Обороты

      Тишина, окутывавшая новое убежище, была совершенно иной по своему характеру. Это не была умиротворяющая, почти благословенная тишина канадского бункера, где его окружала лишь монотонная симфония серверов и едва слышный шорох леса, простирающегося за окном. Нет, в этой новой тишине чувствовалась напряженность, она была словно наэлектризованная, пропитанная скрытым беспокойством и невидимым давлением неозвученных вопросов, которые витали в воздухе. Теперь они обосновались в скромной квартире, спрятанной в жилом районе на окраине Цюриха — место, лишённое всякой приметности и следов прошлого. Такеши называл это «безопасным домом», тщательно разработанным укрытием, которое не имело ни одной зацепки для потенциальных преследований. Это была квартира-невидимка, лишённая ярких черт, похожая на стандартный номер в гостинице, но без обслуживающего персонала и даже намёка на комфорт. На краю старого дивана сидел Эйджиро Киришима, его взгляд был прикован к тёмной поверхности отключённого телевизионного экрана. Руки спокойно лежали на коленях, но пальцы едва заметно двигались, словно невольно повторяя движения, которыми он до недавнего времени отвечал командами на клавиатуре. Это движение напоминало о прошедшем — длинные дни и ночи пребывания в напряжённой работе, которая теперь оборвалась разом. Казалось, что даже в абсолютной неподвижности его тело оставалось закодированным на реакцию. В его ушах, привыкших к постоянному фоновому шуму — мелодии раций, бурных обсуждений инженеров и гула потока данных — теперь звучала только непривычная и совершенно оглушительная тишина. Она была тяжёлой, подавляющей, будто бы подвергала каждый нерв испытанию. Время ощутимо замерло для него в этих стенах. Киришима оставался сидеть на том же месте всё те бесконечные часы, пока продолжалась поспешная успокаивающая суета после неожиданного сбоя связи. Когда голос Такеши прорезал эфир с тревожным предупреждением о глушилке, а затем связь с Кацуки резко оборвалась, для Эйджиро мир словно перестал существовать. Всё вокруг утратило значение, сжалось до крошечного квадрата экрана. На нём мелькали показатели телеметрии мотоцикла Бакуго, но без его голоса в наушниках эти данные превратились в бесполезный набор цифр. Он больше не мог направлять. Не мог предупредить. Не мог быть защитой. Такеши яростно ругался за своим терминалом, стараясь восстановить канал связи, молотя по клавиатуре с бешеной скоростью. Однако Эйджиро почти не улавливал его слов. Его взгляд был прикован к экрану. Он видел, как пульс Бакуго, зафиксированный датчиком в подшлемнике, резко подпрыгнул в момент обрыва связи. Замечал, как на следующем круге траектория движения стала менее чёткой, выдавая первые признаки паники. А потом… потом случилось что-то неожиданное. Траектория снова выровнялась. Более того, она приобрела агрессивный и рискованный характер, но при этом сохраняла смысл. Бакуго перестал мечтаться. Он продолжал ехать — не идеально, но осознанно. Он использовал всё, что они вдвоём вложили в него за эти недели: не просто стандартные команды, но способ мышления. Он мчался по трассе, ведомый общей стратегией, глубоко закреплённой у него в подсознании. — Он должен справиться, — прошептал Эйджиро, нарушив напряжённую тишину комнаты. Голос прозвучал хрипло, почти чуждо. — Он помнит. Закрыв глаза и откинув голову на спинку кресла, он шептал — не команды, ведь их никто не мог услышать. Это была мантра, адресованная куда-то в пустоту в надежде на невозможное. — Третий поворот, держись внешней… газ при выходе… не бойся, тормозная система выдержит… Шиндо попробует обойти справа на шестом… будь готов… Он провел так последние десять кругов гонки: сидел с закрытыми глазами в абсолютной темноте, тихо шептал свою стратегию в пустоту, мысленно представляя каждый поворот и каждое движение Кацуки. Он ощущал чужую боль, словно она была его собственной, словно боль пронзала его плечо; чужой страх, будто застрявший в горле. Их связь была теперь не только цифровой. Она проникала глубже, становясь чем-то почти потусторонним — единством, выкованным через совместно пережитую боль, абсолютное доверие и ту яркую, неистовую близость на балконе в Цюрихе, где исчезли последние преграды между ними. Когда на экране появилась информация о финише и победе, Эйджиро не закричал от радости. Вместо этого он словно разом обмяк, став мягким и беспомощным, как тряпичная кукла. Все напряжение, которое держало его на ногах в течение последних сорока восьми часов, вдруг ускользнуло прочь. Он начал мелко дрожать; тело неконтролируемо тряслось, зубы постукивали. Такеши подошел и положил руку ему на плечо. — Всё. Он победил. Ты слышишь? Он победил. Без нас, но благодаря нам. Эйджиро смог только кивнуть. Слова застряли у него в горле — слишком крепкий комок эмоций. Он боялся, что если хоть раз откроет рот, то только засмеется истерично или разразится глухим рыданием. Позднее, когда связь восстановилась и на экране появилось короткое паническое сообщение от Кацуки, Эйджиро попытался ответить. Его пальцы дрожали, словно от холода или напряжения. — Я здесь. Цел. На этом его силы закончились. Никаких других слов он написать уже не мог. Он просто сидел напротив экрана и смотрел на свои два слова, по щекам текли горячие соленые слезы. Слезы облегчения, страха, гордости — и той невыносимой боли за того, кто там, один на трассе, прошел через собственный ад… но всё же не был совсем один. Спустя несколько часов, сидя в укромном месте, он ощущал себя опустошённым. Пустота накрыла с головой. Победа была за ними. Скандал разгорался всё сильнее. План Айзавы работал безупречно. Но цена… Она отражалась в зеркале ванной, куда он заглянул, чтобы умыться. Лицо, будто у призрака: глаза с тёмными кругами, наполненные таким глубоким изнеможением, что казалось, ещё немного — и он просто рассыплется в прах. Мысли вновь возвращались к Кацуки. К тому, что тот мог сейчас чувствовать. Наверняка не триумф — Бакуго никогда не упивался победами. Скорее, это было смесь яростного удовлетворения с той же пустотой и, возможно, болью. Адская боль в плече — Эйджиро знал об этом слишком хорошо, глядя на графики нагрузки. Он представлял его одного в том трейлере посреди празднующей, но чужой толпы; с отцом, чьё присутствие давило, как тяжёлая гроза на горизонте. Его рука машинально потянулась к планшету. Хотелось написать что-то. Не о плане или стратегии. О чём-то простом, человеческом. Но слова застряли. Что вообще можно сказать? Как твоё плечо? Это звучало бы нелепо. Я горжусь тобой? Кацуки терпеть не мог подобных слов. Мне страшно? Это было правдой, но означало накладывать на него ещё больше ответственности. В итоге он написал просто и глупо: — Сегодня ты был невероятен. И, немного помедлив, добавил: — Больше, чем когда-либо. Ответа пришлось ждать. Очевидно, Кацуки был занят рутиной — обязательными процедурами, вроде допинг-контроля, отвратительной пресс-конференции (как он должно быть её ненавидел теперь), общением с командой. — Это была твоя стратегия. Я только озвучил её. Эйджиро почувствовал, как уголки губ едва заметно дрогнули в слабой попытке улыбнуться. — Ты её прожил. Когда пропала связь… я думал… — Я знал, что ты будешь думать. Поэтому и поехал. Для Кацуки Бакуго это было наиболее приближённое к признанию в доверии из всего возможного. Эйджиро крепче обхватил планшет, ощущая пробегающие по спине тёплые мурашки. В этой короткой фразе звучало больше искренности, чем могли передать любые громкие слова. Связь внезапно оборвалась, оставив тягостный осадок в воздухе. Эйджиро медленно положил планшет на стол, тяжело поднялся и направился в маленькую, почти спартанскую спальню. Внутри царила полутьма, лишь слабый свет пробивался сквозь занавески, отбрасывая блеклые тени на стены. Он рухнул на узкую жесткую койку, которая за последнее время стала его привычным убежищем. В теле ощущалась усталость, такая всепоглощающая, что человек другого склада уже давно бы провалился в сон. Но он не мог. Сон упрямо не приходил. Перед глазами вновь всплывали образы, но это не были данные с экрана или привычные технические схемы. Это были лица. И одно из них. Холодное, сосредоточенное лицо Кацуки. Тот миг на подиуме он не видел воочию, доверившись мельком включённому Такеши телевизору, но картинка прочно запечатлелась в голове. Трофей в руках, толпа вокруг ликует. А сам Кацуки? Его взгляд — не ликующий, не горящий радостью победы. Нет, это был взгляд, направленный поверх голов массы, взгляд человека, что отчаянно искал что-то или кого-то в этой бурлящей безликой толпе. Того, кто был слишком далеко… Того, кого не было рядом… Эйджиро. Мысль о том, что он своими поступками вынудил Кацуки в одиночестве стать символом их борьбы, резко сжала грудь ледяными тисками вины. Эта вина была старая и знакомая, укоренившаяся где-то глубоко в душе, как тяжелое наследие прошлого. Теперь это гложущее чувство подняло свою голову снова. Кацуки — там, на передовой, среди огня и хаоса, а он здесь, вдали от линии фронта, в тылу. Те же роли. Как тогда. Как семь лет назад. — Нет, — тихо выдохнул он в полутемноту комнаты, стиснув тонкое покрывало руками до побеления костяшек пальцев. —Нет! Это не так! Это не то же самое... Тогда я действительно сбежал. Я отказался сражаться. А сейчас… сейчас я его опора, его убежище. Я — его штаб, его оружие в этой борьбе. И я обязан быть сильным ради него. Должен быть крепче всего. Но чтобы укрепить другого, нужно сначала собрать себя самого по кусочкам. А его собственные осколки разлетелись сегодня, будто осколки стеклянного зеркала при жестком ударе. Это случилось в ту секунду болезненной тишины на другой стороне наушников — мгновение абсолютного отсутствия связи стало будто раскатом грома в сердце. Со стоном Эйджиро повернулся на бок и уткнулся лицом в жестковатую подушку. Эта ночь стала маленьким исключением: он позволил себе утонуть в том хаосе и изнеможении, которому отказывал столь долгое время — неделями или даже месяцами? Беззвучно и только для себя он дал выход страху и бессильной усталости. Он знал: такие слабости себе позволять нельзя было часто. Но это была слабость с целью. Утром всё будет иначе. Когда Кацуки вернется к нему — сильному и собранному, готовому вновь быть для него крепостью… но не той наивной иллюзией крепости из семилетнего далёкого прошлого. Теперь всё иначе: израненный временем и обстоятельствами, он стал прочным и непробиваемым бастионом. Теперь за его стенами было то, ради чего стоить драться до последнего — защищать того самого человека за пределами тесной комнаты и узкой койки.

***

      Самолёт, следовавший рейсом из Граца в Цюрих, был наполнен не радостным триумфом, а тяжёлым, гнетущим молчанием. Кацуки Бакуго сидел один в салоне своего частного лайнера, откинувшись в удобное кресло, но заснуть не мог. Его тело будто протестовало каждую секунду. Обожжённое болью плечо горело даже после укола сильного противовоспалительного, который ему сделал врач. Спина всё ещё сводила судорога. Веки же казались такими тяжёлыми, словно их отлили из свинца. И всё же физическая боль блекла перед беспорядком в его голове. Мозг, который на время гонки блокировал всё лишнее, теперь понемногу возвращался к обычному состоянию. Вернувшиеся мысли были острыми и причиняли почти физическую боль. Он выиграл. Там, где всегда чувствовал себя слабым. Несмотря на громкий скандал, ставший темой номер один в паддоке. Без поддержки тактического голоса в самый напряжённый момент. Эта победа стала чем-то большим, чем спортивное достижение. Она была вызовом всей системе. Уроком для отца. Знаком для «Ямахи». И для всех, кто считал его сломанным, управляемым и предсказуемым. На короткой и насыщенной пресс-конференции он уловил это в глазах журналистов. В них не было восхищения — только страх и жадность. Они задавали банальные вопросы о гонке, но их взгляды красноречиво вопрошали: «А правда ли, что…?», «Как вы относитесь к обвинениям…?», «Что скажете о словах вашего отца…?» (Хотя отец ничего не говорил. Он занимался тем, чтобы зализать свои раны. Пока что). Он снова отрезал их резкими словами, как делал это всегда. Жёстко, с каменной циничностью. Но на этот раз в нём не было гнева, только ледяной покой — горькое, раскалывающее удовлетворение от того, что теперь они боялись его не только как гонщика, но и как силу, способную разрушить их прогнивший уютный мирок. Извлечённый из кармана планшет окликнул вниманием. Бакуго быстро открыл последнее сообщение от Эйджиро: «Сегодня ты был бесподобен. Даже больше, чем прежде». Казалось бы, простая фраза. Но она растопила кусочек того холодного льда внутри — именно потому, что шла от него. Единственного человека, чьё мнение всегда имело значение, даже если он себе в этом не признавался. Короткое сообщение отправлено Такеши: — Как он? Ответ пришёл почти сразу: — Полностью опустошён. Держится через силу. Ждёт тебя. Победа далась ему тяжелее, чем тебе. Пальцы крепче сомкнулись вокруг корпуса планшета. Бакуго понимал каждую эмоцию, каждый молчаливый час их разлуки. Он мог представить себе эту внутреннюю борьбу — Эйджиро, прикованный к экрану, без возможности вмешаться. Чувство беспомощности для того, кто уже однажды потерпел поражение и лишился всего, было равно худшей пытке. — Позаботьтесь о нём. Пусть поест и дайте что-то для ноги. — Всё сделано. Спокойного перелёта, герой. Герой. Что за нелепое слово. Герой? Нет, всё не так. Он просто человек с вечным гневом в сердце, который отказывался сдаваться и наконец нашёл правильные инструменты для борьбы... и правильного партнёра рядом. Когда самолёт благополучно приземлился, а поездка на вездеходе доставила его до укрытия, было уже поздно. Безликая трёхэтажка с серыми фасадами ничем не выделялась среди похожих зданий. На третьем этаже дверь открыл спокойно-уверенный Такеши. — Всё чисто. Он ждёт. Войдя в тесную гостиную, Бакуго увидел Эйджиро за столом перед ноутбуком. Тот не делал ничего — только сидел неподвижно, глядя в экран с замершей моделью трассы в трёхмерном отображении. Бледный, с усталым лицом и глазами, в которых застыла пустота истощения, он казался заложником собственной исходящей силы. Услышав приближающиеся шаги, он вздрогнул и резко обернулся. Их взгляды пересеклись, и в этот миг все слова, планы и стратегии словно растворились в воздухе. Остались только они двое — два измученных, раненых человека, переживших свои личные круги ада ради одной общей цели. — Привет, — глухо произнёс Эйджиро. Бакуго кивнул, сбросив куртку на спинку стула. — Привет. Он подошёл ближе, уселся напротив. Тишина повисла между ними, тяжёлая и насыщенная невысказанным, но далёкая от неловкости. — Спасибо, — хрипло проговорил Бакуго, уставившись в стол. — За что? — За то, что не бросил. Когда связь пропала… За то, что верил. Эйджиро опустил взгляд. — Я не мог иначе. Это же ты. Простая истина, сказанная так легко, как если бы в ней не было ни капли сомнений. «Это же ты» — фраза, в которой звучала абсолютная уверенность. В горле у Бакуго встал тугой ком. — Плечо… как? — голос Эйджиро слегка дрогнул. — Горит, но держится. — Я видел отчёты. Нагрузка огромная… Тебе нужна серьёзная реабилитация. Если продолжать в таком темпе… Иначе к следующему заезду мы оба развалимся на части, — устало перебил его Бакуго. — Я понимаю. Займёмся этим позже. А сейчас расскажи мне, что у вас здесь происходит. Что с отцом? С «Ямахой»? Разговор перешёл в деловое русло. Вскоре к ним присоединился Такеши, положив перед ними свежее досье с информацией. Картина выглядела сложной и противоречивой — пугающей, но дававшей слабый проблеск надежды. Скандал набирает обороты, — начал он без предисловий. — Наши утечки попали в нужные руки, и FIM уже собирается начать официальное расследование. Акции «Ямахи» стремительно падают, спонсоры открыто требуют объяснений. Что касается вашего отца, Бакуго… он попытался подать в суд за клевету, но его позиция шаткая. Давление усиливается. Такие меры выглядят скорее как паника. Такеши ненадолго замолчал и посмотрел на обоих собеседников: Угрозы в ваш адрес и адрес Киришимы становятся всё более частыми. Мы зафиксировали две попытки отследить наше местонахождение. Пока что удалось сохранить асту секретности, но окно безопасности стремительно закрывается. Бакуго окинул взглядом собравшихся, его голос звучал твёрдо и решительно: им нужно было действовать быстро. — Итак, надо ускориться. Что дальше по плану Айзавы? — спросил он, пытаясь войти в курс следующего этапа их стратегии. Такеши, стоящий чуть в стороне, спокойно ответил, уже полностью погружённый в предстоящие события. — Следующий наш шаг — выйти из тени. Хотя бы частично. — Он на мгновение задумался, прежде чем внезапно развернуться к Киришиме. Его взгляд был прямым и проникновенным. — И не ты, — он коротко глянул на Бакуго. — Ты, Эйджиро. Слова прозвучали неожиданно, и Киришима словно окаменел на месте. — Я? — едва ли не выдохнул он, растерянность явственно читалась в его голосе. — Именно. Айзава считает, что момент пришёл. У нас есть достаточно доказательств твоей невиновности, чтобы выступить публично. Пришло время дать скандалу лицо. Не просто абстрактный образ «стратега», но реального человека из плоти и крови, который пострадал от лжи и подвергся несправедливым обвинениям. Это способ поднять волну общественного сострадания и окончательно разрушить ту историю, которую выдвинули Ямахи. Но... — он сделал паузу, словно подчеркивая значимость своих слов. — Это рискованный шаг. Твоё лицо станет узнаваемым повсюду. Ты станешь мишенью. Тишина повисла в воздухе. Эйджиро смотрел вниз на свои ладони, потерявшись в собственных мыслях. Бакуго заметил, как через его лицо пронеслась тень — не та уверенность, что обычно отличала его друга, но скорее страх. Глубокий, почти первобытный страх — быть замеченным, пойманным и уничтоженным. — Я... — начал он неуверенно, но Бакуго не дал ему договорить. — Не один, — резко оборвал он, его голос звучал уверенно и мощно, будто слова сами решали за них обоих. — Если ты решишься выйти из тени — я тоже выйду с тобой. Мы сделаем это вместе. Они должны увидеть нас обоих: пилот и его стратег. Как команда. И тогда они поймут, что против такой команды им ничего не светит. Слова Бакуго звучали как непреложная истина, словно приказ или давно установленный факт. Это даже не обсуждалось: в этом был весь он — лидер до кончиков пальцев. Эйджиро поднял взгляд и посмотрел ему в глаза. Внутри него бушевала целая буря эмоций: старый страх всё ещё цеплялся за него, но вместе с ним возникало нечто другое — чувство смелости, которое до этого момента лишь изредка вырывалось наружу. Он начинал крепнуть. — Вместе? — спросил он почти шёпотом, словно ещё не до конца верил услышанному. — Вместе, — твёрдость в голосе Бакуго не оставляла места сомнениям. — До самого конца. Такеши внимательно наблюдал за ними двоими, оценивая намерения каждого. Затем медленно кивнул, явно довольный исходом обсуждения. — Всё как задумывал Айзава. Он уже начал подготавливать почву для этого шага. У нас есть три дня на подготовку. Место будет выбрано нейтральным — пресс-конференция состоится там, где никто не сможет вмешаться с влиянием извне. Знайте одно: будет жарко. Эти последние слова зависли в воздухе тяжелым ожиданием скорого противостояния. Все понимали: три дня пролетят быстрее, чем они могли бы представить. После того как Такеши вернулся к своим экранам, в комнате остались только они двое. Атмосфера вновь изменилась — напряжение растворилось, уступив место тихой, измотанной солидарности. — Страшно? — спросил Бакуго, устремив взгляд на мерцающие огни ночного города за окном. — До смерти, — откровенно отозвался Эйджиро. — А тебе? — Да. Но совсем не так, как прежде. Раньше я боялся проиграть. Теперь... я боюсь потерять то, что только что обрел. Он повернул голову, внимательно посмотрел на собеседника. Эйджиро сидел напротив, глаза широко распахнуты, словно пытаясь заглянуть прямо в душу. Бакуго поднялся со своего места, медленно обошел стол и встал перед ним, позволяя своей тени упасть на Киришиму. — В Муджелло, — произнес он низким, чуть хриплым голосом, — когда ты говорил о том кипарисе... это сработало. Потому что я услышал тебя. В Австрии, когда ты замолчал… я продолжал движение, потому что помнил тебя. Твой голос. Твои слова. Твое… твое чертово упрямство в том, чтобы верить в меня. Я не справлюсь без тебя. Ни на треке. Ни здесь. Понял? Эйджиро смотрел на него с блеском в глазах и медленно кивнул. — Понял. — Так что никаких этих «я боюсь тебе навредить». Никаких попыток сбежать. Мы будем идти до конца. И если нас сожжет огонь… мы сгорим вместе. Ясно? Его слова не звучали как просьба или предложение. Это был приказ, негласное соглашение — клятва, записанная на страницах их общей истории. — Ясно, — тихо отозвался Эйджиро. — Вместе. Бакуго одобрительно наклонил голову, а затем, будто по наитию, протянул руку. Не для того чтобы схватить или ударить. Просто положил тяжелую ладонь на плечо Эйджиро поверх его свитера. Тот вздрогнул от неожиданности, но остался на месте, лишь поднял свою руку и накрыл ладонь друга своей. Их пальцы не переплелись; они просто лежали друг на друге — грубые, мозолистые и изувеченные временем руки: руки механика и руки гонщика. И в этом молчаливом касании было столько понимания и веры, сколько не могли выразить их многие разговоры когда-либо прежде. В тишине укромного дома, прячущего их от бушующего снаружи шторма, они стояли рядом. Двое против целого мира. Измотанные, испуганные, надломленные жизнью. Но всё же вместе. И в этом единстве крылась их сила. И жила их надежда.