Обороты

      Боль появилась позже. Так случается всегда. На трассе, в хаосе адреналина и предельной концентрации, тело становилось лишь инструментом — бесчувственным и безотказным. Но стоило этому инструменту остановиться, словно положенному в футляр, все трещины в нём начинали звенеть. Кацуки Бакуго лежал в своём номере в отеле Муджелло, погружённый в пульсирующую боль. Правое плечо горело, будто в него вогнали раскалённый лом и теперь медленно проворачивали. Спина ныла от напряжения — двадцать три круга в неудобной, незнакомой позе, требуемой стратегией Эйджиро, дали о себе знать. Руки мелко дрожали, не поддаваясь контролю, — следствие безумной нагрузки на кисти и предплечья из-за сражения с почти полностью отказавшими тормозами. Даже челюсть ныла от боли: он так сильно сжимал её, что сейчас казалось, зубы готовы рассыпаться. Он лежал на спине, уставившись в потолок, выравнивая дыхание через боль. Врач команды «Ямахи» мельком осмотрел его сразу после гонки, пробормотав что-то про «перегрузку, лёд, противовоспалительные» и, оставив пачку таблеток с предписанием отдыхать, тут же удалился. Будто простой отдых мог залечить все те раны, что он копил семь лет борьбы в одиночку и одну гонку — бок о бок с напарником. В комнате царила глубокая темнота, нарушаемая лишь блеклым мерцанием света от уличных фонарей, пробивавшихся узкими полосками сквозь щели жалюзи на окнах. Этот приглушённый свет создавал едва заметную игру теней на стенах, добавляя мрачной отрешённости всей обстановке. Тишина, казалось, давила на сознание, заполняя уши оглушающей пустотой, которую лишь недавно заполнял непрерывный и привычный рёв мотора. В этой неестественной, вязкой тишине его собственные мысли начали звучать снаружи — так громко и отчётливо, словно они обрели голос. Второе место. Всего одна тысячная секунды. Одно короткое мгновение, словно выскользнувшее из пальцев время. Одно-единственное решение, просто поворот ручки газа чуть раньше — как тогда подсказал Эйджиро. И все могло быть иначе. Они могли взять верх. Он мог победить. После всех этих долгих лет борьбы, после семи мучительных лет разочарований и унижений, у него был шанс вернуться на первую ступень пьедестала. Но он упустил его. Почти мгновенно поднялась внутри знакомая волна ярости, простая в своей уничтожающей силе и даже в чем-то утешительная. Ненависть к самому себе вспыхнула болезненным огнём. Злость на Шиндо, на этот несовершенный мир, который вечно ставит препоны на пути. Однако что-то новое затеплилось там же, под поверхностью, заставляя гнев замирать в полушаге к полномасштабному взрыву. Это было нечто иное — не тупая боль потери, но осознание. Да, он проиграл. Но это поражение было оттенено иным чувством: полузабытой гордостью. Ведь сейчас он дерзнул бороться как давно не боролся, с той холодной и выверенной яростью, свойственной хищнику. Это сражение шло не на эмоциях или истощении, а с расчётом, словно кто-то направлял каждый его шаг невидимой нитью. С раздумьями он машинально протянул руку к планшету, валявшемуся рядом на соседней кровати. Устройство с прочным металлическим корпусом было единственной реальной связью с другим человеком, с внешним миром. Он включил его, лишь немного поколебавшись, и экран залился мертвенно-синим светом, выхватив из тьмы утомлённые черты его лица. Никаких новых уведомлений. Последнее сообщение всё так же принадлежало ему самому: «Спи, Эйджиро. Приказ». Механически отложив планшет в сторону, он уставился в потолок с непрекращающимся водоворотом мыслей в голове. Имя Эйджиро стучало в сознании. Когда-то он мысленно произносил его с таким накалом боли и обиды, что казалось, будто это имя обжигало язык раскалённым железом. Но теперь оно звучало иначе. Странно… тяжело. Словно груз — огромный камень внутри груди, неотъемлемая часть его самой сущности. Но этот груз перестал быть обременением; теперь казалось, что он стал чем-то большим и значимым… Как будто этот неподъёмный камень начал трансформироваться в фундамент для новой реальности, пугающей своей безудержной хрупкостью. В этой обновлённой реальности существовал он сам — человек, который снова доверил Эйджиро собственную жизнь на трассе. То доверие возродилось вновь после стольких лет мучительных сомнений и переживаний. Но дорога — это одно: там правила четкие и постижимые, там доверие измеряется долями секунды и сотнями пройденных кругов. А что делать с этим за пределами гонок? Смог бы он впустить Эйджиро обратно — не как напарника по треку и не как стратега? Смог бы он принять его обратно как того самого человека… кем он был для него когда-то? Мысль была настолько чужой и опасной, что боль в плече отступила на миг, уступив место острым спазмам в животе. Он повернулся на бок, простонал и невольно перевёл взгляд на окно. Там тянулась ночная Тоскана: тёмные холмы, усыпанные редкими огоньками вилл. Где-то далеко, за океаном, среди холодных просторов канадской глуши, сидел человек. Возможно, он тоже не спал, уставившись в свои мониторы, и думал о них. О доле секунды. О боли в чужом плече. О том, как они сегодня вместе были так близки к невозможному. Бакуго зажмурился. Спать было необходимо. Завтра — перелёт, бесконечные вопросы, давление отца, камеры журналистов. Он обязан быть в форме. Но сон упрямо избегал его, ускользая, будто нарочно. Вместо него приходили образы. Не кошмары об аварии — другие. Намного старее. Эйджиро в их общем гараже, смеющийся над какой-то его грубостью. Его тёплая ладонь, широкая и ободряющая, на спине после изнурительной тренировки. Его голос — настоящий, без помех и цифровой фильтрации — звучащий уверенно: «Расслабься, придурок. Всё под контролем». Он резко вскочил с кровати, будто от ожога. Боль пронизала всё тело, заставив его покачнуться. Руки упёрлись в прохладный подоконник, а глаза цеплялись за собственное отражение в тёмной оконной глади. Измождённый, с заострившимися чертами, непонятно-невменяемым взглядом... Что со мной? Это была слабость. Скрытая и губительная слабость. Тоска по чем-то утраченному, чему-то кажущемуся недостижимым. Или... всё-таки не совсем утраченному? Он схватил планшет, его пальцы дрожали, словно каждый нерв напряжён до предела. Экран засветился, обнажая уже знакомый интерфейс — канал, куда он всегда писал, когда ситуация заходила в тупик. Он начал набирать сообщение. Потом остановился. Удалил набранное. Попробовал снова — ещё одна неудача. Стирая каждую попытку, он всё сильнее чувствовал, как давление захлёстывает его разум. Кацуки Бакуго, тот самый человек, который всегда находил слова в бою и моменты для реакции, вдруг осознал: он не знал, что сказать. «Мне больно?» Подобная уязвимость была ему чужда. «Спасибо?» Благодарности никогда не лежали на поверхности его характера. «Я думаю о том, каким ты был?» Идея вообще выходила за рамки возможного, слишком личная, почти болезненная. В итоге он выбросил сомнения, решив вернуться к собственной грубо-продолжительной манере общения. Сообщение получилось коротким, резким, как удар — таким, как всегда. Б.: «Проснись. Нужно говорить. Про завтра». Ответ пришёл не через минуту и даже не через две. Он прилетел почти сразу, будто человек на другом конце линии вовсе и не ложился спать и терпеливо смотрел в экран, ожидая чего-то важного или тревожащего. Чего? Кто знает. K.: «Я здесь. Что случилось?» Бакуго сел на край кровати, стиснув планшет в ладонях так сильно, что пальцы побелели. Его сердце колотилось как-то странно громко, как будто задавая свой ритм этому ночному разговору. Казалось бы, что тут такого — написать сообщение? Но каждое слово давалось с усилием. Б.: «Отец. Медиа. Утечки. Всё это дерьмо. Нужен план. Настоящий. Не только на трассе». Ответ последовал молниеносно, наполненный точностью и резкостью стиля отправителя. K.: «Такеши работает. У него есть сценарий. Но тебе нужно сыграть свою роль. Ты должен быть… не предсказуемым. Не тем Бакуго, которого они знают. Ты должен быть уверенным, но недоступным. Давать интервью, но не говорить ничего важного. Улыбаться в моменты, в которые от тебя ждут ярости или пренебрежения. Это их окончательно собьёт с толку». Бакуго едва не усмехнулся искривлённой полуулыбкой. Б.: «Ненавижу улыбаться». Ответ собеседника пришёл с оттенком едва уловимой тёплой иронии. K.: «Знаю. Поэтому это и сработает. А теперь скажи… что с тобой? Твой голос… в этом сообщении звучит странно. Ты в порядке?» Вопрос застал Бакуго врасплох. Он нахмурился, перечитывая собственные слова в последних сообщениях. Попытался взглянуть на них чужими глазами — да, они действительно звучали иначе. Грубо, обрывисто… и будто бы сломано. Б.: «Всё болит. Всё до чёрта. Как будто по мне проехались грузовик... потом ещё трамвай сверху... а потом тот же грузовик вернулся и довершил дело». Ответная пауза казалась долгой, но была необходимой, чтобы тот на другой стороне мог оценить ситуацию. K.: «Плечо?» Б.: «Да… И спина тоже. И руки… Всё тело». Сообщение пришло с явной заботой и почти медицинской точностью: K.: «Прими обезболивающее. Положи лёд на место травмы на 15 минут, потом замени на тепло. Обязательно растяни квадрицепсы — это поможет разгрузить спину. Ещё можешь попробовать старый трюк: ляг на пол и подложи под колени валик или свёрнутое полотенце — увидишь разницу». На секунду Бакуго прикрыл глаза, чувствуя смесь усталости и неожиданной благодарности за этот простой совет, хотя осознание этого чувства пришло бы к нему позже. Сейчас он сидел неподвижно, тихо впитывая выверенные строки сообщения и пытаясь решить одно: встряхнуться, действовать или впервые за долгое время просто послушаться совета другого человека… Это были не просто инструкции. Это была забота — та самая, от которой он когда-то старался убежать, воспринимая её как признак слабости. Но сейчас, в этой мрачной и болезненной комнате, она оказалась как нельзя кстати. Б.: «Попробую. А ты?» K.: «Я... держусь. Нога болит. Голова гудит от потока данных. Но… я видел гонку. Видел весь мир. Ты был…» Сообщение оборвалось, но вскоре пришло новое. K.: «Ты был великолепен. И это только начало». Слова на экране теплом отозвались в душе. Бакуго ощущал, как горло медленно сжимается от нахлынувших эмоций. Он сглотнул. Б.: «Это был ты — твой ум, твоя стратегия. Я всего лишь… выполнял указания». K.: «Лучшие руки и ноги во всём мире. Не смей себя недооценивать. Без тебя мои расчёты остались бы просто числом на мониторе. Спокойной ночи, Кацуки. Выпей воды и не забудь про таблетки». Связь оборвалась. Бакуго какое-то время просто смотрел на потухший экран. «Спокойной ночи, Кацуки». Такие простые слова. Искренние. Без приказов, без договоров и обязательств. Медленно, почти неосознанно он опустился на пол и, следуя совету, подсунул под колени свернутое одеяло. Боль в спине стало терпимее, будто отступила на пару шагов. Закрыв глаза, он больше не слышал привычной зловещей тишины в ушах — её место занял другой звук. Тот голос. Спокойный, уверенный, полный заботы. Впервые за семь лет Кацуки Бакуго уснул не с привычной яростью на сердце, а с её приглушённым эхо — странным, почти спокойным. Его мысли сменились новой тревогой, но она согревала своей жизненностью: он больше не одинок. И впервые он задумался: возможно, одиночество уже не то, чего он хочет.

***

      Утро началось с раскатов грома. Правда, не небесного, а медийного, громкого и не сулящего ничего хорошего. Пока тело Бакуго с трудом подчинялось ему, а каждый сустав скрипел как ржавый механизм, он лениво собирал вещи, готовясь к новому дню. Его телефон чуть ли не взорвался от бесконечного потока уведомлений. Это были даже не сообщения отца, к которым он давно привык. Нет — его пресс-секретарь, менеджер, журналисты, которые каким-то чудом сумели пробить слой обычно надежной цифровой защиты, засыпали его входящие паническими звонками и текстами. Когда он наконец поднял трубку, голос пресс-секретаря раздался так, будто её одновременно трясло от страха и щекотало от волнения. — Кацуки, ты читал? Ты уже в курсе? — срывающимся тоном спросила она. — Что ещё? — нехотя буркнул он, изо всех сил подавляя зевок и наливая себе кофе из громко урчащего автомата в пустынном холле отеля. — Это просто взрыв! Статьи в «RacingTech» и «MotoAnalyst»! Они снова подняли тему Мизано. Пишут про несостыковки в старых отчетах, называют конкретные цифры. Твоего бывшего стратега даже упомянули. Кацуки, это настоящая медийная бомба! Он застыл на месте, сжимая в руке картонный стаканчик горячего кофе. Проблеск удовлетворения проскользнул в его сознании. Такеши и Айзава не тратили времени зря. Они начали именно с того, что было нужно: заронить семена сомнения. Слишком быстро? Вряд ли. Скорость была их козырем. Он сделал осторожный глоток обжигающего напитка, чувствуя, как мимолетная дремота растворяется, уступая место ясности мысли и холодному расчету. — Ну и что? — протянул он, заставив голос звучать как можно более безразлично. — Пусть себе говорят. Это произошло семь лет назад. — Но ты же понимаешь... Кацуки! Как только ты покажешься на пресс-конференции в Австрии, тебя захлестнут вопросами! Что ты будешь отвечать?! — Легко! — ответил он отрывисто, как будто это была очевидная истина. — Скажу всем то же самое: что это древняя история, всего лишь часть прошлого. У меня сейчас в приоритете только этот сезон. Конец. Не дожидаясь ответа, он прервал звонок и сунул телефон обратно в карман. Всё шло по плану — плану, который был тщательно продуман и запущен им ранее. Теперь оставалось только одно: играть свою роль до конца. Роль стойкого чемпиона, уверенного в своих силах и равнодушного к уколам прошлого. Совершенно иную роль по сравнению с тем образом, который он создавал годами. Тогда он казался вечным бунтарем — злым на весь мир, недовольным собой и всегда застрявшим где-то между прошлыми ошибками и неудачами. Но сейчас эта маска больше не подходила. Время перемен наступило давно, и он был готов встречать их со всех сторон, хотя бы внешне оставаясь спокойным и непоколебимым. По пути в аэропорт ему позвонил отец. На этот раз голос Масару не был ни спокойным, ни одобрительным. Он звучал холодно, словно острая сталь. — Ты читал эту мерзкую ложь в прессе? — Читал. Чушь. — Это не просто чушь. Это тщательно спланированная атака. Кто-то решил расковырять старые раны. И, как назло, это совпало с твоим... внезапным преображением. Не кажется ли тебе это слишком уж удобным? — Это совпадение, — отмахнулся Бакуго, следя за мельканием кипарисов за окном. — Я стал лучше выступать, и сразу нашлись те, кто хочет вспомнить мои прежние ошибки. Рейтинги, сам понимаешь. — С меня хватит игр, — голос отца опустился до угрожающего шёпота. — Я чую, что ты что-то скрываешь. И поверь, я выясню что. А когда выясню... ты вернёшься на своё место. В мою систему. Пока же никаких комментариев о Мисано. Ни слова! Ты понял? Твоя команда юристов уже готовит опровержения и письма с угрозами в адрес этих убогих газетёнок. Бакуго приподнял уголок рта в тихой, кривой улыбке. Именно так Эйджиро учил его реагировать — улыбаться, когда ждут взрыва гнева. — Как скажешь. У меня рейс. До связи. С резким движением он отключил телефон. Отец всё ещё придерживался старых правил: давления, устрашения, тотального контроля. Но Бакуго вместе с Эйджиро и Такеши начали строить новую партию. Здесь ключевой была игра на нервах, манипуляция информацией и управление общественным восприятием. И первый ход в их партии уже был сделан. В частном зале аэропорта его ожидал неожиданный посетитель. Точнее, нежеланный. Шиндо, уже облачённый в лётный комбинезон своей команды, расслабленно облокачивался о стойку бара, держа в руке бутылку минеральной воды. При появлении Бакуго он кивнул в знак приветствия, оставшись серьёзным. — Бакуго. Хорошая гонка. — Ты тоже, — проворчал тот, пытаясь пройти мимо, избегая ненужных разговоров с конкурентом. — Необычная, — продолжил Шиндо, проигнорировав его попытку закончить диалог. — Для тебя. Ты ехал иначе. Более умно. Осмысленно. Как будто тебе кто-то подсказывал. Бакуго остановился и медленно повернул голову. Их взгляды пересеклись — Шиндо смотрел на него с ледяным, аналитическим интересом. Без ярости, но с очевидным недоверием. — Я научился думать, — с ноткой вызова заметил Бакуго. — Удивительно, да? — Думать — это одно. Но знать, что у соперника скоро начнёт «погружаться» задняя шина, и атаковать в точную секунду — это уже не просто думать. Это владеть информацией. И откуда она у тебя? Слова оставались в воздухе как тягостный вопрос. Шиндо был довольно сообразительным, чтобы понять очевидные изменения в поведении соперника. А как умелый гонщик, он всегда стремился отыскать источник чужого преимущества, чтобы впоследствии нейтрализовать его. — Кто знает? Может, я нанял личного синоптика, который предсказывает состояние шин, — ухмыльнулся Бакуго с долей сарказма. — Скажи своим инженерам, чтобы лучше следили за чистотой ваших байков. Развернувшись, он направился к выходу на посадку, прекрасно ощущая спину, к которой словно прилип взгляд настойчивого соперника. Шиндо отступать не собирался — это было ясно как день. Он будет искать ответы. А дело точно не ограничится только Шиндо. Весь паддок теперь будет относиться к Бакуго не как к хаотично непредсказуемой силе, но как к загадке. В мире гонок такие загадки редко останутся нерешёнными надолго. И зачастую их разгадка приходит самыми суровыми и нечистыми путями.

***

      Самолёт направился вовсе не в Австрию, где должна была состояться следующая гонка, а в нейтральную Швейцарию. В Цюрихе у Такеши была безопасная квартира, которую он называл своим «перевалочным пунктом». Это было место для тайных встреч, где можно спокойно обсудить планы на будущее, без опасений быть замеченными, и, если потребуется, немного отдохнуть. Последнее, впрочем, Бакуго откровенно считал пустой тратой времени. Однако противоречить решительности и настойчивости Такеши было бесполезно: — Вы оба на грани. Вам нужна перезагрузка. Хотя бы сутки. Иначе в Австрии вы развалитесь. Когда Бакуго, наконец, оказался в квартире, её стерильная минималистичность сразу обратила на себя внимание: просторный лофт с панорамными окнами предоставлял невероятный вид на величественные Альпы и спокойные воды озера. В обстановке отсутствовало всё лишнее — только белые стены, строгая чёрная мебель и минимальный набор оборудования для связи. Но больше всего поражала тишина. Гробовая тишина, особенно контрастировавшая с оглушительным гулом шума паддока. Первым на место прибыл именно Бакуго. Он молча сбросил сумку на идеально вычищенный пол и медленно обошёл все комнаты. Сдержанное тревожное чувство не покидало его ни на секунду. Хотя квартира принадлежала союзнику и считалась надёжным убежищем, отсутствие Эйджиро вызывало у него странное беспокойство. Эйджиро летел отдельным маршрутом, окольными путями из Канады; это было частью плана, и, разумеется, он не мог прийти раньше. Но понять это разумом не означало утешить внутреннее напряжение. То и дело Бакуго прислушивался к звукам за тонкими стенами и малейшему шороху за дверью. Ожидание раздражало... от чего становилось ещё более некомфортно. В попытках отвлечься и унять внутреннюю тревогу он подключился к защищённому каналу связи. Там он запросил подробную информацию о трассе в Шпильберге — схему движения, уклон поворотов, прогнозы погодных условий — всё это должно было хоть немного вернуть его мысли в рабочее русло. Он открыл файлы с графиками и начал анализировать их, но быстро обнаружил, что не может сосредоточиться. Зрительные образы с мониторинга будто размывались его сознанием — вместо линий трека он мысленно ловил образ лица. Вместо аналитичного голоса Такеши в голове звучал до боли знакомый тембр, объясняющий нюансы траектории. Резкий щелчок электронного замка вывел его из мыслей словно по сигналу тревоги. Это заставило его встрепенуться и развернуться к входной двери. В дверях стоял Эйджиро Киришима. Выглядел он, мягко говоря, неважно. Возможно, даже хуже, чем Бакуго. Тёмно-красные волосы растрёпаны, под глазами залегли синие тени — глубокие, как ночь. На нём были простые тёмные джинсы и свитер, которые делали его одновременно привычным и каким-то незнакомым. Он задержался на пороге, взгляд мельком прошёл по Бакуго — быстрый, настороженный, и скользнул к полу. — Привет, — произнёс он тихо. Бакуго лишь кивнул, будто слова застряли в горле. Комната, ещё мгновение назад казавшаяся огромной и пустой, вдруг ожила. Пространство заполнилось его присутствием, едва уловимым запахом — кофе, мыло и усталость — и густым напряжением, повисшим в воздухе тяжелым покрывалом. Такеши вошёл следом, коротко оглядел обстановку и усмехнулся. — Отлично. Два зомби на квадратный метр. Ну и лица… вы хоть спали? Ладно, давайте располагайтесь. Через час — брифинг. Но постарайтесь за это время не угробить друг друга. Он демонстративно направился в дальнюю комнату якобы проверить оборудование, оставив их в гостиной наедине. Тишина повисла болезненно плотная и вязкая. Бакуго отвернулся, пытаясь притвориться занятым видом за окном. — Как перелёт? — хрипло спросил он после паузы. — Долгий, — отозвался Эйджиро, не спеша снимая куртку и вешая её на спинку стула. — А ты… как насчёт плеча? — Болит. Как и всё остальное. — Я привёз тебе одну вещь. Мазь… хорошая. Рецепт от старого массажиста из «Вулкана». Она помогает при мышечных спазмах. Бакуго обернулся. Эйджиро возился с сумкой, доставая из неё небольшой тюбик. Это простое, почти обыденное действие — попытка помочь справиться с болью — снова сдавило Бакуго горло. — Зачем? — вырвалось у него резче, чем он собирался. Эйджиро замер, затем медленно разогнулся, крепко держа тюбик в руке. — Потому что ты мне важен. И потому что… я виноват. Частично. Стратегия была слишком жёсткой. Она сработала, но оставила тебя без сил. — Я сам выбрал действовать так, — отрезал Бакуго. — Ты тут ни при чём. Хватит нести этот бред о вине. Слова сорвались с его губ, острые и резкие. Эйджиро вздрогнул, но взгляд не отвёл. Напротив, посмотрел прямо, и в его потускневших глазах вспыхнуло что-то знакомое — не гнев, а упрямая решимость, которую Бакуго знал слишком хорошо. — Понял. Тогда прими эту мазь просто как часть экипировки. Представь себе, что это смазка для гонок. Идёт? Он протянул тюбик. Бакуго осторожно, будто боясь обжечься, взял его из протянутой руки. Их пальцы легким касанием встретились. Кожа Эйджиро оказалась холодной. Немного помедлив, Бакуго резко убрал руку и сунул тюбик в карман. — Ладно. Наступила очередная пауза, но в ней ощущалось другое настроение. Она была уже не такой холодной. — Спасибо за гонку, — неожиданно произнёс Эйджиро, и голос его слегка дрогнул. — И за то, что доверился мне. Это... это действительно важно. — Я доверился твоим расчётам, — уточнил Бакуго, уже без прежней резкости. — Они, чёрт возьми, были точны. — Это ты сейчас комплимент сделал? — Не зазнавайся. Губы Эйджиро едва заметно дрогнули, словно намекая на улыбку. — Никогда. Звук шагов Такеши нарушил эту хрупкую и немного неловкую тишину, когда он вошёл в комнату. — Ну что, наговорились? Отлично. Теперь за работу. Садитесь.

***

      Брифинг возглавлял Такеши. На большом экране он проецировал схему, которая напоминала ту, что использовалась ранее в Канаде. Однако на этот раз конструкция выглядела значительно сложнее, изощрённее и опаснее, заставляя всех присутствующих сосредоточить внимание. Сосредоточившись на деталях, он начал: — На текущий момент развитие ситуации идёт по достаточно оптимистичному сценарию. Организованные утечки информации работают эффективно, и громкие вопросы о Мисане уже начинают звучать всё отчетливее. Отец Бакуго пребывает в состоянии паники — его попытки надавить на СМИ лишь усугубляют обстановку. Старые истории становятся только ярче, разжигая новый интерес. Одновременно с этим растёт и внимание к нашей так называемой «чудесной трансформации». Шиндо заметно начеку, а другие команды, включая «Дукати» и «Хонду», начали собственные расследования. Они пытаются обнаружить нашего призрачного игрока. Учитывая эту динамику, у нас остается совсем немного времени. На наши оценки — это максимум две-три гонки до того момента, как кто-то сможет приблизиться к настоящим фактам. С этими словами он переключил слайд. На экране возникла знакомая схема трассы «Ред Булл Ринг» в австрийском Шпильберге — места их ближайшего грандиозного испытания. — Итак, Австрия станет нашей следующей ареной противостояния, — продолжил он, глядя прямо на команду с серьезным выражением лица. — Именно здесь нам предстоит сделать важный рывок по двум ключевым направлениям. Во-первых, необходимо показать себя на спортивном поле. Бакуго, тебе будет недостаточно просто выступить хорошо. Ты должен выступить так, чтобы твое присутствие ощущалось безоговорочным доминированием. Нужно показать всем, что успех в Муджелло был не случайностью, а результатом устойчивого прогресса. Это заставит наших противников понервничать ещё сильнее, возможно, это подтолкнёт их к ошибочным действиям. Киришима, твоя задача — предоставить ему всё необходимое для этого доминирования. Твой вклад станет фундаментальным. Эйджиро внимательно слушал, погрузившись в свои заметки на планшете. Его осанка изменилась: плечи расправились, спина выпрямилась, а взгляд стал сосредоточенным и деловым. Он вновь старался контролировать ситуацию как профессиональный стратег. С концентрацией в голосе он произнёс: — Трасса в Шпильберге должна стать для нас полем битвы разума и техники. Здесь всё сводится к умению работать в режимах резкого торможения и стремительного ускорения. Основных скоростных поворотов почти нет, зато множество зон замедления и тяговых прямых участков. Ключом к успеху станет мощность мотоцикла и стабильность работы тормозной системы. У „Ямахи“ традиционно возникают проблемы на подобных отрезках, что может дать нам некоторое преимущество. Но его нужно грамотно использовать. Затем он повернулся к Бакуго и пристально на него взглянул: — Твоя природная агрессия в торможении может стать решающим фактором... если её правильно направить. Мы должны разработать тактику, при которой акцент будет смещён не на скорость напрямую, а на моменты замедления. Именно в зонах торможений, где другие предпочитают осторожничать, у тебя появится шанс атаковать и выигрывать позиции. Слова Киришимы придали встрече дополнительную энергию — вся команда понимала серьёзность предстоящей гонки и ту значимость конца этого брифинга для их общих целей. Бакуго слушал, а в его голове уже вовсю прокручивались варианты развития событий. Он знал эту трассу. Знал, на каких участках терял время из-за своей излишней резкости. Однако Эйджиро предложил не подавлять эту черту, а сделать её своим преимуществом, превратив в орудие. Смелая, почти дерзкая идея. — Продолжай, — коротко бросил он. — Второй шаг, — информационный, тут вмешался Такеши. — На гоночных выходных в Австрии мы выложим более масштабный пакет документов. Не намёки, а прямые доказательства подтасовок данных после Мизано. Это будет настоящим землетрясением. И в тот момент, — его взгляд скользнул по обоим собеседникам, — вы должны выйти из тени. Не до конца, но показать, что вы единая команда. Что за возвращением Бакуго стоит не просто вспышка вдохновения, а возвращение лучшего стратега в мире — того, кого семь лет назад незаслуженно обвинили. Это и станет нашим ультиматумом. Бакуго ощутил, как по спине пробежала дрожь. Выйти из тени. Показать миру Эйджиро. Соединить их имена вновь, теперь уже в качестве героев, а не жертвы и предателя. Риск был огромным. Но альтернатива — бесконечная игра в кошки-мышки — казалась ещё хуже. — Отец попытается нас уничтожить, — произнёс он глухо. — Юридически, медийно, финансово. — Он попытается, — подтвердил Такеши. — Но у нас будет козырь — шок публики и неопровержимые доказательства. И затем… у нас есть Айзава. Его связи стоят больше, чем деньги. Судьи, представители федерации, которые устали от диктата Ямахи и Масару. Да, это война. Но мы будем готовы. Экран погас. Тишина снова окутала комнату. — Есть вопросы? Бакуго и Эйджиро встретились взглядами. В голове роились тысячи вопросов, но самым значимым из них был не о стратегии или доказательствах. Этот вопрос был о них самих. Смогут ли они выдержать грядущий шторм, оставаясь рядом друг с другом? Сумеют ли они вновь стать той легендарной командой, какой были когда-то, даже если их прежний мир повернётся с ног на голову? Бакуго поднялся, его движения были преисполнены усталости. Тело словно отзывалось болезненным эхом на каждый шаг. — Вопросов нет. Работаем. Но сначала мне нужен душ… и твоя волшебная мазь. С этими словами он ушёл, оставив Эйджиро с Такеши в напряжённом молчании. Такеши посмотрел на него с приподнятой бровью. — Ну, как он? Эйджиро отдышался, проводя руками по лицу, словно пытаясь найти ответ в своих собственных чертах. — Он всё тот же… и одновременно совершенно другой. Я не знаю, как мне быть. Такеши слегка пожал плечами. — Не пытайся что-то с этим делать. Просто работай. Уверься в информации. И в нём. Всё остальное либо придёт само, либо нет. Сейчас это не главное.

***

      Ночь в Цюрихе тихо спустилась на город, словно тяжелая бархатная занавесь. Температура заметно упала, и холод пробирал до костей. Бакуго, закончив принимать горячий душ и стиснув зубы от боли при нанесении мази (которая, как ни странно, оказалась действительно эффективной), все равно не находил себе места. Сон никак не приходил. Надев лёгкую куртку и перебарывая дрожь, он вышел на балкон. Здесь воздух был свежим, древним и живым одновременно, наполненный ароматами холодного озера, вековых лесов и невидимых в темноте далеких горных хребтов. Где-то далеко внизу раздавался тихий гул города, будто убаюкивающая песня урбанистической ночи. Вскоре его слух уловил едва слышный звук шагов неподалёку за спиной. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Он всегда узнавал этот размеренный ритм, звучащий так уверенно и успокаивающе. Без слов ясно – это Эйджиро. Тот вышел на балкон и молча подошел ближе, прислонившись к холодным металлическим перилам рядом с ним. Они стояли рядом в тишине, которая не требовала заполнения словами. Их взгляды были устремлены вперёд – на черную зеркальную гладь воды, где отражались одинокие огоньки, разбросанные по противоположному берегу. Через некоторое время Эйджиро нарушил безмолвие, его голос прозвучал негромко и глубоко: — Я забыл, как это – чувствовать себя частью чего-то большего... Не просто существовать день за днём, выживая изо всех сил, а действительно строить что-то осмысленное. Даже если вся эта затея – это только лишь план… мести. Бакуго ответил низко, почти шёпотом, но слова его прозвучали твёрдо, с металлическим отзвуком: — Это не месть... Это справедливость. То, что принадлежало нам, было вырвано из наших рук. У нас нет выбора – мы всего лишь берём обратно своё. Эйджиро кивнул в знак согласия; его лицо слегка смягчилось, отражая сложную магию этой ночи, где холодное спокойствие наружу перемешивалось с клокочущими эмоциями внутри. — Справедливость, – повторил он тихо. Между ними воцарилась короткая пауза – не напряжённая, а скорее наполненная чем-то невидимым и едва ощутимым. Бакуго уловил тепло его тела так близко, почти осязаемо, несмотря на пространство между ними. Его пальцы крепче сжали перекладину металлического ограждения балкона замёрзшими руками. И тогда, глядя перед собой в ночную бездну города и воды, он вдруг осмелился спросить то, что давно жгло его изнутри: — Почему ты всё время следовал за мной? Даже когда должен был скрываться. Почему ты так поступал? Вопрос будто сорвался с губ сам по себе — неожиданный, прямой, острый, словно нож. Эйджиро на мгновение замолчал, опустив взгляд в пустоту, как будто искал ответ не столько в себе, сколько где-то за границей видимого. Его молчание затягивалось, но когда он наконец заговорил, голос его прозвучал хрипло, сдержанно, будто каждое слово требовало от него невероятных усилий. — Потому что ты был единственным связующим звеном с той жизнью, которой я жил. Ты оставался чем-то живым и осязаемым от прошлого, от того человека, каким я когда-то был. И, возможно... потому что я надеялся. Надеялся, что однажды всё смогу исправить. Пусть даже на расстоянии. Пусть даже в образе тени, что проходит мимо. Как призрак. Ответ был прост и в то же время пропитан тяжестью воспоминаний. Взгляд Бакуго стал резким, почти сверлящим—он смотрел прямо в лицо Эйджиро, его лицо напряглось на мгновение как пружина перед выстрелом слов. — Ты и был призраком, — произнес Бакуго, его голос звучал ровно, но тону угадывалась горечь. — Ты жил у меня в голове. Каждый чёртов день. И я ненавидел тебя за это. Ненавидел всем сердцем. Но эта ненависть... она была последним, что меня держало на плаву. Она оставалась единственной опорой среди боли. Эйджиро повернул голову к нему, сделав осторожное движение, как будто боялся разрушить эту хрупкую связь между словами и молчанием, которая вдруг возникла между ними. Их лица оказались так близко друг к другу, что Бакуго смог рассмотреть мельчайшие детали на лице Эйджиро: едва заметные морщины от усталости, световые проблески уличных фонарей, отражающихся в его темных глазах — глаза, которые ощущались слишком человеческими и слишком открытыми для этой напряжённой минуты. — А теперь? — едва слышно прошептал Эйджиро, и его голос дрогнул. В нём не было привычного вызова или надменности. Вместо этого слышалась растерянность вперемешку с чем-то хрупким и тонким — чем-то, что можно назвать верой. Или надеждой. Бакуго молчал. Слов не находилось. Внутри него бушевала буря из чувств и эмоций — всплывала старая ярость, смешиваясь с неожиданно нахлынувшей зависимостью от присутствия рядом этого человека. К ней прибавлялось неугасшее физическое притяжение, которое он старательно заглушал все эти годы; укол боли от старых предательств мучительно всплывал из памяти; и всё это перемешивалось с парадоксальным чувством благодарности за моменты прошлого — особенно за те минуты на трассе в Муджелло, которые снова зажгли в нём ощущение жизни. Думать было невозможно. Да и не нужно. Мысли казались лишними. Действие вышло на первый план. Рука Бакуго сама поднялась вперёд, как будто подчиняясь интуиции и бессознательному импульсу. Это не был жест ярости или агрессии — лишь тихое движение смятения. Пальцы нашли путь к коже Эйджиро, нежно коснувшись его щеки — мозолистая ладонь с грубой текстурой от долгих тренировок и сцеплений руля застыла на мгновение напротив гладкости другой кожи. Эйджиро замер под этим прикосновением как статуя. Его дыхание сбилось от неожиданности, взгляд застыл на лице перед ним. Он словно погрузился в безмолвный океан удивления и чего-то более глубокого — возможно, ответа на свой собственный вопрос, который теперь завис между ними где-то в болезненной тишине ночи. Бакуго ощущал, как дрожь проникает в его пальцы, передаваясь сквозь плоть и кости челюсти Эйджиро. На его лице была буря эмоций – шок, страх, и нечто более мучительное, глубоко укоренённое чувство, которое осталось забытым на долгие семь лет. Эти глаза не могли скрыть своей сути, их блеск был слишком ярким, чтобы проиграть перед долгим временем разделения. Эйджиро попытался вымолвить его имя, но звуки увязли где-то в полушёпоте, оставив незаконченный зов в воздухе. Тишина заполнила пространство между ними, словно давала шанс услышать собственное сердце, стучащее в ожидании чего-то неизбежного. Бакуго медленно склонился вперёд, будто нащупывая границы дозволенного. Каждый его жест дышал осторожностью, намеренно оставляя пространство для отказа, для бегства. Однако Эйджиро не двинулся. Его веки опустились, скрывая смятение от чужого взгляда. И тогда их губы соприкоснулись, подобно двум сталкивающимся звёздам, рождённым разорвать спокойствие этого мира. Это был не легкий поцелуй, лишённый мягкости или романтики. В каждом движении сквозили годы — годы боли, которых они так отчаянно старались избежать; годы гнева, накопленного между взглядами через пустоту; годы тоски и опустошённости. Сломленные слова, что так и остались немыми, теперь воплощались в ожесточённой схватке их губ. Грубая текстура их уст добавляла резкости моменту: обветренное прикосновение Бакуго сталкивалось с потрескавшейся кожей Эйджиро, каждый из них словно впивался глубже, будто стремился поглотить собеседника целиком. Это было нечто большее, чем простая близость — это было стирание границ между ними. Попытка разрушить всю горечь и ненависть, что разделяли их в прошлом. Руки Бакуго судорожно сжимали плечи другого, впиваясь в шероховатую ткань свитера подобно когтям хищника; пальцы Эйджиро отвечали тем же страстным напором, обхватывая его бока и притягивая ближе с отчаянной настойчивостью. С каждым мгновением расстояние между ними исчезало — миллиметр за миллиметром – пока от его присутствия не осталось пространства для воздуха и сомнения. Холодный ночной ветер играл на открытом балконе, проникая в каждую трещину их активности, однако он не мог прервать их отчаянную битву. Тот поцелуй говорил больше, чем любые признавания в чувствах. Это было схваткой за право снова ощутить что-то — то самое чувство принадлежности друг другу; за возможность оставить после себя прошлое и позволить себе жить дальше в мире настолько безжалостном и извращённо жестоком, что они готовы были поставить всё на кон. Когда Бакуго наконец оторвался, его дыхание сбилось в рваный ритм. Губы пылали от прикосновения — болезненно избитые остротой момента. В глазах Эйджиро стояли слёзы; они казались готовыми пролиться потоком, но оставались неподвижными. Его взгляд встречал Бакуго с той же невыразимой яростью вперемешку с мучительным одиночеством и отчаянием. Оба словно кричали без слов: «что теперь?» Бакуго не произнёс ни слова. Его лицо оставалось безмолвной маской, но внутри него всё бурлило, словно раскалённая лава готовилась вырваться наружу. Не бросив ни одного взгляда назад, он резко развернулся и с тяжёлой поступью удалился вглубь квартиры. Позади него на балконе остался Эйджиро, растворённый в ночной тишине и мраке. Сердце в груди Кацуки билось столь яростно, что он ощущал, будто оно вот-вот прорвётся через рёбра. Его мысли беспорядочно метались одна за другой, словно молнии: он был уверен, что только что совершил ужаснейшую ошибку. Всё его существо кричало об этом, каждое нервное окончание вопило в унисон тревоги. Ощущение было таким, будто этот поступок лишь добавил тысячи невидимых звеньев к цепям их общей судьбы. Но тело его говорило совсем о другом. Его губы горели, его руки по-прежнему помнили это мимолётное, но глубокое ощущение близости. Эти воспоминания прожигали его изнутри, как редкий наркотик, которым невозможно насытиться. Он хотел большего – всё ещё большего. Уже внутри помещения, в мягком полумраке гостиной, он медленно опустился на холодный пол и привалился спиной к стене, пытаясь прийти в себя. Он закрыл лицо руками, чтобы хотя бы на мгновение скрыться от окружающей реальности. Запах мази всё ещё витал вокруг него, смешиваясь с знакомым, почти неуловимым ароматом Эйджиро. Даже здесь и сейчас, в полнейшем отчаянии и смятении, он не мог оторваться от него. Между тем Эйджиро продолжал стоять неподвижно на балконе, его ладони плотно обхватили холодные перила, а лоб тихо опирался на стеклянную гладь ограждения. Пальцы чуть заметно дрожали; он пытался совладать с собственными мыслями, с нахлынувшими эмоциями и чувствами, которым не находил подходящих слов. Проведя языком по губам, он уловил остававшийся вкус – пряный оттенок кофе смешался с ледяной свежестью ночного воздуха и… с его присутствием. Кацуки. Он почувствовал этот вкус — резкий и обжигающий, живой, почти электрический. Но ещё больше он ощущал растерянность. Что это значило для них обоих? В каком направлении им теперь двигаться? Ответов не было. Однако в одном он был убеждён: пути назад уже не существовало. Черта была пересечена, мосты окончательно сожжены. Что бы ни ждало их впереди — они вынуждены принять это вместе. Либо вместе устоять перед надвигающимся ураганом, либо рухнуть под его напором. Тем временем в соседней комнате звонило напряжённое молчание, нарушаемое лишь тихими звуками клавиш и шумом системного блока компьютера. Такеши упёрся подбородком в ладонь и напряжённо смотрел на экран камеры наблюдения. За всем произошедшим он следил без малейшего признака удивления или беспокойства — хотя внутри у него тоже было неспокойно. Ещё несколько мгновений назад ситуация казалась относительно предсказуемой: план был выверен до последней детали, каждый шаг расписан заранее. И всё же люди оставались главной загадкой — самой необузданной переменной во всех расчётах. Особенно такие двое, как они. И вот эта неуправляемая переменная только что дала самый мощный сбой — метафорический взрыв произошёл прямо у него на глазах. Такеши произнёс пару приглушённых ругательств и перевёл взгляд с монитора на клавиатуру. Ему оставалось лишь надеяться, что самоогонь этих двоих будет направлен в ту сторону, которая точно совпадала с его расчётами. Иначе всё действительно может пойти прахом. Со вздохом он принялся печатать короткое сообщение Айзаве: — Наблюдается продвижение. Личные границы разрушены, назревают изменения. Подготовьтесь к последствиям заранее.