Обороты

      Сознание возвращалось медленно, ленивыми, словно вязкими волнами. Каждое из этих ощущений приносило с собой новую дозу болезненной реальности. Сначала пришло чувство — яркий свет за закрытыми веками, слишком резкий, обжигающий. Потом запахи — стерильный аромат дезинфицирующих средств, металлический привкус и еле уловимая химическая горечь. Затем наступила очередь звуков — монотонное гудение аппаратов и приглушённые разговоры за стеной. И наконец, появилась тяжесть тела. Оно казалось совершенно чужим, будто свинцом налитым, каждое движение причиняло боль, а мышцы протестовали, словно от долгих издевательств. Однако среди этой общей ноющей боли ярким фокусом выжигалась одна точка — правое плечо. Там всё скручивалось в жгучий узел пульсирующей боли, словно нагретый железный прут медленно ввинчивался в сустав. Кацуки Бакуго открыл глаза. Встретил его стерильный белый потолок. Белые стены. Капельница, аккуратно прикреплённая пластырем к его левой руке. Откуда-то доносилось равномерное пиканье кардиомонитора. Без сомнений — больница. Ещё одно место, что он всей душой ненавидел. Он попытался шевельнуться и тут же пожалел об этом. Вскипевшая боль в плече так сильно резанула, что ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не выпустить наружу приглушённый стон. Как же это чертовски больно. Он успел только выругаться про себя, как почувствовал движение рядом и услышал тихий голос сбоку: — Не двигайся. Кацуки медленно повернул голову, насколько это позволяла его затекшая и неподвижная шея. В кресле возле окна, освещённого мягким светом ночной лампы, сидел Эйджиро. Его обычно жизнерадостное лицо теперь казалось болезненно бледным, словно лишённым всех красок. Глубокие тени под глазами говорили о бессонной ночи, одежда была помята и напоминала, что он очевидно провёл долгие часы в тревоге. Волосы торчали в разные стороны, как если бы их обладатель бессчётное количество раз пропускал через них пальцы в попытках унять нарастающее беспокойство. Однако больше всего цепляли его глаза. В них была целая буря эмоций — такие обжигающие чувства, как облегчение, тревога, нежность и страх, смешались в настолько яркую и насыщенную гамму, что Кацуки на мгновение потерял способность дышать. Он попытался заговорить, но его голос прозвучал хрипло и надломленно, словно не принадлежал ему самому. — Сколько времени? — пробормотал он, выдавливая из себя слова. Эйджиро плавно поднялся с кресла и сделал несколько осторожных шагов вперёд, словно опасаясь потревожить хрупкую тишину и нарушить покой Кацуки. — Двенадцать часов прошло, — ответил он наконец негромко. В его голосе слышалась сдержанная усталость. Он наклонился чуть вперёд, выразительный взгляд неотрывно следил за каждым движением друга. — Ты потерял сознание сразу после того, как пересёк финишную черту. Врачи сказали, что это был тепловой удар, спазмы от перенапряжения и полное истощение организма. Они называют это «комплектом полного изнеможения». Кацуки на секунду закрыл глаза, стараясь переварить сказанное. Двенадцать часов... Значит, гонка закончилась где-то около полудня. Сейчас должно быть либо глубокой ночью, либо ранним утром. Мысли путались, перемешивая картинки воспоминаний и фантомные образы произошедшего. — Гонка... — начал он тихо, будто сомневаясь, что сможет договорить предложение до конца. Но Эйджиро не дал ему завершить фразу: — Ты победил. Первое место. — Его голос был тихим, но каким-то вибрирующим от противоречивых эмоций. В нем одновременно слышались гордость и боль. — Ты был невероятен... А потом просто взял и рухнул. — Я не падал, — выдохнул Кацуки, хотя знал: спорить бесполезно и глупо. Каждое слово отдавалось болезненным эхом в груди. — Просто силы закончились... вот и всё. Эйджиро скептически вскинул бровь, но не стал спорить сразу. Он опустился на край кровати рядом с ногами Кацуки, так близко, что тот ощутил исходящее от него тепло. Эйджиро не прикасался к нему, но на этом близком расстоянии его забота чувствовалась почти физически. — Да, ты полностью выдохся... потому что выложился до последней капли, — мягко ответил Эйджиро. В его голосе слышалось больше горечи и укоризны, чем упрёка. — И всё потому, что ты меня не слушал на финальных кругах. — Слушал я тебя! — буркнул Кацуки упрямо, не желая признавать очевидное. — Недостаточно сильно слушал, — тяжело вздохнув, продолжил Эйджиро. Они смотрели друг на друга. Взгляд Эйджиро не выражал злости, только усталость и глубокую, щемящую тревогу, от которой у Кацуки всегда сжималось сердце. Эта тревога была тяжелее любых упрёков. — Прости, — едва слышно пробормотал Кацуки. Это слово словно вырывалось из его горла с усилием, вместе с дыханием. — За что? — За то, что заставил тебя волноваться. Эйджиро закрыл глаза на мгновение, его ресницы дрогнули. Когда он снова их открыл, на глазах блеснула влага. — Ты идиот, — тихо произнёс он. — Полный и безнадёжный. Понимаешь ли ты, через что мне пришлось пройти? Смотреть, как ты летишь как одержимый, игнорируя меня. Видеть на мониторе твой зашкаливающий пульс, наблюдать, как рвутся твои мышцы... и быть совершенно беспомощным? Кацуки молчал. Он видел эту боль, чувствовал её в каждом слове и движении Эйджиро. Он знал, что в этом его вина — упрямство, которое так часто управляло им. Постоянное стремление к победе любой ценой. —Не делай так больше, — прошептал Эйджиро без всякой тени приказа в голосе. Только просьба. Искренняя, почти отчаянная. — Я прошу тебя. Не делай так больше. Обессилевший, но решившийся на жест примирения, Кацуки протянул левую руку, избежавшую капельницы. Его ладонь накрыла руку Эйджиро, покоившуюся на одеяле. Пальцы слегка сжались. Кожа под его пальцами была тёплой и живой. — Обещаю, — хрипло произнёс он. — Я постараюсь. Эйджиро перевёл взгляд на их сцепленные руки, а затем снова посмотрел ему в глаза. И в этом взгляде отражалось всё: долгие годы разлуки, боль одиночества и бескрайняя радость от этого невероятного возвращения. — Я люблю тебя, — внезапно сказал Эйджиро. Тихо, просто, словно констатируя неизменный факт. — Люблю всё это время. Даже тогда, когда ненавидел. Даже когда уходил. Даже когда думал, что больше никогда тебя не увижу. Слова повисли в стерильной тишине палаты, тяжелые и густые, словно ртуть. Кацуки смотрел на него, ощущая, как в груди что-то разрывается, а потом собирается вновь. Он никогда не умел говорить о чувствах, для него это было сложнее любого поворота на трассе. Но сейчас… сейчас он был вынужден попробовать. Он едва слышно выдохнул: — Я тоже. Я тоже... всё это время. Хотя пытался забыть. Пытался ненавидеть. Но не смог. Ты был... ты есть... часть меня. Самая важная часть. Глаза Эйджиро наполнились слезами, одна из которых медленно скатилась по его щеке, оставив влажный след. Он не стал её вытирать, просто смотрел на Кацуки, впитывая его слова так, как пустыня жадно поглощает воду. — Кацуки… — Замолчи, — мягко перебил его Кацуки, без обычной злости, но с характерной для него суровостью, в которой угадывался теплый оттенок. — Не испорти момент. Он осторожно притянул Эйджиро к себе. Тот уступил, стараясь не задеть поврежденное плечо, и лег рядом на узкую больничную койку. Его лицо осторожно прижалось к здоровому плечу Кацуки, и они остались так — двое раненых душ, которые нашли друг друга в холодном спокойствии стерильной палаты. Кацуки чувствовал, как Эйджиро дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью, как пальцы стискивают больничную рубашку, как влажный след проступает на ткани там, где молодому мужчине удалось скрыть лицо. Это не были обычные слёзы. Это были семь лет боли и одиночества, которые он наконец выплакивал. — Я здесь, — прошептал Кацуки едва слышно в его волосы. — Я здесь. И никуда не денусь. Так они лежали до рассвета. Где-то далеко в городе фанаты продолжали шумно праздновать его победу. Но здесь, в тихой палате, свершилась их личная победа — победа над одиночеством, над страхом, над прошлым.

***

      Эйджиро проснулся от легкого, но упорного потряхивания за плечо. Приоткрыв глаза, он увидел молоденькую медсестру в синем костюме. На её лице читалось удивление, но без тени осуждения. — Вам нужно подняться, сеньор. Скоро врач будет осматривать пациентов. И... лучше, если вас не будет здесь, когда появятся журналисты. Эйджиро приподнялся, пытаясь понять, где он и что вообще происходит. Рядом мирно спал Кацуки. Его лицо было спокойным и расслабленным, без привычного напряжения и злости. Он даже выглядел моложе. Эйджиро с трудом отвел от него взгляд. —Который час? —Восемь утра. Ваш друг проспал почти четырнадцать часов. Это хорошо для его восстановления. — Друг, – машинально повторил Эйджиро. —Да, точно. Просто друг. И ничего больше. Он тихо встал, стараясь не разбудить Кацуки. Тело затекло, но он не чувствовал особой боли. Скорее, какую-то странную легкость, будто бы груз, который он тащил на себе последние семь лет, вдруг стал немного легче. — Я подожду в коридоре, – прошептал он медсестре. — Когда я смогу вернуться? — После обхода, примерно через полтора часа. Эйджиро кивнул и вышел. В коридоре было пусто, лишь вдалеке слышались чьи-то шаги и приглушенные голоса. Он опустился на пластиковый стул у двери и закрыл глаза. В голове была полная тишина. Слишком тихо после вчерашнего кошмара. Все еще крутилось в голове столько мыслей, что хотелось просто исчезнуть. Вспоминая произошедшие час назад события, он чувствовал себя так, словно все произошло не с ним. С трудом верилось, что, несмотря на все трудности, он здесь и сейчас чувствует себя счастливым. Вчерашний день выдался очень тяжелым. Начиная от того, что все пошло наперекосяк с самого утра. Поездка на работу, встреча с недоброжелательным коллегой и постоянные придирки начальства, казалось, что все это просто испытывает предел его выносливости. Но то, что произошло вечером, превзошло все его ожидания. Он не мог поверить, что такое могло произойти с ним и его другом. Ему до сих пор казалось, что это был всего лишь страшный сон, от которого он скоро проснется. Однако реальность оказалась намного прозаичнее. Он понимал, что ему необходимо разобраться со всем этим, несмотря на то, что ему было очень страшно. Было необходимо принять решение, что делать дальше. Но, несмотря на это, он чувствовал себя немного увереннее, чем раньше. Может быть, потому что он все еще не знал, что его ждет в будущем. У него также была надежда, что все будет хорошо, потому что он не один. Рядом с ним был Кацуки, его лучший друг. И вместе они смогут справиться со всем. Эйджиро был уверен, что несмотря ни на что все будет хорошо. Кенджи погрузился в воспоминания о ночном разговоре. Слова Я люблю тебя, которые он так долго хранил в глубине души, наконец-то вырвались наружу. И Кацуки ответил взаимностью. Это казалось невероятным, словно сон, от которого он боялся проснуться. — Кенджи? Голос вырвал его из задумчивости. Кенджи открыл глаза и увидел перед собой Йохана, держащего два стакана с кофе. На лице механика читалась тревога. — Йохан? Ты здесь? — Я всю ночь дежурил в приемной, — ответил Йохан, протягивая ему кофе. — Держи, тебе не помешает взбодриться. Выглядишь измученным. — Спасибо, — ответил Эйджиро, беря стакан и согревая о него ладони. — Что там в паддоке? — Там полный бедлам, — коротко ответил Йохан, садясь рядом с ним. — Пресса просто с ума посходила. Все хотят взять интервью у победителя, особенно после того, как он потерял сознание на финише. Ходят самые разные слухи — от теплового удара до сердечного приступа. — Ни то, ни другое. Простое истощение плюс старая травма плеча дала о себе знать. — Я знаю, но журналисты этого не знают. Им нужна сенсация. Йохан замолчал, глядя перед собой, словно обдумывая что-то. Затем он повернулся к Эйджиро и серьезно произнес: — Слушай, я не знаю, что между вами происходит, и лезть в это не хочу. Это не мое дело. Но я вижу, как ты на него смотришь. И вижу, как он смотрит на тебя. Он вздохнул и продолжил: — Просто будь осторожен. Если об этом узнают, если хоть какой-то слух просочится наружу, особенно сейчас, на фоне всего этого скандала… это может все погубить. Эйджиро почувствовал, как его охватывает леденящий страх. Йохан был прав. Их отношения — это настоящая бомба замедленного действия. Особенно сейчас, когда они наконец-то начали выигрывать войну с отцом и Ямахой. Один опрометчивый шаг — и все усилия пойдут прахом. — Я понимаю, — тихо ответил он. — Мы будем предельно осторожны. — Лучше бы, — кивнул Йохан. — А теперь иди умойся и приведи себя в порядок. Выглядишь, словно всю ночь провел на улице. Скоро приедет Айзава. Кажется, у него есть какие-то новости. Новость от Айдзавы… Это могло значить только то, что их план переходил в решающую стадию. Эйджиро допил свой остывший кофе, заставил себя подняться и пойти в туалет. Умылся холодной водой – немного помогло прийти в себя. Он посмотрел на своё отражение в зеркале: припухшее лицо, красные глаза и трехдневная щетина. Он выглядел именно так, как и ощущал себя – будто из него выжали все соки. Но где-то внутри еще тлел уголек надежды. Тот самый, что вспыхнул ночью, когда Кацуки, с трудом выговорив, сказал: «Я тоже…». Он вернулся в коридор как раз вовремя: дверь палаты открылась, и оттуда вышел врач с медсестрой. Пожилой мужчина, с уставшим, но располагающим лицом. — Вы родственник? — спросил он, увидев Эйджиро. — Коллега, — поправил его парень. — Как он? Вместо ответа доктор задал свой вопрос: — Пациент приходил в себя ночью? —Да. На несколько минут. — Это хорошо. Самое страшное позади. Мышечный спазм сняли, тепловой удар прошел без серьезных последствий. Но ему нужен абсолютный покой как минимум неделю. И еще курс физиотерапии — для плеча. Если будет перенапрягаться, травма может стать хронической. Эйджиро кивнул, стараясь все запомнить. Он прекрасно знал, что Кацуки захочет как можно скорее вернуться на трассу. Придется снова с ним спорить. — Можно к нему? — Да, но ненадолго. Он еще очень слаб. В палате было довольно светло. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, образуя полосы света на белоснежном постельном белье. Кацуки сидел в кровати, прислонившись к подушкам. Лицо все еще бледное, но взгляд ясный. Увидев Эйджиро, он слегка улыбнулся. Едва заметно, уголками губ. Но для Эйджиро это было как целый салют. — Видок у тебя не очень, — произнес Кацуки охрипшим голосом — Взаимно, — ответил Эйджиро, закрывая за собой дверь. — Доктор сказал, тебе нужно отлежаться. — Скучно. — Придётся. Он подошел к кровати и сел на тот же край, где сидел ночью. Кацуки смотрел на него, и в этом взгляде было что-то новое: открытое, мягкое и до жути ранимое. — То, что я сказал ночью… — начал Кацуки, но Эйджиро не дал ему закончить. — Я помню. — И…? — И я это сказал. — Эйджиро посмотрел прямо в его глаза. — Вопрос в другом: что мы теперь будем со всем этим делать? Кацуки молчал, размышляя. Потом медленно, с особой осторожностью, протянул левую руку и коснулся его щеки. Кожа была теплой, чуть шершавой, такой знакомой и родной. — Жить, — просто ответил он. — Будем с этим жить. Вместе. — А если это разрушит все? Карьеру, команду, все, чего мы добились? — Значит, отстроим заново, — в голосе Кацуки не было ни капли сомнения. — Я уже потерял тебя однажды. Больше не позволю этому случиться. Что бы ни произошло. Эйджиро почувствовал, как в глаза словно песка насыпали – опять начинают слезиться. Он злился на себя за то, что не может сдержать эмоции, но ничего не мог поделать. Кацуки убрал руку и недовольно буркнул: — Только не начинай опять нюни распускать. — Я не плачу, — пробормотал Эйджиро. — Врёшь, — ответил Кацуки, но в голосе не было ни капли злости. Только та особенная забота, которую он умел проявлять вот так – через ворчание, через команды. За этой нарочитой грубостью всегда скрывалось совсем другое. В дверь постучали. Не дожидаясь, пока ответят, вошёл Айдзава. Лицо у него было серьёзное, даже мрачное. Увидев их, он никак не выказал удивления – просто кивнул. — Рад видеть, что ты пришёл в себя. Надо поговорить. Эйджиро хотел встать, чтобы уступить место, но Айзава жестом остановил его: — Оставайся. Это касается вас обоих. Он закрыл дверь, подошёл к окну и, повернувшись к ним спиной, сказал: — Первый раунд мы выиграли. Пресса сейчас на нашей стороне. Корпорация «Ямаха» судорожно пытается замести следы. Масару в бешенстве, действует необдуманно, совершает ошибки. Айзава резко повернулся, и в его глазах сверкнул холодный огонь: — Но война ещё далека от завершения. Он просто так не сдастся. В ближайшие дни он перейдёт в наступление. Постарается опорочить Киришиму, выставить его лжецом и шантажистом. — У него же ничего нет, — возразил Кацуки. — Все доказательства у нас. — Ему и не нужны доказательства, —ответил Айзава. — Ему нужен скандал, шумиха. Если он сумеет заронить сомнения в общественное мнение, часть прессы переметнётся на его сторону. А в таких делах общественное мнение порой весит не меньше, чем решения судей. Эйджиро пробрало до костей. Он прекрасно понимал, как работает эта система: как наглая ложь, которую повторяют без конца, въедается в головы и начинает казаться правдой. Как люди охотно верят всякой грязи, особенно когда она касается тех, кого принято считать плохими парнями. — Что же нам делать? – спросил он, чувствуя нарастающую тревогу. Айзава взглянул на него серьезно: — Готовимся к худшему. У нас есть свой человек в их лагере, стукачок. Он должен предупредить, когда они начнут давить. Нам нужно быть начеку и ответить сразу, как только они полезут. Плюс, у нас есть свидетель – тот самый механик, который тогда подписал все эти липовые бумаги против Киришимы, семь лет назад. Он готов рассказать, как все было. И сделает это публично. Кацуки резко сел на кровати, поморщившись от боли, но в его глазах блеснула надежда: — Он согласился? — После долгих уговоров, – ответил Айзава. — И только после того, как мы пообещали ему полную защиту. Его мучает совесть, парень боится до чертиков. Но он согласился. Эйджиро смотрел на Айзаву, и в голове крутилась одна и та же мысль. Свидетель. Этот человек, чьи слова когда-то перевернули его жизнь, разрушили все, что у него было. И теперь он должен помочь все вернуть на свои места. Какая ирония судьбы. — Когда это произойдет? – спросил он, стараясь сохранить спокойствие. — На следующей неделе. Мы организуем что-то вроде закрытого заседания в FIM, конечно, с участием журналистов. Он даст показания под присягой, расскажет все, как было. И после этого… после этого, надеюсь, все закончится. — Закончится, – тихо повторил Кацуки. Он смотрел на Эйджиро, и в его взгляде было столько смешанных чувств – надежда, боль, страх, – что у того перехватило дыхание. — Мы сможем начать сначала, с чистого листа. — Если вы оба выживете, – мрачно добавил Айзава, возвращая их на землю. — Будьте осторожны. В ближайшие дни старайтесь не высовываться, не давайте им ни единого повода прицепиться к вам. И, ради всего святого, не попадайтесь на глаза папарацци. Сейчас это последнее, что вам нужно. Он посмотрел на них обоих долгим, изучающим взглядом, и в нем промелькнуло что-то, похожее на понимание. — Я знаю, что между вами что-то есть, и мне плевать, честно говоря. Но сейчас это может обернуться против вас, стать их оружием. Так что будьте умнее. Забудьте про сантименты хотя бы на время. Сейчас главное – выжить. Кацуки резко повернулся и вышел из комнаты, оставив Эйджиро в тишине этих стен. Тишина давила, словно комната вдруг уменьшилась в размерах. Бакуго, скривившись, ругнулся сквозь зубы и тяжело откинулся на подушки, словно слова отняли у него последние силы. — Чёрт, а ведь он прав, — пробормотал Кацуки, глядя в потолок. Эйджиро вздохнул и снова опустился на стул, стоящий рядом с кроватью. Его лицо выражало беспокойство, но он пытался сохранить видимость спокойствия. — Знаю, — тихо ответил Эйджиро. — Надо быть осторожными. И очень. В голосе Кацуки прозвучала горькая усмешка. Он повернул голову к Эйджиро, в глазах читалась усталость и раздражение. — И долго нам ещё так? Всю жизнь, что ли? Эйджиро на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Пока всё это не закончится. А потом… потом посмотрим, — ответил он, стараясь придать своему голосу уверенность. Кацуки пристально посмотрел на него. В глубине его алых глаз плескались тёмные тени и нечто опасное. Он подался вперёд, его голос стал тихим, но страстным. — А если я не хочу ждать? Если я хочу просто… чтобы мы были вместе. Без этих чёртовых пряток. Эйджиро почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди. Он тоже жаждал этого, каждой клеточкой своего тела. Хотел до безумия, до потери контроля. Но в голове звучал холодный голос разума, напоминая о грозящей опасности. — Нельзя, — прошептал Эйджиро, глядя Кацуки в глаза. — Мы должны. Ради того, чего пытаемся добиться. Ради будущего. Чтобы это будущее вообще настало. Кацуки долго молчал, переваривая его слова. Потом медленно кивнул, неохотно соглашаясь. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. —Но когда всё это закончится… Он не договорил, но Эйджиро и так понял. Во взгляд Кацуки было вложено обещание, твердое и нерушимое. Когда кошмар закончится, они больше не станут прятаться. Они будут жить так, как хотят. Вместе. Открыто. И эта мысль грела душу, давала силы ждать и бороться. Это стоило того, чтобы немного потерпеть.

***

      Выписали Кацуки из больницы уже через два дня. Если честно, он сам так рвался на выход, что доктора решили не спорить, просто дали ему инструкции и рецепты. Йохан организовал машину, и вместо того, чтобы вернуться в отель, они поехали в дом за городом, где-то на окраине Барселоны. Оказывается, Айзава подготовил и такой вариант – этакий запасной аэродром. Дом оказался старым, с толстыми стенами из камня и маленькими окнами. Внутри был дворик, весь в плюще. Обстановка довольно простая, но мебель крепкая, чувствовался запах дерева и трав. В общем, место, где можно тихо посидеть и подождать, пока все утихнет. Кацуки прошелся по комнатам, недовольно оглядываясь. — Ну и дыра, — буркнул он. — Зато тихо, — ответил Эйджиро, раскладывая вещи из сумок. — Тут никого поблизости нет. Камеры снаружи. Сигнализация. Айзава все продумал. — Ага, продумал, — Кацуки тяжело опустился на диван и поморщился от боли в плече. — Как в тюрьме. Эйджиро подошел и сел рядом. — Это только на время. Скоро суд. Отцу будет не до нас, он будет занят только собой. А потом… мы уедем. — Куда? — Не знаю. Куда-нибудь, где нас не найдут. Кацуки посмотрел на него. Вечернее солнце освещало его лицо, делая его черты мягче. Вдруг Эйджиро поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд. — Чего? — спросил Кацуки. — Ничего. Просто… смотрю на тебя. Кацуки хмыкнул. — Насмотрелся, наверное, уже, пока я тут валялся. — Не-а. Эйджиро сам удивился, как легко у него это вылетело. — Никогда не нагляжусь. Воцарилась особенная тишина, словно густой сироп обволакивала их. В ней чувствовалось что-то недосказанное, какие-то невыраженные эмоции. Кацуки не отрывал взгляда от Эйджиро, и в глубине его алых глаз постепенно разгоралось то самое пламя, которое одновременно и пугало, и манило Эйджиро. — Эйджиро, — произнес Кацуки едва слышно. — Что? — отозвался тот, невольно затаив дыхание. — Подойди ко мне. Это не звучало как вопрос или как приказ, скорее как тихий зов, которому невозможно сопротивляться. Эйджиро не смог устоять. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними. Кацуки, слегка поморщившись от боли в плече, притянул его к себе. Их губы встретились в поцелуе. Этот поцелуй был совсем другим, не похожим на те страстные и порой грубые, почти неистовые поцелуи, что случались между ними раньше. Он был нежным, осторожным, словно прикосновение крыла бабочки. Это было что-то вроде исследования, как будто они впервые пробовали друг друга на вкус. Это было признание в чувствах, которые так долго прятались в глубине души, и слабое, но оттого еще более ценное обещание чего-то большего. Когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Кацуки прижался лбом ко лбу Эйджиро. — Я так скучал, — прошептал он почти неслышно. — Все эти годы. И даже не понимал этого, пока ты снова не появился в моей жизни. — Я тоже, — выдохнул Эйджиро в ответ. — Я тоже очень скучал. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, словно боясь снова потерять это хрупкое мгновение. За окном постепенно сгущались сумерки, город засыпал. Где-то далеко, в другом мире, продолжались свои дела, шла подготовка к новым битвам и конфликтам. Но здесь, в стенах этого старого дома, царили мир, тишина и спокойствие. И главное — они были вместе. Снова вместе, после столь долгой разлуки. — Кацуки, — прошептал Эйджиро в темноте. — М-м? — отозвался тот. — Что нас ждет, когда всё это закончится? Кацуки на мгновение замолчал. — Не знаю, — ответил он тихо. — Но что бы ни случилось, мы будем вместе. Команда, помнишь? — Помню, — прошептал Эйджиро. — Навсегда. В этом коротком слове заключалось всё: их прошлое, настоящее и будущее, надежды и мечты.

***

      В следующие два дня словно время замедлилось, погрузив их в состояние странного спокойствия. Они почти не покидали дом. Эйджиро взял на себя готовку, стараясь делать блюда попроще. Кацуки ворчал из-за диеты, но всё съедал без остатка. Они вместе работали за одним столом: Эйджиро изучал данные на планшете, а Кацуки просматривал новости на ноутбуке и отвечал на неотложные сообщения через Йохана. Вечерами они выходили во внутренний дворик, смотрели на звёзды и разговаривали обо всём на свете. Говорили о прошлом, которое больше не было запретной темой, и о будущем, которое одновременно пугало и притягивало. Они узнавали друг о друге что-то новое, даже в мелочах. Это напоминало медовый месяц в аду – некую идиллию, которая, конечно, не могла продолжаться вечно. На третий день позвонил Айзава. В его голосе чувствовалось напряжение. — Всё началось, — сказал он. — Масару дал интервью крупному изданию. Завтра выйдет статья, в которой он обвиняет Киришиму в шантаже и попытке нажиться на трагедии семилетней давности. Он утверждает, что все доказательства –подделка, а Бакуго стал жертвой манипуляций со стороны своего стратега. Эйджиро слушал, и внутри него всё похолодело. Он понимал, что рано или поздно это случится, что отец Кацуки не сдастся без борьбы. Но слышать это своими ушами было по-настоящему страшно. — Что нам делать? — спросил он. — Завтра же мы даём ответ. Свидетель готов. Я организую срочную пресс-конференцию в Мадриде. Вы оба должны быть там, целые и невредимые. Кацуки, который стоял рядом и слышал разговор по громкой связи, выхватил телефон из рук Эйджиро. — Мы будем, — прорычал он. — И мой отец ещё пожалеет, что вообще решил с нами связаться. После их разговора повисла тишина. Напряжение чувствовалось так сильно, словно можно было потрогать воздух. — Ты готов ко всему этому? — спросил Кацуки, нарушив молчание. Эйджиро вздохнул. — Не совсем, — признался он, — но, думаю, у нас нет другого выхода. Кацуки резко повернулся к нему. — Выбор есть всегда. Можно просто исчезнуть. Сорваться с места и уехать туда, где нас никто не найдёт. Начать жизнь с чистого листа. Эйджиро посмотрел на него с сомнением. — А как же всё, чего ты добился? Твоя карьера, команда… всё это бросить? — Это всего лишь вещи, — отрезал Кацуки. — А ты — это ты. Я уже однажды чуть не потерял тебя из-за этих самых вещей. Не собираюсь повторять эту ошибку. Взгляд Эйджиро смягчился. В груди разлилось приятное тепло, такое сильное, что сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет. — Кацуки… ты правда готов на такое? — Абсолютно серьёзно. Скажешь бежим – и мы побежим. Прямо сейчас. Забудем обо всём и уедем. Мне всё равно. Эйджиро закрыл глаза, пытаясь принять решение. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: гоночная трасса, рёв моторов, запах жжёной резины, яркий свет прожекторов, восторженные крики толпы. А затем, как контраст, тихий уютный дом где-то далеко, звёздное небо над головой и его рука в тёплой руке Кацуки. Он открыл глаза и твёрдо произнёс: — Нет. Мы не будем бежать. Мы останемся здесь и будем бороться. Если мы сейчас сдадимся, эти страхи будут преследовать нас всю жизнь. Я хочу жить свободно. С тобой. Не оглядываясь. — Ты уверен в своём решении? — спросил Кацуки, внимательно глядя ему в глаза. — Абсолютно. Кацуки кивнул, и Эйджиро увидел в его взгляде одобрение. — Тогда завтра идём в бой. Вместе. И до конца.

***

      Пресс-конференция проходила в Мадриде. Айзава заранее снял небольшой зал в отеле. Журналистов набилось столько, что было не протолкнуться. Камеры непрерывно работали, свет от вспышек бил в глаза, микрофоны тянулись со всех сторон. Все это напоминало балаган, но Эйджиро понимал, что на самом деле происходит нечто куда более важное. Для него это был настоящий суд, где присяжные – публика. Он и Кацуки сидели за длинным столом, бок о бок с Айзавой и адвокатом. Прямо перед ними – толпа журналистов, их взгляды были остры, и все ждали жареных фактов. Эйджиро старался не показывать волнения, но руки под столом предательски дрожали. Кацуки, заметив это, тихонько коснулся его колена. Этот простой жест словно вернул его в реальность, помог собраться. Айзава, немного помедлив, начал конференцию: — Уважаемые дамы и господа, сегодня мы собираемся показать вам, что семь лет назад произошла ужасная ошибка, которая сломала жизнь невиновному человеку. Мы также постараемся доказать, что это не было случайностью. Все было подстроено, чтобы эта правда никогда не всплыла наружу. Он сделал знак, и в зал вошел человек. Это был пожилой японец, одетый просто, без изысков. Его лицо было изрезано морщинами, словно на нем отпечаталась вся его непростая жизнь. Видно было, что он напуган, но в глазах читалась твердая решимость. Это был бывший механик команды «Вулкан». Тот самый человек, что подписал ложные показания против Киришимы. Танака Хироши занял место за столом, установленным отдельно, прямо перед микрофоном. Он замолчал на несколько мгновений, словно собираясь с силами. Затем он начал говорить. Его голос звучал приглушенно и немного охрипло, но в полной тишине зала каждое произнесенное им слово отдавалось эхом, словно удар колокола. — Меня зовут Танака Хироши. Семь лет назад я работал главным механиком в команде «Вулкан». Я был там, когда произошла авария в Мизано. И я знаю, что произошло на самом деле. Он рассказал всю историю. О том, как к нему обратились люди, посланные отцом Бакуго, вскоре после аварии. Как его уговорили подписать ложные показания, в которых утверждалось, что Киришима допустил ошибку при настройке мотоцикла. Он говорил об угрозах: его могли уволить, засудить, оставить без средств к существованию, если бы он отказался. О том, как ему заплатили за молчание и перевели на работу в другой конец страны, чтобы держаться подальше от любого расследования. — Я знал, что это неправда, — его голос задрожал. — Я знал, что Киришима ни в чем не виноват. Данные телеметрии были изменены уже после аварии. Я видел это своими глазами. Но я молчал. Я боялся. Я думал о своей семье, о своей карьере. Я держал это в себе семь лет. И каждый день меня терзала совесть. Он поднял взгляд и посмотрел прямо в камеры. — Я сегодня здесь, чтобы сказать правду. Эйджиро Киришима невиновен. Его оклеветали, и таким образом сломали ему жизнь. И я прошу у него прощения. Если он когда-нибудь сможет меня простить. В зале повисла тишина. Было настолько тихо, что можно было услышать тиканье часов где-то вдали. Затем тишина была прервана шквалом вопросов, выкриков и вспышек камер. Эйджиро сидел, не двигаясь, и смотрел на этого человека. На того, кто сыграл свою роль в его падении. Ему следовало бы чувствовать гнев. Он должен был ненавидеть. Но вместо этого он чувствовал только пустоту и странное, пронзительное чувство сострадания. Этот человек тоже был жертвой. Жертвой системы, которая сокрушала любого, кто вставал у нее на пути. Кацуки сжал его колено под столом. Крепко, почти больно. Эйджиро посмотрел на него. В глазах Кацуки читалась ярость, направленная не на него, а на тех, кто это сделал. Но сквозь ярость проглядывалась та теплая защита, которую он всегда чувствовал рядом с ним. — Все будет хорошо, — прошептал Кацуки одними губами. — Теперь все будет хорошо. И Эйджиро поверил ему.

***

      Прошло всего три дня. Но какие это были дни! Кажется, целая вечность прошла в этих нескончаемых битвах с юристами, утомительных интервью и постоянных заявлениях. Мир, казалось, перевернулся с ног на голову несколько раз. Показания Танаки стали настоящей сенсацией, как разорвавшаяся бомба. Они спровоцировали цепную реакцию, заставив заговорить тех, кто годами молчал из страха. Бывшие сотрудники Ямахи, словно прорвало плотину, начали давать показания о том, как на них давили, как их заставляли идти на фальсификации. Такеши, рискуя всем, добыл финансовые документы, которые подтверждали грязные схемы отмывания денег и подкупа чиновников. Масару Бакуго, как загнанный зверь, отчаянно пытался защититься. Он нанял самых дорогих и известных адвокатов, раздавал интервью направо и налево, в которых называл Танаку лжецом и шантажистом, пытался выставить его не в лучшем свете. Но волна общественного гнева, которую он сам же и спровоцировал, была уже не остановить. То самое общественное мнение, которым он так умело манипулировал семь лет назад, теперь обернулось против него. Его называли монстром, тираном, человеком, у которого нет ни капли совести. И вот, на третий день прогремела новость: совет директоров Ямахи отстранил Масару от занимаемой должности с туманной формулировкой до выяснения всех обстоятельств. На самом деле, это было самое настоящее увольнение, хотя и обставленное с соблюдением формальностей. Его вышвырнули вон, словно использованную тряпку, чтобы хоть как-то спасти репутацию компании. Кацуки узнал об этом, сидя за своим ноутбуком в их временном убежище. Он долго смотрел на экран, где крупными буквами была напечатана новость о падении Масару, потом устало отложил компьютер и закрыл глаза. — Всё? — тихо спросил Эйджиро, который сидел рядом с ним. — Всё, — ответил Кацуки. — Он проиграл. В его голосе не было ни капли триумфа или злорадства. Только усталость и какая-то странная, щемящая пустота внутри. Человек, которого он ненавидел столько лет, вдруг перестал быть угрозой. И теперь ему предстояло научиться жить без этой ненависти, которая так долго была частью его жизни. Эйджиро подошёл к нему, сел рядом на диван. Они сидели, плечом к плечу, глядя в одну точку на стене. — Ты как? — спросил Эйджиро. — Не знаю, — честно ответил Кацуки. — Наверное, должен радоваться. А внутри… пусто. — Это нормально. Всё пройдёт. Просто нужно время. — Откуда ты знаешь? — с сомнением спросил Кацуки. — Потому что я тоже это чувствовал. Когда понял, что могу перестать бежать, что мне больше не нужно прятаться. Там, в Канаде, когда я решил остаться и помочь тебе. Было такое же ощущение — пустота. А потом она заполнилась… тобой. Кацуки резко повернул голову, и Эйджиро заметил в его взгляде что-то, чего раньше не видел – какую-то нежность. — Ты всегда находишь нужные слова, да? — тихо спросил Кацуки. Эйджиро пожал плечами: — Нет. Просто иногда лучше помолчать. Они замолчали. Но в этот раз молчание не давило. Оно было каким-то уютным, наполненным теплом и взаимопониманием. Как будто все самые важные слова уже были произнесены без звука. Через какое-то время Эйджиро нарушил тишину: — И что дальше? Кацуки посмотрел ему прямо в глаза: — Дальше – жить. Строить свою команду, рваться вперёд. Быть с тобой. Эйджиро улыбнулся: — Звучит неплохо. — Это не неплохо. Это мой план. Вообще, единственный настоящий план, который у меня когда-либо был. Кацуки протянул руку и взял ладонь Эйджиро в свою. Их пальцы переплелись, и этот простой жест вдруг стал значить очень много – всю их прошлую жизнь, со всеми трудностями и победами, и все то, что их ждёт впереди. Казалось, что в этом прикосновении – обещание, клятва, что они всегда будут вместе. За окном солнце медленно опускалось за горизонт, раскрашивая небо в яркие багровые и золотые цвета. Где-то далеко, в другом городе, Масару Бакуго, сломленный последними событиями, методично собирал вещи в своем бывшем офисе. Его империя рушилась, и он знал это. А здесь, в маленькой, тихой комнате, двое держались за руки и смотрели в будущее. Впервые за долгое время – без страха, без ненависти. Только сейчас зародилась какая то зыбкая надежда. Надежда на то, что самое трудное уже позади. И что теперь впереди – просто… жизнь. Их совместная жизнь. До самого конца. С этого момента они будут вместе и будут бороться за свое счастье, не оглядываясь назад. Кацуки и Эйджиро чувствовали, что все возможно, пока они рядом. И это чувство было сильнее любого страха.

***

      Поздним вечером, когда в доме погас свет и наступила тишина, они лежали на широкой кровати в главной спальне. Но им не спалось. Они просто лежали рядом, устремив взгляды в потолок и прислушиваясь к дыханию друг друга. — Эйджиро, — тихо произнес Кацуки, нарушая тишину. — М-м? — отозвался Эйджиро. — Тот свидетель… Танака. Ты его простил? Эйджиро надолго замолчал, словно тщательно взвешивая каждый обрывок ответа. Тишину нарушало лишь их ровное дыхание. — Не знаю, — наконец ответил он. — Прощение – это сложная штука. Но я… я не хочу больше держать в себе злость. Она лишь вытягивает все мои силы. А они сейчас нужны мне для другого. — Для чего? — с любопытством спросил Кацуки. — Для тебя. Для нас. Для нашего будущего. Кацуки повернулся на бок и посмотрел на Эйджиро в полумраке. Лунный свет, проникавший сквозь окно, мягко освещал его лицо, делая черты лица нежнее, чем обычно. Казалось, будто он смотрит на ангела. — Ты слишком хороший для этого мира, — прошептал он, словно боясь нарушить тишину. — Нет. Я просто устал быть плохим, — последовал честный ответ Эйджиро. Кацуки приблизился и нежно коснулся губами Эйджиро. Их поцелуй был медленным и глубоким, наполненным такой тщательностью и сосредоточенностью, с какой Кацуки обычно входил в самые сложные повороты на гоночной трассе. Эйджиро ответил на поцелуй, полностью отдавшись этому моменту, растворяясь в тепле и близости, которую они заслужили такой высокой ценой. Ночь окутала их своим спокойствием, укрывая от всех невзгод жестокого мира, что таился за окном. Слова им были больше не нужны. Только чувственные прикосновения, прерывистое дыхание и стук сердца, бьющегося в унисон. Впервые за последние семь лет они заснули спокойно. Без ночных кошмаров, без терзающего страха. Наконец они были вместе. И этого было достаточно, чтобы заполнить все пустоты в их душах. Это было их спасение, их тихая гавань, где они могли укрыться от всех бурь.