Обороты

      Цюрих встретил рассветом с холодным, блеклым небом, словно разбавленным молоком. Свет еле пробивался сквозь огромное окно и проникал в минималистичную квартиру, где все было выдержано в белых и чёрных тонах. Эйджиро Киришима сидел на краешке кровати, отвернувшись от окна, и внимательно рассматривал свои руки. Пальцы слегка подрагивали. Еле заметная дрожь пробегала по коже, как будто он только что коснулся льда. Он то сжимал их в кулаки, то разжимал, как будто пытался остановить землетрясение, но ничего не помогало. Его губы горели огнём. И это не просто красивая фраза. Жгло по-настоящему. Он ощущал каждое мгновение: давление, грубость, сухость, граничащую с болью. Помнил вкус – терпкий кофе, мороз и что-то еще, смутно знакомое, что можно было описать только одним словом – Кацуки. Этот привкус теперь поселился в его сознании, смешиваясь с горьким вкусом страха и отчаяния. Он облизнул пересохшие губы, словно пытаясь убедиться, что всё это – не дурной сон. Нет, это не сон. Он помнил всё до мельчайших деталей: сковывающее оцепенение, тёплую, немного шершавую ладонь на щеке. И глаза Бакуго в полумраке – не злые, как обычно, а… какие? Жаждущие? Полные безысходности? А потом – неистовое сближение, столкновение, в котором не было места нежности или хотя бы намёка на любовь. Только ярость. Жгучая боль. И молчаливое, почти зверское признание, что та связь, которую они так старательно пытались похоронить, живее всех живых. И она опасна. «Что я натворил? – эта мысль пульсировала в висках, словно заевшая пластинка. Или, если быть честным, Что мы натворили?» Он услышал приглушённый звук за дверью — поступь шагов. Они были тяжёлыми и уверенными, такими, которые казались неотъемлемой чертой человека, владеющего каждым мгновением своего движения. Это мог быть только он — Кацуки. Эйджиро застыл, как под ударом внезапного ветра. Его спина выпрямилась, словно инстинктивно пытаясь обрести защитную стойку, а каждый мускул напрягся, ожидая неизбежного. Но чего именно? Новой вспышки гнева? Укола сарказма, столь же резкого, как и болезненного? Или, может быть, ещё хуже — ледяного равнодушия, будто последняя ночь была простым сном, который не стоит ни слова? Тяжёлые шаги не остановились и прошли мимо его двери, скользнув бесшумным предупреждением в направлении кухни. Через мгновение раздался щелчок включённого чайника, за ним тихий звон посуды. Эти повседневные мелодии казались чем-то гротескным и непостижимым на фоне яростного хаоса внутри Эйджиро. Он ощутил, как всё внутри скручивается в тугой узел невропатии и страха. Медленными, отточенными движениями он подтянул своё тело на ноги и прошёл в ванную. Зеркало встретило его незнакомым лицом: чужак с усталыми глазами и напряжённым ртом смотрел на него в ответ. В его взгляде сквозила целая буря эмоций — страх, сомнение, смятение. Все они боролись друг с другом за господство. Черты казались заострёнными, словно ночь превратила их в оружие этого внутреннего конфликта. Едва заметный розовато-красный след выделялся на коже шеи, чуть ниже линии челюсти. Он коснулся его кончиками пальцев и ощутил лёгкое жжение. Это была отметина — физическое доказательство того, что то, что произошло накануне, было не просто его фантазией или кошмаром. Он повернул кран и горячая вода зашипела в раковине. Эйджиро второпях сменил её на ледяную струю. Вода резко ударила по лицу, жгучим холодом прогоняя остатки сковывающего оцепенения и следы бессонной ночи. Ему нужно было взять себя в руки. Работа не ждёт — сегодня предстоял анализ трассы в Шпильберге и брифинг с Такеши. Они не могли позволить тому, что произошло, повлиять на выполнение их общей цели. Ставки были слишком высокими. Эйджиро сделал глубокий вдох и покинул ванную. Пробираясь к кухне с тяжелым чувством в груди, он повторял про себя мантру спокойствия. На кухне за столом сидел Бакуго. Его фигура выглядела почти привычно: та же чёрная футболка, свободные тренировочные штаны и растрёпанные светлые волосы, свидетельствующие о недавнем сне. Перед ним стояла чашка горячего чёрного кофе, но взгляд был направлен не на него. Бакуго смотрел в окно перед собой — замерев в своём характерном хищном положении. Что-то в его осанке вызывало ощущение напряжённой пружины, готовой сорваться от любого движения или звука. Эта сцена казалась почти обычной — как будто ничего экстраординарного не происходило. Но Эйджиро чувствовал рывки своей взбудораженной души: тихий кофе был лишь иллюзией перед бурей слов или действий. Такеши, стоя у стойки с ноутбуком, бросил короткий, внимательный взгляд на Эйджиро, затем сделал кивок в сторону пустой чашки. — Кофеварка там. Садись, через пять минут начинаем. Эйджиро молча налил себе кофе и опустился на противоположный от Бакуго край стола. Воздух между ними ощутимо сгустился, становясь плотным и тяжеловесным. Никто из них не произнес ни слова. Такеши тяжело выдохнул, громко и нарочито выразительно. — Ладно, хватит, — сказал он, захлопывая ноутбук. — Поговорим начистоту. Вы оба взрослые люди. Что у вас вчера произошло на балконе — ваше личное дело. Но если это начинает мешать работе, у меня два выхода: либо вы оба отправляетесь восвояси и разбираетесь с этим где-то подальше от моей команды, либо договоримся, что с девяти утра до шести вечера вы — исключительно коллеги. Пилот и стратег. Всё остальное оставляете за пределами офиса. Решайте сами. Его жёсткий, бесцеремонный тон был словно ледяной душ, необходимый для разрядки. Эйджиро почувствовал, как дрожь в руках понемногу исчезает. Он был прав. Это правда касалось только их. Но работа была общим делом. Личное можно было отодвинуть в сторону, спрятать подальше и надеяться, что оно не всплывёт в неподходящий момент. — Понял, — тихо сказал он. — Работаю. Эйджиро перевел взгляд на Бакуго. Тот наконец отвёл влажные глаза от окна и внимательно посмотрел на него. В этом взгляде отсутствовала привычная ярость — вместо неё виднелась глубокая усталость и непроизнесённое немое «что дальше?». — Да, — хрипло выдавил Бакуго. — Работаем. Рассказывайте о трассе. Такеши удовлетворённо кивнул, вновь повернувшись к ноутбуку, чтобы вывести схему трассы «Ред Булл Ринга» на большой экран. — Отлично. Начинаем. Австрия. Трасса, где рождаются и умирают надежды чемпионов. Это наша следующая арена для демонстрации силы.

***

      Работа стала для Эйдзиро настоящим убежищем. Когда он с головой окунулся в мир цифр, графиков и симуляций, внутренний хаос словно отступил. Гоночная трасса в Шпильберге предстала перед ним четкой и логичной задачей, лишенной каких-либо эмоций. Она подчинялась строгим законам физики, а вот в ней-то Эйджиро разбирался превосходно. — Ключевая особенность этой трассы - значительные перепады высот и необходимость в очень резком, позднем торможении после продолжительных прямых участков, - начал он, и в его голосе вновь прозвучала привычная профессиональная сухость. Он поднялся с места и подошел к большому экрану, вооружившись указкой. — Обратите внимание. Первый, третий и четвёртый повороты - вот где решается судьба гонки. Тот, кто сможет позже начать торможение и при этом сохранит стабильность на выходе, получит преимущество. Но тут возникает проблема: к середине гонки тормоза начинают сильно перегреваться. Над решением этой задачи работают все команды. Бакуго внимательно слушал, не отрывая взгляда от схемы трассы. Сидя в кресле, слегка откинувшись назад, он незаметно постукивал пальцами по столу, словно уже чувствовал рычаги управления в своих руках. — У «Ямахи» тормозная система всегда была слабым местом именно на этой трассе, — заметил он. — Тормоза перегреваются быстрее, чем у «Дукати». — Совершенно верно, — подтвердил Эйджиро. — Поэтому обычно команды используют стандартную тактику: стараются беречь тормоза, начинают тормозить немного раньше, теряя драгоценное время, но зато сохраняя стабильность к концу гонки. Но мы пойдем другим путем. В его голосе прозвучала уверенность, в глазах загорелся азарт. Он знал, какой риск они собираются предпринять, но верил, что это может принести им победу. Он щелкнул пультом, и на экране возникла тепловая карта трассы. Поверх неё были наложены данные о торможении разных гонщиков. — Никакой осторожности, — заявил он, — мы будем «управлять» перегревом. Есть места, где перегрев – это верная гибель для тормозов. Но есть и зоны, где можно дать температуре подняться, потому что дальше идёт длинный прямой участок, где они успеют остыть под потоком воздуха. Моя стратегия основана на доскональном знании этих особенностей. Он обвёл указкой несколько участков на карте. — Ты должен тормозить как можно позже в ключевых точках, отыгрывая драгоценные доли секунды. А затем, на прямых, начинать сбрасывать скорость немного раньше, не выжимая тормоз, а просто прикрывая газ и полагаясь на аэродинамику. Это позволит снизить температуру тормозов, дать им передышку. Риск тут велик, конечно. Потребуется невероятная точность и… полное доверие к данным, которые я тебе предоставлю. Он повернулся к Бакуго. Тот в упор смотрел на тепловую карту, явно пытаясь переварить огромный массив информации. — Ты хочешь, чтобы я играл с огнём, – медленно произнёс Бакуго. — В прямом смысле этого слова. — Именно, – подтвердил Эйджиро. – Но игра эта будет просчитанной. Я дам тебе чёткие указания: вот здесь «жги», а вот здесь дай тормозам «остыть». Если чётко следовать этим указаниям… ты получишь преимущество в две-три десятых секунды на каждом круге. А к концу гонки, когда у всех остальных тормоза начнут «плыть», у тебя они ещё будут в оптимальном рабочем состоянии. Ты сможешь атаковать, когда остальные будут просто пытаться удержаться на трассе. В комнате воцарилась тишина, но теперь это было молчание, наполненное напряжённой работой мысли. Такеши тихо усмехнулся в свои усы. — Мне это нравится, – пробормотал он. — В этом есть… своеобразная жестокость. Ты превращаешь слабость нашего мотоцикла в оружие. — Не я, – поправил его Эйджиро. — Это всё физика. Я всего лишь показываю, как её можно немного обмануть. Бакуго резко вскинул голову. В его взгляде появилась острота и сосредоточенность. — А что, если инженеры «Ямахи» начнут лезть со своими советами? – спросил он. —Если начнут говорить, что я убиваю тормоза? — Ты скажешь им, что чувствуешь мотоцикл по-другому, что у тебя есть своя собственная методика. Можешь даже нахамить немного, если потребуется, – это вполне ожидаемо. Главное – не раскрывай им суть нашей стратегии. А я… я буду следить за их телеметрией в режиме реального времени. И если я увижу, что они собираются тебе помешать, Такеши найдёт способ «заглушить» их канал связи на пару кругов. Этого будет достаточно, чтобы ты сделал решающий рывок вперёд. План начал вырисовываться всё чётче. Гонка на трассе и диверсионные действия Такеши сплетались воедино. Получалось не просто продуманная тактика, а целая операция. Эйджиро ощутил знакомый прилив адреналина. Он чувствовал себя как рыба в воде, уверенным и контролирующим ситуацию. Несколько часов они кропотливо разбирали каждую деталь: какую передачу включать на выходе из поворота, как регулировать карбюратор (в старых мотоциклах ещё была куча механических настроек, в которых Эйджиро разбирался идеально), что делать, если пойдёт дождь (а синоптики его обещали). Работали напряжённо, стараясь не отвлекаться на посторонние мысли. Иногда, когда их взгляды пересекались над экраном с данными, Эйджиро замечал на себе тяжёлый взгляд Бакуго, который невозможно было расшифровать. В такие моменты сердце болезненно сжималось, напоминая о том, что за маской спокойствия скрывается буря. Но Эйджиро старался подавить эти чувства, спрятать их поглубже. Работа была его защитой, и он цеплялся за неё изо всех сил. Он осознавал, что нельзя допустить ни малейшей ошибки, ведь от этого зависел успех всей операции. Каждая мелочь имела значение, от правильного выбора шин до точного расчёта топлива. Эйджиро понимал, что Бакуго тоже переживает, и его молчание – это не безразличие, а концентрация. Они оба знали, что ставки высоки, и времени на личные переживания просто нет. Им нужно было стать единым целым, машиной, работающей без сбоев. Эйджиро верил, что у них получится. Он доверял своим навыкам, доверял Такеши и, несмотря ни на что, доверял Бакуго. Эта вера придавала ему сил и помогала держать чувства под контролем. Он знал, что после гонки им придётся поговорить, но сейчас главное – победа. Только тогда они смогут двигаться дальше.

***

      После совещания Такеши ушёл к себе, сказав, что ему нужно «пообщаться с миром». Они остались вдвоём с задачей – отработать гонку на симуляторе. Бакуго сразу уселся за руль виртуального болида, а Эйджиро встал рядом с планшетом, готовый давать указания. Первые круги прошли почти в тишине. Слышались только короткие команды: «Тормози перед поворотом», «Газ на 85%»,«В следующем правом повороте иди по внутренней».Бакуго слушался беспрекословно. Его аватар летел по виртуальной трассе с невероятной точностью. Но симулятор, каким бы крутым он ни был, всё равно не мог передать ощущения настоящей гонки. Не было перегрузок, изнуряющей жары, боли в плече и страха. И главное – не было оглушающего рёва мотора, который перекрывал все мысли. В тишине комнаты, под мерный гул кулеров компьютера, защита Эйджиро начала ослабевать. Он всё чаще замечал, что смотрит не на экран с данными, а на руки Бакуго. На его длинные, сильные пальцы, уверенно манипулирующие виртуальными рычагами. Эйджиро вспомнил, как сильно эти пальцы сжимали его плечи ещё вчера. С какой силой. Вспомнил тепло его ладони на своей щеке. Эти воспоминания стали внезапно возвращаться, перебивая ход работы и отвлекая от основной задачи. Ему всё сложнее удавалось концентрироваться на цифрах и показателях, мысли путались, а внимание рассеивалось. Чувства, которые он старался подавлять, начали прорываться наружу. — Эй, переключайся давай, стратег! — рявкнул Бакуго, его голос как удар хлыста, разом выдернув Эйджиро из забытья. На экране виртуальный байк юзом уходил в гравий, глупейшая ошибка на плевом повороте. — Что? — Эйджиро моргнул, смущенный как школьник. — Я спросил: следующий поворот налево, объезжаем по внешней стороне? Ты как будто в танке! Что с тобой вообще? — Да ничего… Просто устал немного. Извини, — пробормотал Эйджиро, снова уставившись в планшет, но щеки предательски горели. Подвел. Просто взял и подвел. — Брось ты, — Бакуго откинулся от симулятора, сняв шлем. Выглядел он измотанным, но глаза… В них не было привычной злости, только какой-то странный огонек. — Ты все о вчерашнем думаешь. Давай поговорим, и дело с концом. Фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Эйджиро застыл, не зная, что и сказать. «Поговорим? О чем, черт возьми? О том, как они, два израненных человека, вцепились друг в друга в темноте, как утопающие, барахтающиеся в соленой воде? О том, что это одновременно ничего не значило и значило все на свете?» — Да о чем тут говорить-то? — выдавил он, уставившись в пол, словно там можно найти ответ. — Это… ошибка была. Напряжение, адреналин… Забудь. — Ошибка? — Бакуго усмехнулся, но в этом звуке не было его обычного презрения. Скорее… горечь. — Значит, для тебя это всего лишь ошибка. — А для тебя нет? — выпалил Эйджиро, и тут же пожалел о своих словах. Но было поздно. Плотину уже прорвало, и обратного пути не было. Конец света наступил тише, чем ожидал Бакуго. Не с грохотом, а с каким-то неприятным скрипом внутри. Он резко встал, заложив руки за спину, и начал мерить шагами комнату, как загнанный зверь. Движения выдавали напряжение, каждое из них было словно натянутая струна. — Чёрт знает, что это вообще было, – выплюнул он, будто смакуя ядовитое слово. Смотреть на Киришиму не хотелось, словно взгляд мог выдать его. — Но это не случайность. Случайность – когда ты тормозишь позже положенного. А это… что-то другое. Что-то, что годами сидело в нас, как заноза. И вот, вылезло. И теперь мы сидим тут, строим из себя нормальных, хотя ни хрена всё не нормально. Киришима слушал каждое слово, казалось, что сердце сейчас выскочит из груди и убежит прочь. Бакуго, Кацуки Бакуго, говорил о чувствах. Да, коряво, как чертёж пьяного инженера, но говорил. Это было просто уму непостижимо. — И что нам теперь делать? – тихо спросил Киришима, словно боясь спугнуть момент. — У нас война на носу. Есть план. Нам нельзя допустить… чтобы это нам помешало. Бакуго резко развернулся, словно его ударили током. Взгляд – два сгустка ярости. — С хера ли это помеха? Может, это как раз то, что нужно. Топливо. Ты сам сказал, мы – команда. Тогда, может, будем командой не только на трассе? Да во всём? Чтобы их уделать, нам нужно быть сильнее. А вместе… вместе мы и есть сила. Всегда были. Слова повисли в воздухе, словно груз, готовый обрушиться в любую секунду. Вместе мы – сила. Истина, которую они оба знали, но признавать боялись. Потому что вместе в прошлом привело их к чёртовой катастрофе. А врозь – к семи годам в аду. — Я боюсь, – признался Киришима, и голос прозвучал едва слышно, словно шептал государственный секрет. — Боюсь, что если мы… если мы дадим этому волю, то опять всё сломаем. Что я снова тебя подведу. Как тогда. — Ты меня тогда не подвёл! – заорал вдруг Бакуго, так что кулак врезался в стол. Планшет подпрыгнул. — Тебя просто заставили! Это я был гребаным идиотом, что поверил в эту чушь! А ты… просто сбежал. Но теперь ты вернулся. И я не дам тебе сбежать снова. Ни из гонок. Ни от… этого. Кацуки двинулся вперёд, вынуждая Эйджиро попятиться, пока тот не упёрся спиной в стену. Парень оказался в западне, зажатый между холодной каменной кладкой и Бакуго, который сейчас казался воплощением чего-то гораздо более пугающего, чем просто жаждущего возмездия мстителя. Он был похож на человека, от которого не утаишь правду, человека, который чего-то от него искренне хотел. Не просто тактических планов и цифр, нет. Чего-то куда большего. — Я не знаю, как это делается, – прошептал Эйджиро, его голос дрогнул. —Как быть… чем-то большим. Слишком много воды утекло с тех пор. Слишком много боли накопилось. — А я, по-твоему, знаю? – Бакуго вплотную приблизился, так, что между ними оставался едва ли сантиметр. Эйджиро ощущал жар его дыхания на своём лице, чувствовал запах крепкого кофе, смешанный с каким-то терпким, чисто мужским ароматом. — Я вообще умею только орать и бесить всех вокруг. Но вчера… вчера я сделал что-то другое. И знаешь, я ни о чём не жалею. Пусть даже это было больно. Пусть даже неправильно с какой-то точки зрения. Потому что это было… настоящим. А всё остальное, вся эта ложь, дурацкие игры в шпионов, вся эта хрень с отцом и этой «Ямахой» – это сплошная фальшь. А от фальши меня уже тошнит. Он медленно поднял руку, будто давая Эйджиро время отстраниться, если тот захочет. Пальцы осторожно коснулись того самого красного следа на его шее, оставленного вчерашним вечером. Прикосновение было лёгким, почти ласковым, но от него словно раскалённым железом обожгло. — Это – настоящее, – произнёс Бакуго, и голос его дрогнул. — И боль в плече – тоже. И твои данные, которые раз за разом ведут меня к победе, – настоящее. И этот… этот чёртов хаос, который творится у меня внутри, когда я думаю о тебе, – самое настоящее, что было со мной за последние семь лет. Так что не смей говорить, что это была ошибка. Эйджиро закрыл глаза. Внутри у него бушевал настоящий ураган: страхи терзали его, вина разъедала душу, словно кислота. Но в словах Бакуго была правда. Горькая, неудобная, возможно, даже уродливая, но правда. Они оба сломлены. Испуганы. Не знают, что делать дальше. Но, чёрт возьми, они оба отчаянно хотят попробовать. Не вопреки всему, что между ними произошло. А именно из-за этого. — Я… я не хочу убегать, – с трудом выдохнул он. — Но я не могу обещать, что не сломаюсь. Что не испугаюсь в какой-то момент. — Я тоже не могу этого обещать, – ответил Бакуго. Его пальцы скользнули с шеи на его щёку, повторив жест, который он уже делал вчера. — Но мы можем попробовать. Вместе. Одновременно. Как на трассе. Ты ведёшь, благодаря своим данным. Я… я веду во всём остальном. Или наоборот. Да какая разница, кто именно ведёт. Главное, что мы будем пробовать. Эйджиро медленно открыл глаза, взгляд сразу же встретился с глазами Бакуго. Эти глаза, такие знакомые, обычно полные ярости, сейчас казались невероятно уязвимыми. Эйджиро коротко кивнул, но не от переполняющего счастья. Этот кивок был полон решимости. Это была ужасная, отчаянная решимость снова броситься в пропасть, но в этот раз – держась за руку того, кто уже однажды упал туда вместе с ним. — Хорошо, – прошептал он, стараясь придать голосу уверенности. – Давай попробуем. Их губы снова соприкоснулись. В этот раз это не было похоже на внезапное столкновение, скорее на перемирие, на заключение некоего договора. Поцелуй получился менее напористым, более… осторожным, изучающим. Оба чувствовали неуверенность, страх витал в воздухе. Но никто не отступил. Это было словно первое, робкое прикосновение к минному полю их прошлого, с осознанием того, что оно всё ещё может взорваться в любой момент. Но идти по этому полю в одиночку было гораздо страшнее. Когда губы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Бакуго отступил на шаг, нервно провёл рукой по своим растрёпанным волосам, выглядя при этом одновременно смущённым и… как ни странно, облегчённым. — Чёрт, – внезапно выпалил он. — Такеши нас убьёт, если узнает, что мы опять… — Он уже знает, – перебил его Эйджиро. Странный, хриплый звук, отдалённо напоминающий смех, вырвался из его груди. Это был нервный, какой-то надломленный смех. — Он всё видит. Бакуго нахмурился. — Тогда… тогда нам точно надо победить в Австрии. Чтобы хоть чем-то оправдаться перед ним. Они молча вернулись к симулятору. Напряжение в воздухе никуда не исчезло, но оно ощутимо изменилось. Теперь это было не тягостное, невысказанное недопонимание, а острое, живое, почти электрическое ожидание. Они, наконец, оказались на одной стороне. Не только в борьбе против системы, которая пыталась их сломать. Но и в долгой и сложной войне с самими собой, со своими страхами и сомнениями. И эта битва, пожалуй, будет самой тяжёлой. Теперь им предстояло доказать самим себе, что они способны победить, что они достаточно сильны, чтобы справиться с прошлым и построить совместное будущее. И победа в Австрии стала бы первым шагом на этом пути. Она нужна была им как воздух, как доказательство того, что они не зря рискнули всем.

***

      Австрийский Грац встретил их неприветливо. Холодный, пронизывающий дождь сразу дал понять, что погода здесь не для развлечений. Обычно живописные Альпы спрятались за серыми, гнетущими тучами. В общем, атмосфера соответствовала нашему напряжённому настроению. Чувствовалось, что надвигается что-то нехорошее. Паддок «Ред Булл Ринга» гудел и вибрировал. Казалось, будто огромный металлический зверь мечется в тесной долине. В воздухе смешались запахи жареного мяса, раскаленного масла, резины и мокрой земли. Получился довольно странный и не самый приятный аромат. Команды, спешили укрыть оборудование брезентом от дождя. Инженеры то и дело нервно поглядывали на метеорологические радары, ожидая новых сюрпризов от погоды. Для Эйджиро это было своего рода возвращение в самое сердце событий. Пусть и не совсем физически. Он находился в тени, в специально арендованном Такеши фургоне с тонированными стеклами. Машина была припаркована на отшибе паддока, рядом с грузовиками кейтеринговой службы. Тем не менее, через спутниковую связь и взломанные каналы он имел доступ ко всему происходящему. Видел, слышал, анализировал. Странно, но такое виртуальное присутствие ощущалось даже острее, чем если бы он находился там лично. Перед глазами были лица. Лица инженеров «Ямахи», которые смотрели на Бакуго с новым, сложным выражением. В их взглядах читались и восхищение, и подозрение. Он видел, как Шиндо в перерыве между заездами подошёл к Бакуго, что-то сказал ему. Бакуго в ответ лишь презрительно усмехнулся. Эйджиро заметил и менеджера отца Бакуго, который слонялся по паддоку с телефоном, прижатым к уху. Похоже, получал последние инструкции. Но больше всего Эйджиро наблюдал за ним. За Кацуки. В его позе, в манере двигаться, в том, как он иногда, на мгновение, касался крошечного устройства у уха (новый, ещё более компактный передатчик), — во всём чувствовалась не просто концентрация. Это была уверенность. Абсолютная уверенность, основанная на знании, что он не один. Что где-то рядом, в этом стальном фургоне, есть человек, который его направляет. Человек, который теперь стал для него чем-то гораздо большим, чем просто стратегом. Едва начались первые тренировки, стало понятно, что все расчеты были верны. Трасса была очень скользкой из-за дождя, и предсказать, как сработают тормоза, было просто невозможно. Бакуго, прислушиваясь к советам Эйджиро, начал ехать осторожно, пробуя новые способы прохождения трассы, которые со стороны казались безумными. Он тормозил чуть позже, но зато заранее начинал сбрасывать скорость, используя двигатель для торможения. Данные, которые видел Эйджиро, четко показывали: тормоза Бакуго были на 20-30 градусов холоднее, чем у его главных соперников, при этом темп у них был примерно одинаковый. Стратегия отлично работала. Но вместе с успехами росло и напряжение. На следующий день тренировок главный инженер команды Ямаха ворвался в трейлер Бакуго с распечатками в руках. Он был взбешен: — Кацуки, что это за цифры? Ты просто убиваешь тормозные диски! На втором и четвертом участках трассы температура запредельная! Бакуго, не отрываясь от планшета, где была карта трассы (а на самом деле открыт канал связи), огрызнулся: — К концу круга они будут холоднее, чем у всех остальных. Я знаю, что делаю. Не мешай. Но ведь есть протокол! Система постоянно предупреждает о перегреве! Отключи свою дурацкую систему. Или я отключу тебя. Инженер отступил, ворча что-то про безответственность. Эйджиро, слыша все это по каналу связи, не на шутку испугался. Они явно играли с огнем, причем в самом прямом смысле. Но отступать уже было поздно. Вечером, когда дождь усилился и тренировки отменили, Эйджиро получил сообщение от Такеши, который следил за новостями. — Готовься. Завтра, сразу после квалификации, мы запускаем наш план. Все готово. Реакция будет незамедлительной. Возможно, связь с Бакуго попытаются заглушить. У меня есть запасные каналы. И... береги себя. Когда правда начнет выходить наружу, они запаникуют. А когда животные в панике, они становятся очень опасными. Эйджиро молча наблюдал за дождём, скользившим по тёмному стеклу фургона. Сейчас его меньше всего волновала возможность быть обнаруженным. Все его мысли были о Кацуки. Завтра ему предстояло не просто выйти на трассу – он выходил на настоящее поле боя. Против него выступят не только Шиндо и Вилар, но и собственная команда, его отец, вся система, в которую он ввязан. Единственной защитой для Кацуки станут данные на экране и голос в наушнике. Голос Эйджиро. Он быстро набрал сообщение в защищённом чате, который служил им для личного – если это понятие вообще применимо сейчас – общения. K.: «Завтра будет нелегко. Но не столько на трассе, сколько вокруг. Ты готов ко всему?» Ответ прилетел почти мгновенно. Б.: «Всегда готов. Твои данные – моя лучшая защита. А твой голос... мой ориентир. Только не подведи». K.: «Не подведу. Обещаю». Б.: «И я. Ради тебя». «Ради тебя». Всего два слова, а в них – больше силы, чем во всех хитрых стратегиях мира. Эйджиро откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Страх, конечно, никуда не исчез, но его словно приглушила другая сила. Чувство долга. Но это был уже не тот долг жертвы, который он испытывал семь лет назад. Это был долг воина. Долг перед тем, кто доверил ему не просто победу, но и свои шрамы, свою ярость, свою хрупкую, едва зародившуюся надежду. Завтра они либо триумфально взлетят, либо сгорят дотла. Но что бы ни случилось, они пройдут через это вместе. Возможно, именно в этом и заключалась вся суть. Не в соревновании и победе над другими. А в том, чтобы не предать самих себя. Чтобы не повторить ошибок прошлого. Он открыл глаза и снова уставился в мониторы. Работа ещё не закончена. Нужно просчитать десятки возможных вариантов развития событий. Ночь ожидалась долгая. Но почему-то впервые за долгое время он почувствовал себя на своём месте. В самом центре надвигающейся бури. И рядом с тем, кто ему дорог.