногие, кто оставался преданным именно ему, а не каким-либо другим фигурам вроде «Ямахи» или его отца. Подготовка была тщательной, но без излишеств. Он знал: оружия ему брать не придется. Вооружиться он мог только своей яростью — этим сильнейшим внутренним импульсом, который уже неоднократно помогал ему в самых сложных ситуациях. И ещё — наличными деньгами. Рассудительность и прагматизм иногда играли на его стороне куда лучше любой пули. Сев за руль, он с холодной сосредоточенностью ввел в навигатор приблизительные координаты цели. Система предложила ориентир: обширная область, далекая от города, простирающаяся меж густых лесов и величественных гор. Узкие извилистые дороги сквозь глушь и редкие населённые пункты явно намекали на то, что эта местность словно создана природой для тех, кто хочет скрыться. Идеальное убежище от постороннего глаза. Запустив двигатель и мягко тронувшись с места, он почувствовал то самое ощущение полного контроля, которое всегда приносило ему долгожданное облегчение. Его руки крепко легли на руль, глаза смотрели вперёд, а цель стала единственной мыслью в голове. Он знал: это его стихия — дорога, движение, цель. Это то, что он умеет лучше всего. Сначала трасса была широкой и прямой — гладкий хайвей оставлял простор для скорости. Однако недолго спустя маршрут привел его на узкий региональный путь, где свободное дыхание дороги сменилось ограничениями горного серпантина. Дорога становилась всё сложнее и требовала внимания: ночь поглотила весь пейзаж — вокруг простиралась абсолютная темнота. Лишь свет фар вырывал из мрака громадные хвойные деревья и редкие металлические отбойники, цепляющиеся за склоны. На этих холодных ночных километрах его разум интенсивно работал. Он обдумывал план действий. Приехать напрямик, открыто постучаться в двери — слишком наивно и безрассудно. Это было бы равносильно самоубийству. Если его предположения верны и тот, кто укрылся здесь, имеет поддержку союзников (что более чем вероятно), территория наверняка охраняется. Камеры наблюдения, датчики движения — минимум того, что вполне может встретиться. А он? Он же гонщик, а не тренированный спецагент. Его стиль всегда заключался в прямолинейной атаке: стремительной, бесцеремонной и почти инстинктивной. Но даже он понимал, что далеко не всегда работает грубая сила. Бывают моменты, когда хитрость и другой подход становятся решающими. Сейчас был именно такой момент. Он съехал с асфальтовой дороги на узкую грунтовку, ведущую вглубь леса. Через несколько километров остановил машину в небольшом углу, окружённом деревьями, и выключил фары. Темнота накрыла всё вокруг мгновенно — плотная, словно живая. Она кипела чуждыми звуками: где-то послышался шорох, щёлчок, а вдали раздалось глухое уханье совы. Он сидел в тишине, прислушиваясь к гулким ударам собственного сердца. Именно так он всегда готовился к старту гонки или собирался с мыслями перед решающим манёвром. Он вытащил телефон — не основной, а одноразовый, найденный лишь для подобных ситуаций. Набрал сообщение и отправил его на зашифрованный номер, полученный от хакера. «На месте. Нужна привязка. Жду». Ответ пришёл спустя десять минут. Однако это были не координаты, а ссылка на карту с подвижной меткой. Метка указывала не на дом, как он ожидал, а на его собственную машину. Хакер умудрился подключиться к личной навигации и теперь отслеживал каждое его движение. Вспыхнув от злости, он едва не запустил телефон о приборную панель. Его провели, разыграли как новичка. Впрочем, тут же пришло ещё одно сообщение: «Успокойся. Это я, Такеши. Мы знаем, что ты тут. Не вздумай подъезжать к дому по главной трассе — она слишком заметна. С севера есть старая дорога для лесовозов. Координаты в приложенном файле. Приезжай один. Если заметим слежку — исчезнем. Эйджиро ждёт». Имя в сообщении эхом зазвенело в его голове и заставило скользкий холод пробежать где-то внутри. Эйджиро. Так теперь эти люди называли его. Уже не Киришима, не «предатель» — просто Эйджиро. Он открыл файл и проверил координаты на карте. Действительно, с северной стороны была обозначена едва заметная тропинка, полностью игнорируемая на общедоступных картах. Не раздумывая больше, он завёл машину и развернулся, медленно направляясь назад в поисках нужного поворота. Только сердце снова ускорило ритм, а в висках застучал прилив адреналина. Это больше не походило на охоту или погоню. Это напоминало акт добровольной сдачи под чужое руководство. Его вели этой тропой, и он не сопротивлялся. Потому что альтернатива — вернуться в ту пустоту на вершине титулов и бесконечной ярости — казалась гораздо хуже.

***

      Лесовозная дорога была невыносимой. Ухабы и глубокие, заполненные водой колеи чередовались с ветками, что хлестали по лобовому стеклу. Внедорожник скрипел и громко протестовал, но продолжал двигаться вперёд. Бакуго управлял машиной с жесткой, тщательно просчитанной яростью, будто это был его мотоцикл, летящий по мокрой трассе. Каждое препятствие становилось врагом, который нужно было преодолеть. Каждое дерево — противником, оставляемым за спиной. Эта борьба отвлекала его. Пока он сосредотачивался на дороге, мысли о том, что ждёт впереди, отступали. Но когда путь стал постепенно выравниваться и сквозь деревья замаячил приглушённый свет, злость начала уступать место другой эмоции. Холод. Тот самый холод, что захватывал его перед самыми важными и опасными заездами. Когда страх переставал быть просто эмоцией, становясь физической закономерностью, которую нужно обмануть или подавить силой воли. Он остановил машину примерно в ста метрах от источника света — одинокого дома с тусклым освещением внутри. Вдохнув морозный, сырой воздух с запахом хвои и влажной листвы, Бакуго вышел из авто. Тишина вокруг была столь абсолютной, что в ушах появилось лёгкое гудение. Не стараясь скрываться, он направился к дому. Уверенно, прямо, подобно тому, как выходил на пит-лейн к своему мотоциклу. Его чёрная куртка и тёмные джинсы сливались с ночной тьмой, но прятаться он и не собирался. Пусть увидят. В двадцати шагах от крыльца раздался голос — низкий, ровный и лишённый акцента. — Остановись. Покажи руки. Бакуго замер на месте. Медленно поднял руки, разведя их в стороны. Жест выглядел немного театрально, но он знал, как важно показать благонамеренность. — Я один. Без оружия. Из тени деревьев появился мужчина среднего возраста, одетый в практичную тёмную одежду. В руках никакого оружия — только небольшой планшет. Это был Такеши. Его взгляд был сосредоточенным, без намёка на страх или угодливость. Он внимательно осмотрел Бакуго. — Извини за меры предосторожности. Проходи. Он уже внутри. — Почему всё настолько сложно? — спросил Бакуго, не двигаясь с места. — Почему меня не встретили в аэропорту с радужными шариками и фейерверками? — Потому что за тобой наверняка наблюдают, — ответил Такеши, словно констатируя факт. — И ещё потому, что мы семь лет скрывались от людей вроде твоего отца. Привычка. Идёшь? После короткого кивка Бакуго направился к крыльцу. Сердце билось так сильно, что казалось, оно теперь где-то в горле, а удары эхом отдавались в висках. Скрипучие ступени поднимали его ближе к двери, которая оказалась незапертой. Решительно толкнув её, он шагнул внутрь. Первое, что ударило, — это запах. Не вид, а аромат. Смесь старого дерева, пыли, кофе, металла и… его. Того самого, едва ощутимого, но незабываемого запаха. Шампунь, пот и что-то уникально его собственное, то, что Кацуки Бакуго, несмотря на всю свою неудовлетворённость этим фактом, запомнил навсегда. Этот запах окутывал его в прихожей, словно невидимая сила, от которой сбивалось дыхание. Затем взгляд упал на комнату. И на него. Комната утопала в беспорядке из техники: мониторы, провода, серверные стойки. В самом центре этого цифрового хаоса, спиной к двери, стоял человек. Простые серые спортивные штаны, тёмная футболка. Широкие плечи и знакомый силуэт с едва заметной сутулостью, будто под гнётом невидимого бремени. Волосы — тёмно-красные, теперь короче, чем прежде, с проблесками седых прядей даже сзади. Он повернулся. И для Бакуго время словно остановилось. Семь лет. Бакуго знал — прошло семь лет. Он видел своё изменённое отражение: шрамы, линии у глаз, оставленные постоянным напряжением. Но, несмотря на это осознание, он никак не мог применить его к Эйджиро Киришиме. В его памяти тот навсегда остался двадцатичетырёхлетним: с наглой улыбкой, жаждой жизни в глазах и телом, созданным для действия — сильным, быстрым, незнающим настоящей боли. Перед ним стоял человек, изменённый временем, переживаниями и, возможно, потерями, оставившими следы не только на теле, но и в душе. Его возраст приблизительно перевалил за тридцать, однако сама жизнь нанесла на лицо свои штрихи, которые говорили не столько о старости, сколько об испытаниях. Это лицо не выглядело увядшим, но казалось «измотанным», словно каждый его изгиб помнил историю боли и борьбы. На нём отражался не юношеский задор или оптимизм, а серьёзность, наложенная тяжестью пережитого опыта. Усталость плотно обосновалась в уголках глаз — глубокая, всепоглощающая усталость человека, чьи взоры когда-то горели огнём, а ныне лишь напоминали тлеющие угли, подёрнувшиеся пеплом. На лбу пролегли морщины — следы долгих привычек хмурить брови вместо радостного смеха. Небольшой шрам на щеке, хоть и не броский, неизменно притягивал внимание, заставляя гадать о событиях, что его породили. Но наиболее заметно изменилось другое — его осанка, его манера держать себя. В ней не было прежней уверенности и лёгкой наивности молодости, лишь настороженность и тяжесть ожидания нового удара судьбы. Он стоял перед ним как гонщик, много раз сталкивавшийся с болью аварийного падения и теперь осознававший её могущество. Между ними протянулась комната, наполненная напряжением молчания. Воздух гудел от тишины, которую легко можно было принять за бессловесный крик. Бакуго чувствовал, как накопленная ярость, долгое время утрамбованная где-то глубоко внутри, начинала подниматься на поверхность подобно разрывающемуся бурному потоку. Она взывала к выходу — требовала движения, взрыва эмоций; жаждала громких обвинений или физического выражения через кулаки. Но в глубине его сознания что-то остановило её на полпути. Его взгляд наткнулся на этот сломанный образ — образ некогда величественной крепости, разрушенной до основания. Тишину прервал тихий голос Эйджиро. Он звучал иначе — грубее, как будто время и бесконечное молчание стерли из него модуляции прежней мягкости. Однако даже такие изменения не могли скрыть знакомое тембровое ядро. Его первое слово было простым. Едва ли весило много, но всё же невероятно значимое в своей сути. — Кацуки. Его имя. Оно прозвучало не как вызов на бой или мольба о прощении. Это была простая констатация факта — тихое заявление очевидного. Но именно оно стало той крохой, что убрала последний блок плотины. — Где ты был? — его голос вырвался так же внезапно и резкий порыв ветра перед бурей. Бакуго не узнал самого себя в этом звучании — хриплый тон выдавал усталость и напряжение лет обиды. Где ты пропадал всё это время? Почему? Эйджиро не отвёл глаз — он смотрел прямо перед собой, встречая удар без видимого намерения защититься. — Бежал, — отозвался он, коротко и сухо, без многословных оправданий. — От кого? От меня? — последовал быстрый выпад, вместе с шагом вперёд, почти вызывающим. Ноги сами двигались ближе, руки сжались крепко в кулаки, готовые к действиям. Ты ушёл, бросил всё... облил меня грязью перед камерой и сбежал! А теперь что? Устал жить в тени? Решил возвратиться и сыграть роль мудрого советника? Эйджиро заговорил с неожиданной ровностью, словно заранее разучил каждую фразу: — Мне предложили сделку. Твой отец пришёл ко мне в больницу и сказал: «исчезни, признай вину, а мы дадим ему лучших врачей и шанс на восстановление. Если останешься — уничтожим его карьеру». Я… поверил. Бакуго замер. Эти слова придали вчерашнему брюзжанию отца о «неблагодарном сыне и его провалах» новый, ужасающий смысл. — Ты… поверил этому мерзавцу? — еле слышно прошептал он. Эйджиро отвёл взгляд, и в его голосе впервые звучала слабость: — Я видел тебя в коме. Видел, как ты разбит. И я думал… если всё из-за меня, если моё присутствие тебя разрушает, то лучше будет просто уйти. Лучше стать мишенью твоей ненависти, чем видеть, как ты медленно угасаешь. Это было ошибкой. Самой ужасной ошибкой в моей жизни. Он говорил тихо, без следа пафоса или попыток вызвать жалость, просто фиксируя факт, как поправил бы неверные данные в каком-нибудь уравнении. Бакуго ощутил, как привычные убеждения рассыпаются. Семь лет его уверенность опиралась на картину предательства — слабого, трусливого и корыстного. И вот теперь она рушилась, оставляя за собой новую реальность: трагедию жертвы, принесённой во имя спасения, в полной глупости и отчаянной вере. — Ты идиот, — наконец произнёс он, почти выдавливая слова. Они звучали так же, как прежде, но лишились былой язвительности. Теперь в интонации было нечто сломанное. — Абсолютный, безнадёжный идиот. Ты серьёзно думал, что я сдамся? Что они смогут меня сломать? — Да, — признался Эйджиро едва слышно. — Я думал так. Потому что видел, как ломают других. И потому что знал это чувство сам… после аварии я был уже сломан. Я знал, каково это. Его авария, тот роковой переломный момент, который оборвал его карьеру гонщика, постепенно уходила в небытие памяти. Бакуго почти совсем перестал вспоминать о ней. Он привык видеть Эйджиро в другой роли — стратегом, мыслителем, тем, кто способен просчитать наперёд каждый ход. Но правда в том, что Эйджиро тоже когда-то был на трассе. Он тоже знал вкус адреналина, страх, бурливший в каждой клетке организма, и ту жгучую боль, которая шла парой с поражением. Тогда он сломался. Не тело его отказало — душа надломилась. И теперь, спустя годы, казалось очевидным, что с тех пор он так и не смог собрать себя обратно полностью. Бакуго сделал несколько шагов вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь их отделяло всего несколько метров. Такое близкое расстояние позволяло рассмотреть каждую мельчайшую деталь его лица: новоиспечённые морщины вперемешку с тенями, образовавшимися под напряжёнными, уставшими глазами. Всё это добавляло Эйджиро особую усталую серьёзность и груз прожитых лет. — Эти ваши анализы. Письма. Ты думаешь, это твоё искупление? — в голосе Бакуго зазвучали нотки жесткости, как будто он боролся с собой, чтобы остаться спокойным. Эйджиро слегка покачал головой: — Нет... Это лишь отчаянная попытка помочь тебе. Единственное, что я мог сделать. Я не мог вернуться. Слишком боялся навредить. Но и стоять в стороне было невозможно. С каждым твоим заездом я видел... видел, как ты уничтожаешь себя на трассе из-за проклятых ошибок. Ошибок, которых я мог бы не допустить. Бакуго нахмурился: — Ты следил за мной? Эйджиро кивнул: — Каждый раз. Каждый круг. Каждый миг я был там. Я... — на секунду он замер, словно копил силы на следующие слова. — Я скучал по тебе. Каждый день. И при этом ненавидел себя за эту слабость. Над комнатой повисла тишина, но её качество переменилось. Она больше не была напряжённой и электризующей нервы; теперь она давила, как туманное облако густого смолы, в котором погрязали слова и чувства. Бакуго смотрел на человека перед собой, и в этом взгляде отражался водоворот эмоций: боль молодости и гнев тех лет, растерянность и... жалость. Да, жалость — то чувство, от которого он всегда стремился избавиться, которое он считал самым унизительным для себя. И где-то за слоями всей этой мешанины дрожало что-то другое, старое и завуалированное временем, от чего даже сейчас исходило слабое шевеление. Он стоял неподвижно. Ему хотелось сделать что-то определённое — обнять этого человека или ударить, расколоться и зарыдать наконец от натуги мысли. Но он оставался Кацуки Бакуго. А это означало одно: он не позволил себе ни одного из этих порывов. Всего один вопрос сорвался с его губ: — Что теперь? И это не был вызов или угроза, как можно было ожидать, а нечто совершенно иное — тихая просьба о направлении. Прошло столько лет, но впервые за всё это время он вновь попросил о руководстве. Эйджиро вдохнул глубже, будто готовился броситься в ледяную бездну. — У нас теперь есть выбор. Я могу уйти. Навсегда. А ты продолжишь свою жизнь, карьеру, всё как раньше. Или… — он посмотрел прямо в глаза Бакуго. В тусклом взгляде мелькнула искорка — слабая, но живая. — Или мы можем ударить в ответ. Всем — отца, «Ямаху», всех, кто решил, что может обращаться с нами так. Айзава придумал план. Но он рискованный. Нам придётся снова стать командой. Настоящей командой. Бакуго слушал внимательно. Слова «Айзава», «план», «ударить в ответ» отзывались в нём чем-то давно забытым, но знакомым, почти жаждущим: реваншом, борьбой, движением вперед. Однако заключительные слова… «стать командой. Настоящей командой»... звучали как пустая мечта, несуществующая реальность. — После всего? — его голос стал напряжённым, похрустывающим от сдерживаемых эмоций. — После того как ты предал меня? Как сбежал? После того как я… — он замолчал, оборвав себя. Он не мог произнести это вслух, не мог признаться даже самому себе: «После того как всё это время я ненавидел тебя». — После всего, — тихо отозвался Эйджиро. — Мы изменились. Мы сломлены. Мы яростны. Мы постарели. Но… мы все ещё остаёмся лучшими в своём деле. Ты — на трассе. Я — за данными. И у нас один враг. Иногда этого достаточно, чтобы начать всё заново. Бакуго отвернулся, медленно прошёлся по комнате, взгляд скользил по стенам, мониторам со строчками кода, графикам гонок, картам трасс. Здесь было всё, что создавало штаб их команды, их последнего общего фронта. Тайный союзник и… быть может, снова напарник? Он подошёл к центральному монитору и остановился перед выводом анализа трассы для Муджелло. Той самой трассы. Кинув взгляд на экран, он указал пальцем на один из графиков: — Тут ты предлагаешь сместить торможение на два метра позже? Рискованно. Можно не войти в поворот вовремя. Эйджиро, заметно удивлённый резким переходом к новой теме, шагнул ближе, почти вплотную. Их плечи едва не касались друг друга. — Можно, если тормозить по-старому. Но если перенести вес заранее и воспользоваться контррулением… — проговорил он, потянувшись к клавиатуре. Быстрыми движениями пальцев ввёл команду, и на экране появилась симуляция. — Гляди сюда. Мотоцикл стабилизируется на этом этапе за счёт инерции. Бакуго внимательно смотрел на экран. Его мозг, привыкший оценивать ситуации на трассе при скорости в триста километров в час, мгновенно обработал увиденное. Он уловил всё. И понял всё. Это было невероятно. Рискованно, но невероятно гениально. — Хм, — только и выдавил он из себя. Они стояли рядом, буквально плечом к плечу, устремив взгляд на монитор, как делали это бессчётное количество раз в прошлом. Запах Эйджиро, его близость, ритм его голоса, с эдакой уверенностью объясняющего нюансы... Всё это казалось настолько привычным, таким обыденным и даже комфортным, что Бакуго на миг забыл об остальном: о прошедших годах разлуки, о боли, о предательстве. В этот момент существовали только они, трасса и их задача. Но воспоминания вернулись внезапно. И он отпрянул в сторону так резко, словно обжёгся. Эйджиро замолк и опустил взгляд, заметив его движение. — Прости. — Не нужно извиняться, — бросил Бакуго хрипло, хотя его голос лишился прежней резкости. Он выглядел сбитым с толку. — Итак, этот план Айзавы… что там? Молчавший доселе Такеши, стоявший у двери, наконец-то вмешался. — Для обсуждения этого дела потребуется больше времени. И кофе. Оба вы выглядите так, будто находитесь на грани смерти. Бакуго перевёл взгляд на него, а затем вновь посмотрел на Эйджиро. Тот стоял неподвижно, выжидая. Сама его поза транслировала одно: «сейчас твоя очередь решить». И Кацуки Бакуго, привыкший принимать решения, опираясь на ярость, инстинкты и непоколебимую уверенность в собственной правоте, впервые почувствовал себя на грани пропасти, не понимая, что скрывается за краем. Единственное, в чём он был уверен, — шаг назад в прежнюю ярость невозможен. Это означало бы поражение. — Ладно, — хрипло произнёс он. — Говорите. Но если это окажется полной чушью, я снесу ваш штаб к чертям. Вместе с вами. Слова прозвучали привычно угрожающе, но без прежней жесткости. Это был скорее ритуал, ширма. Эйджиро коротко кивнул, а его губы дрогнули в чем-то, что едва напоминало улыбку. — Прямо как раньше. Он отвернулся к кофейному аппарату, а Бакуго остался смотреть ему вслед. На спину, на знакомую линию шеи, на седину, пробившуюся в волосах. В этот момент что-то огромное, темное и болезненное, которое он столько лет носил в себе, наконец сдвинулось. Не исчезло. Не отпустило. Но дало трещину. И в эту трещину хлынула волна других чувств — слишком сложных, слишком страшных, чтобы просто молча принять их. Он бы предпочёл вернуться к прямолинейной и понятной ненависти. Но было слишком поздно. Случилось то, что должно было случиться. Правда начала постепенно выходить наружу. Его долгий поиск завершился. Теперь ему предстояло вступить в новую главу — ту, что по-настоящему пугала гораздо больше прежних страхов.