Обороты

      Перед гонкой атмосферу можно было описать как совершенно особенную. Она вовсе не напоминала умиротворённое спокойствие; напротив, её тяжесть и густота казались осязаемыми, как вязкая смола, а напряжение звенело в ушах словно натянутая струна. Эйджиро Киришима стоял у большого окна своего номера в отеле «Мандарин Ориенталь», наблюдая, как слабые проблески рассвета мягко окутывают очертания Барселоны, ещё погружённой в сон. Город напоминал огромного зверя, затаившегося среди долины, чьи огни походили на тысячи зорко следящих глаз. Сон не приходил. Он был недостижим. Его тело, измотанное после вчерашней квалификации и бессонной ночи, стало сплошным комом нервного напряжения. Каждая мышца, каждое сухожилие словно кричало о переутомлении. Но физическая усталость была ничтожной в сравнении с той бурей, что бушевала внутри него. Мысли возвращались к событиям прошлой ночи — к моменту, когда Кацуки неожиданно произнёс признание, вырвавшееся словно вопреки его собственному желанию: «Эти последние дни… они важнее для меня, чем любые победы». Эти слова пульсировали в сознании Эйджиро, словно ожог. Фраза меняла всё; она разрушала границы между профессиональным и личным, между стратегом и человеком, которого он становился для Кацуки. И между тем, кем становился Кацуки для него. Закрыв глаза и прислонившись лбом к прохладной поверхности стекла, Эйджиро пытался представить грядущую гонку. Двадцать два пилота. Шестьдесят шесть кругов по раскалённой трассе, переполненной скоростью, опасностью и болью. И Кацуки — он будет там, в самом вихре этого хаоса, с его травмой, бесцеремонным упрямством и неукротимой яростью. А сам Эйджиро окажется здесь — в относительной безопасности, прикованный к мониторам с единственной связью между ними: голосом в наушниках. Это было почти невыносимо. Снова это тягучее чувство беспомощности, резкий комок в горле, знакомый до боли. Семь лет назад он уже переживал такое—стоял в стороне и бессильно смотрел, как мир Кацуки рушится. Тогда ему не хватило ни сил, ни возможностей, чтобы что-то изменить. А теперь? Теперь у него было больше опыта, больше рычагов влияния. Но страх остался прежним. Непоколебимый страх потерять. Мягкий стук раздался у двери, ведущей в гостиную. Не дожидаясь отклика, дверь приоткрылась, и в комнате появился Кацуки. На нём были чёрные тренировочные штаны и простая белая футболка, его растрёпанные волосы выделялись на фоне лица, бледного в предрассветном свете. И всё же глаза… Его глаза вспыхивали тем самым стальным огнём, который всегда разгорался перед гонкой. — Не спится? — спросил он хрипловатым от недосыпа голосом. — А тебе? — невозмутимо ответил Эйджиро, продолжая смотреть в окно. Кацуки шагнул в комнату, оставив дверь открытой. Подойдя к мини-бару, он вынул бутылку воды, сделал глоток. Его движения были размеренными, почти ленивыми, но чувствовалось скрытое напряжение—словно у хищника в засаде перед прыжком. — Голова забита. — Согнувшись к столу, он поставил бутылку. — Ты проверял ночные данные? — Да. Температура асфальта на старте—тридцать два градуса. К полудню поднимется до пятидесяти. Влажность упала ещё больше—на пять процентов меньше, чем ожидалось. Это ухудшит износ шин быстрее, чем планировалось изначально. Кацуки кивнул и подошёл к окну, встав рядом с Эйджиро. Они смотрели на засыпающий в предутренней тишине город, не прикасаясь друг к другу, но плечом к плечу. — Это значит, придётся сосредоточиться на стратегии с тремя пит-стопами, — произнёс он негромко. — Выйдем раньше остальных, чтобы догнать их темпом в середине гонки, когда их резина начнёт сдавать. — Это слишком рискованно, — протянул Эйджиро. — Если после пит-стопа завязнешь в трафике, все преимущества просто испарятся. — А если не рисковать… — голос Кацуки упал до ледяной решимости. — Тогда мы дотянем до конца гонки на убитой резине. А Шиндо с «Ducati» пронесутся мимо нас на свежих покрышках. Тут ничего не поделаешь: выбор между плохим и совсем безнадёжным вариантом. Эйджиро шумно выдохнул, ощущая, как напряжение медленно, но неизбежно возвращается в грудь. Он прекрасно понимал, что слова Кацуки были продиктованы чистым упрямством и той же несгибаемой волей, которая определяла его суть. Но всё же принять это решение было для него сродни прыжку с пропасти, зная, что парашют может не раскрыться. Эйджиро осознавал: подобный выбор означал не просто риск. Это был билет в ад. Ад, где каждый дополнительный пит-стоп становился новой головной болью — очередным шансом столкнуться с непредсказуемостью, увеличением нагрузки на мышцы и нервы, а также ставкой на хрупкую удачу. Он посмотрел на Кацуки и тихо произнес: — Твоё плечо... оно не выдержит три серии стремительных кругов и три пит-стопа подряд. Особенно последний. Ты исчерпаешь силы на шестьдесят шестом круге и будешь бороться за финиш исключительно через боль… на одном упорстве. Кацуки резко обернулся к нему. В его голосе была едва уловимая подоспевшая усталость, но слова звучали уверенно: — Знаешь, Эйджиро… моя сила воли никогда со мной не спорила и уж точно ни разу меня не подводила. К тому же у меня есть ты. Ты здесь, чтобы убедить меня не дать сбой, когда мне захочется всё бросить. Эйджиро изучал его лицо, стараясь понять все нюансы того, что сейчас происходит в душе друга. Кацуки пристально смотрел вперёд, как будто старался видеть не только трассу за горизонтом, но и что-то куда более глубокое. Его профиль был угловатым, словно вырезанным из камня. Однако при всей его твёрдости и жёсткости в уголке глаза промелькнуло что-то новое. Хрупкое, но настоящее. Это была не паника и не отчаянный страх провала, как подумал бы кто-то другой. Это было доверие. Полное. Абсолютное. Он доверял Эйджиро — его решениям, его расчётам и логике. Доверие такое безграничное, что оно обжигало сильнее огня. Но именно это доверие пугало Эйджиро больше всего. Куда сильнее он боялся не ошибки в стратегии, не сорванной гонки. Потому что с этим можно было справиться. Однако теперь на кону оказалось гораздо большее — самая настоящая жизнь Кацуки целиком зависела от него. От каждого выбранного слова, от каждого принятого решения. Эйджиро вдохнул глубже, словно собирая волю в кулак: — Хорошо… Три пит-стопа. Я согласен. Но только на определённых условиях. Первый заход — после десятого круга, не раньше. Второй — на двадцать пятом. Последний — не позже сорок пятого круга. И ещё одно: я буду следить за твоими биометрическими показателями в режиме реального времени. Если увижу, что ты подходишь к пределу и готов сорваться с обрыва, я прикажу тебе сбавить обороты без учета позиции. Спорить со мной даже не вздумай — это моя финальная установка, мой ультиматум. Кацуки слегка повернулся в его сторону, посмотрел прямо в глаза. Их взгляды пересеклись, словно переживая молчаливую битву мыслей и характера. Глаза Кацуки вспыхнули знакомым огнём ярости: приказ? Еще и ультиматум? Но вспышка быстро угасла, уступив место чему-то новому — терпению или мимолётному пониманию? С его лица исчезло возмущение, осталась лишь кивнувшая тень согласия. — Ладно, — лаконично ответил он после паузы. — Без споров. Он произнес это с такой непринужденностью, что Эйджиро буквально утратил способность произносить хоть слово. Кацуки Бакуго только что согласился принять его ультиматум — без сопротивления, без громких споров и привычных вспышек гнева. Событие казалось совершенно невероятным, словно оно происходило в каком-то далеком сне, а не здесь и сейчас. Эйджиро не выдержал, заставив себя спросить: — Ты… всерьез? — Да, абсолютно всерьез. — Ответ Кацуки прозвучал пересеченно спокойно, взгляд его снова устремился в окно. — Я не идиот. Прекрасно понимаю: если ты говоришь «стоп», значит, это необходимо. Вчерашняя квалификация дала мне достаточно доказательств. Последовала короткая пауза — тишина заполнила пространство между ними. За окном утро словно готовилось вступить в свои права, наполняя небо мягкими переливами перламутрово-розовых оттенков. Дневной свет был уже близко, а совсем скоро стартует гонка. Казалось, что разговор завершен, но неожиданно Кацуки произнёс едва слышно: — Эйджиро… — Что такое? — откликнулся тот, отвлекаясь от своих мыслей. — Спасибо. За то, что не сдаёшься. Даже тогда, когда я веду себя как последний идиот. Эти слова вызвали неожиданный отклик в душе Эйджиро — ощущение одновременно тёплое и болезненно-сжимающее. Оно захватило его врасплох, но он ответил: — Я же говорил, не о чем благодарить. — Для меня есть за что. — Кацуки оторвал взгляд от окна и наконец посмотрел прямо на него. То, как утреннее освещение скользило по его лицу, преображало глаза, заставляя их выглядеть почти прозрачными и загадочно-серыми. — Ты… ты единственный, кто до сих пор способен видеть во мне не только гонщика, но и человека. С его всеми недостатками. Единственный, кто всё ещё готов бороться за него. Эйджиро растерялся, не зная, что сказать. Ведь все было правдой. Он видел перед собой человека. Его боль, страх, усталость. Но вместе с этим он замечал силу, ярость, непреклонную волю к жизни. Все эти черты сплетались воедино, создавая его – Кацуки. Того, чье присутствие окрашивало его собственный мир в яркие цвета и придавало ему смысл. — Кацуки, – только начал он, когда голос вдруг дрогнул от волнения. — Не надо, – прервал его Кацуки, подняв руку в жесте, словно ограждая себя от любых слов. — Не сейчас. Не перед гонкой. Потом… потом поговорим. Обо всем. Это обещание. Тон был настолько уверенным и решительным, что Эйджиро просто кивнул. «Потом». Простое слово стало будто обет, символ того будущего, которое им предстояло завоевать. Будущего после сегодняшнего испытания. — Хорошо, – тихо ответил он. – После. Кацуки только коротко кивнул, повернулся и вышел из комнаты. Достигнув порога, остановился и бросил взгляд через плечо: — Через час завтрак. Затем выезд. — Я готов, — звучал твердый ответ. Когда дверь с легким щелчком закрылась, Эйджиро остался один. Он перевел взгляд на просыпающийся за окном город и постепенно светлеющее утро. И впервые за бесконечно долгую бессонную ночь его переполняла не тревога, а устойчивая решимость. Решимость, скользящая по краю стали – такая же крепкая, как у Кацуки. Они справятся. У них не было другого выбора. Потому что теперь у них было «после». А это «после» стоило любых усилий и битвы.

***

      Дорога на трассу в день гонки всегда напоминала церемониальное шествие. Торжественное, напряжённое, наполненное молчаливой тревогой. Но сегодняшний день был особенным. За окнами внедорожника воздух уже казался удушающим от предстоящей жары, а низкое солнце, поднявшись над горизонтом, обещало не щадить никого. Кацуки устроился на заднем сиденье, устремив взгляд на планшет, но не воспринимал цифры перед глазами. Его сознание уже перенеслось на трассу. В голове он многократно проезжал круг за кругом, ощущая каждый изгиб дороги, малейшую шероховатость покрытия, динамику сцепления колес с асфальтом. Это был его способ сосредоточиться, избавиться от лишнего. Но сегодня избавиться от лишнего было не так просто. «Лишнее» находилось совсем рядом с ним — оно было воплощено в фигуре Эйджиро, который, склонившись над своим планшетом, уточнял последние детали. Его присутствие для Кацуки становилось одновременно якорем, уравновешивающим хаос мыслей, и главным источником подавляющего напряжения. Мысли не отпускали Кацуки к утреннему разговору. К тому, что он сказал. К тому, что обещал. «После». Но что же это было? Какого чёрта он произнёс это слово? Теперь оно привязалось к ним обоим подобно дамоклову мечу, нависая и напоминая об обязательстве, которое он не был уверен, что сможет выполнить. Потому что «после» зависело от множества дополнительных факторов. От его физической устойчивости. От технической надёжности машины. От поведения соперников на трассе. От случайности и удачи, в которую он никогда не верил. Один неверный шаг, одна секунда потери концентрации — и «после» могло оказаться недостижимым. Совсем. Кацуки мельком взглянул на Эйджиро. Тот был сосредоточен, мелкая морщина пролегала между его сдвинутыми бровями, губы плотно сжаты, взгляд прикован к экрану. С первого взгляда он казался невозмутимым — собранным, уверенным. Но Кацуки умел читать между строк. Лёгкая дрожь руки, когда тот перелистывал данные, частое моргание — всё это выдавал напряжение. Эйджиро нервничал. Сильно. А это, в свою очередь, только сильнее раскручивало внутри Кацуки тугой узел беспокойства. Если уж Эйджиро, человек-скала, был на грани, значит, дело и правда обстояло невероятно серьёзно. Данные по шинам поступили быстро, Эйджиро даже не оторвался от экрана. — «Мишлен» подтвердили: при таком жаре наш мягкий состав протянет максимум двенадцать кругов в полную силу, потом сцепление резко упадёт. — Значит, первый пит-стоп — десятка, как и планировали, — лаконично отозвался Кацуки. — Да, но если начнёшь бодаться в пелотоне, износ возрастёт быстрее. Может, придётся уйти на девятом. — На месте разберёмся. В разговоре повисла пауза, нарушаемая лишь гулом мотора. Машина свернула с шоссе и двинулась к трассе. Уже на подъезде витала особая атмосфера гоночного дня: толпы фанатов заполняли пространство у входа с флагами и плакатами, их голоса смешивались с раскатистым рыком тестируемых моторов из паддока. В воздухе ощущался пьянящий коктейль из запахов жареной еды, пролитого бензина и подступающего адреналина. На служебном подъезде их встретили без задержек — машину тут же направили прямо к боксу команды «Bakugou Racing». Внутри царила привычная горячка соревнования: шум инструментов, напряжённые разговоры инженеров над мониторами, суета механиков. Всем заправлял Йохан — уверенный и спокойный, словно генерал перед последней битвой. Заметив подошедших пилотов, Йохан поспешил к ним, его лицо выражало серьёзность. — Кацуки, Кенджи, прогнозы по погоде подтвердились. Настоящее пекло. На трибунах уже воду раздают, чтобы зрители не померли от жары. На трассе пятёрка десятков в тени, под солнцем — все шестьдесят. — Я в курсе. Как машина? — сухо бросил Кацуки, выбравшись из салона. — Полностью готова. Мягкий состав шин, бак заправлен до отказа. Но появились новости: «Ducati» и «Honda» рискнули — ставят средний состав. Попробуют уложиться в одну остановку на пит-стопе. Кацуки застыл, почувствовав, как тревога постепенно нарастает внутри. Ситуация приобрела новый поворот, способный полностью перевернуть их планы. Если у противника получится удерживать стабильный темп с использованием среднего состава резины на более продолжительный срок, тогда их стратегия с тремя пит-стопами рискует обернуться настоящей катастрофой. Они будут неизбежно терять позиции каждый раз после смены покрышек, в то время как соперники продолжат уверенно наращивать свое преимущество, поддерживая равномерный темп. Он скривил лицо в раздражении и недоверчиво протянул: — Это бред. Нельзя всерьез рассчитывать на средний состав на таком покрытии — его хватит от силы до двадцатого круга. Они просто не осилят дистанцию. Размышления Кацуки прервал Эйджиро, который уже успел подойти поближе, явно погрузив весь свой ум в анализ ситуации: — Если они найдут способ охлаждать шины, то вполне смогут удержаться. Скорее всего, они модернизировали обтекатели, чтобы улучшить вентиляцию. Такой ход рискованный, но если он окажется удачным… Кацуки прищурился от настороженности и не без горечи продолжил: — Тогда нам придется признать себя полными идиотами. Он ощутил, как по спине пробежал ледяной мурашка. Вся их досконально продуманная тактика могла рухнуть из-за единственного инновационного решения со стороны конкурентов. Голос внутри требовал немедленных действий. — И что же ты предлагаешь? — глухо произнес он, сдерживая нарастающее напряжение. Эйджиро выпрямился и уверенно ответил: — Держим прежнюю стратегию. Наш подход обоснован и подкреплен качественными расчетами. Они же полагаются на удачу и смелую авантюру. Мы не станем изменять свои планы ради сомнительных уловок. Нужно просто продолжать следовать тому, что уверенно работает. Кацуки метнул быстрый взгляд на товарища, словно пытаясь разглядеть в нем признаки нерешительности. Но взгляд Эйджиро был твердым, полным самоуверенности и веры — не только в их расчеты, но и в него самого. Это заставило внутреннее напряжение чуть ослабнуть. — Хорошо, — сдавленно произнес Кацуки. — Поступим по-нашему. С этими словами он направился в трейлер, чтобы подготовиться к гонке. Этот ритуал всегда служил ему своеобразным пусковым механизмом перед соревнованием, погружающим мысли в нужное русло. Медленно надевая каждый слой экипировки — термобелье, защитный жилет, гоночный комбинезон, броню безопасности — он словно заново собирался воедино, преображаясь из человека в стремительную машину, готовую к испытанию скорости и напряжения. Сегодня этот процесс обретал особую значимость и вес — каждое движение напоминало о предстоящей битве, неподъемной ответственности и необходимости заковать себя в свою символическую броню перед лавиной событий, грозящей захлестнуть его в самое пекло гонки. Эйджиро отложил сканер, взял его правую руку и начал разминать пальцы и запястье. Его прикосновения были настойчивыми, профессиональными, но в них чувствовалась та забота, которая сводила Кацуки с ума. — Не сжимай руль слишком сильно, — произнёс Эйджиро тихо, сосредоточенно глядя на его руку. — Особенно в поворотах направо. Дай машине работать. Доверься ей. — Доверяю, — едва слышно ответил Кацуки. Тебе, промелькнуло у него в мыслях. В дверях трейлера появился Йохан. — Босс, пора выходить на грид. До старта двадцать минут. Кацуки утвердительно кивнул. Остались последние приготовления: шлем, перчатки, посадка на байк. Он завёл двигатель, и его рев заполнил воздух, заглушая вокруг все звуки. Слегка надавив на газ, он выехал из бокса, нацелившись на стартовую решётку. Дорога до грида оказалась короткой, но время тянулось невыносимо долго. По обеим сторонам пит-лейна стояли люди: механики чужих команд, журналисты, представители организаторов. Их взгляды прожигали спину, словно ощутимый груз. Вот он, подумал Кацуки. Смотрите. Смотрите на того калеку, что решил вернуться. Ждите, он вам покажет. Или… сломается. Наконец он заглушил мотор на своей позиции: пятая стартовая линия, третий ряд. Слева был Вилар на «Ямахе», справа гонщик из команды «Сузуки». Впереди — два байка от «Ducati» и Шиндо на поуле. Даже на этом расстоянии Кацуки различал его широкую спину и уверенные жесты — Шиндо что-то воодушевлённо объяснял своей команде. Спокойный, дерзкий. Всё такой же. Кацуки снял шлем лишь на мгновение, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Он был горячим и тяжёлым, пропитанным запахом бензина и дымящегося мяса с близлежащих лотков. Повернув голову в сторону своего бокса, он различил его среди множества лиц. Эйджиро стоял у мониторов, внимательно наблюдая за ним. Их взгляды пересеклись через полтрассы. Эйджиро чуть заметно кивнул один раз — коротко, но значимо. Этого было достаточно. В этом скором жесте казалось так много: «Я здесь. Я с тобой. Мы справимся». Кацуки коротко кивнул и надел шлем. Мир мгновенно сузился до узкой полосы визора, руля, стиснутого перчатками, и пронзительной боли в плече — она не унималась, настойчиво напоминая о себе, как раздражающий звук будильника. На приборной панели вспыхнули красные огни. До старта оставалось пять секунд. Кацуки глубоко вдохнул. Выдохнул. Собрался. И... стартовал.

***

      Первые круги гонки представляли собой настоящий хаос. Эйджиро замер у мониторов, его взгляд метался между экранами, считывая потоки данных. Температура двигателя, давление в шинах, нагрузка на подвеску, биометрические показатели Кацуки — вся эта информация сливалась в громкий, непрекращающийся поток, который нужно было фильтровать, анализировать и превращать в конкретные команды. В наушниках звучали лишь тяжелое и равномерное дыхание Кацуки и мощный рёв двигателя. Сам гонщик сохранял молчание — сосредоточенный и полностью погружённый в борьбу. Старт прошёл относительно спокойно — несколько столкновений случилось в середине пелотона, но позиции лидеров остались без изменений. Кацуки закрепился пятым, удерживаясь на хвосте лидирующей группы. Температура задней шины растёт быстрее, чем прогнозировалось, — сообщил Эйджиро, его голос оставался ровным и профессиональным, несмотря на внутреннее напряжение. — Убавь обороты на пятьсот на прямых, дай ей немного остыть. На том конце прозвучал короткий выдох вместо ответа, но скорость автомобиля слегка упала. Кацуки подчинился. Эйджиро пристально следил за биометрическими показателями. Пульс был ускоренным, но стабильным. Мышечная активность оставалась в зелёной зоне, хотя область правого плеча начинала подсвечиваться тревожным красным. Слишком рано для такого. — Как самочувствие? — поинтересовался он. — Терпимо, — негромко, но хрипло отозвался Кацуки. — Вилар готовится атаковать с левой стороны. — Закрой траекторию. Не оставляй ему места. На экране было видно, как синяя точка, обозначавшая Кацуки, немного сдвинулась влево, перекрыв траекторию Вилара. Тот вынужден был уступить. Отлично. Круг за кругом. Солнце безжалостно палило, а температура на трассе, судя по датчикам, уже превысила пятьдесят градусов. Даже находясь в прохладном боксе с кондиционером, Эйджиро ощущал струйки пота, стекающие по спине. А что говорить о тех, кто мчался на трассе в герметичных комбинезонах и шлемах… Это были настоящие испытания на выносливость. На восьмом круге произошло первое серьёзное происшествие. Один из гонщиков команды «Сузуки», шедший шестым, не справился с управлением на выходе из быстрого левого поворота. Его вынесло на гравий. Хотя он удержался и избежал падения, потеря позиций была неизбежна. Кроме того, его манёвр вызвал настоящий хаос позади. Кацуки, который находился прямо перед ним, чудом избежал столкновения, резко свернув в сторону. Эйджиро поднял глаза на экран, где показатели пульса Кацуки взлетели до предела. — Всё нормально? — спросил он резко. — Да, — процедил тот сквозь зубы. — Чёртов болван. — Успокойся. Следи за дыханием и сосредоточься. Девятый круг. Показатели износа шин перевалили за критическую отметку. — Готовься к пит-стопу, — почти приказал Эйджиро. — Заедешь на следующем круге. — Понял. Пит-стоп всегда сопряжён с определённым риском. Каждая доля секунды там решает исход гонки. Команда Бакуго довела свои действия до совершенства через бесчисленные тренировки. Как только Кацуки въехал на выделенную полосу, механики молниеносно бросились к машине. Замена колёс и дозаправка заняли всего 2,1 секунды. Это был отличный результат, почти идеальный. Однако после возвращения на трассу Кацуки оказался девятым — его пит-стоп прошёл немного раньше большинства участников гонки. — Без паники, — хладнокровно проговорил Эйджиро, заметив, как частота сердечных сокращений опять подскочила. — Остальные ещё не успели сменить резину. У них шины сильно изношены. Ты их обгонишь. Кацуки начал догонять, словно одержимый, выжимая максимальный потенциал из машины, оснащённой свежими шинами. К пятнадцатому кругу он вернул себе шестую позицию. Однако цена была слишком высока. Биометрические данные сигнализировали о сильной перегрузке организма. В области правого плеча красная зона увеличивалась, охватывая спину и шею. Эйджиро вмешался, голос его был напряжён: — Кацуки, сбавь темп. Ты на пределе. — Нет! Ещё чуть-чуть! — Немедленно сбрось! Это приказ! Такой тон прозвучал впервые за всю гонку, отрезанный и почти отчаянный. Кацуки подчинился, снизив скорость. Несколько соперников обошли его, но показатели здоровья постепенно начали приходить в жёлтую зону. Эйджиро снова заговорил, заметно сдерживая дрожь в руках: — Отлично. Держись на этом уровне до второго пит-стопа. На трассе борьба продолжалась. Неукротимая жара становилась настоящим испытанием для всех участников. Зрители на трибунах спасались веерами и пили воду в огромных количествах. Радиопередачи гонщиков всё чаще звучали обеспокоенно: жалобы на головокружение, приступы тошноты. Один пилот даже сошёл с дистанции, потерпев тепловой удар. Кацуки держался. Его темп стал ровнее, хотя теперь не отличался агрессивностью. Он шёл на восьмой позиции — сумел одолеть соперника после пит-стопа. Тем временем стратегия команд «Ducati» и «Honda» работала безупречно: оставшись на одном пит-стопе, они уверенно удерживали первые места в гонке. Лидировал Шиндо, его манёвры казались уверенными и безупречно расчётливыми. Йохан прокомментировал с раздражением: — Их шины должны были выйти из строя ещё десять кругов назад. Чёрт возьми, что они сделали? — Совершенствовали систему охлаждения, — кратко ответил Эйджиро, не отводя взгляда от мониторов. — Вероятно, они держат более мягкий стиль езды, сохраняя ресурс резины. У них своя тактика — у нас своя. Двадцать пятый круг гонки. Второй заезд на пит-стоп. На этот раз всё пошло не так идеально, как хотелось бы. Один из механиков допустил оплошность, запнувшись на мгновение, которое обернулось потерянными долями секунды. Итог времени остановки составил 2.4 секунды. Кацуки вновь выехал на трассу, но теперь уже двенадцатым. Выведенный из себя, он практически выкрикнул в микрофон: — Что там произошло?! Эйджиро, стараясь сохранить спокойствие, резко прервал: — Это не имеет значения. Забудь. У тебя теперь новые шины — используй это преимущество на максимум. Не тратя больше ни секунды, Кацуки снова сосредоточился на гонке. Теперь он рвался вперёд, словно одержимый. Каждая его секунда на трассе казалась границей человеческих возможностей. С каждым кругом он отыгрывал позиции, умело обходя соперников одного за другим. К тридцатому кругу ему удалось подняться на седьмое место, а к тридцать пятому — войти в топ-5. Но расплата за такой темп была ужасающе велика. Его физическое состояние оставляло желать лучшего. По данным биометрических датчиков, показатели тела Кацуки были сродни аварийным сигналам: красные и оранжевые зоны перегруза подпрыгивали, как на праздничной гирлянде. Пульс превысил допустимые пределы, мышцы правого плеча и спины напряглись до болезненного спазма, а каждая секунда езды давалась невероятным усилием тела и духа. Он словно двигался исключительно на смеси адреналина и чистой ярости. С тревогой в голосе Эйджиро снова подключился к связи: — Кацуки, я серьёзно говорю! Тебе нужно сбавить скорость. Ты уничтожаешь себя! — Не… могу… сейчас… — глухо прорычал в ответ гонщик сквозь прерывистое и тяжёлое дыхание. Слова едва различались — столько силы ему приходилось тратить даже на короткие фразы. — Ещё… немного… Только чуть… Кацуки держался пятой позиции. Впереди него находились два мотоцикла команды Ducati, а также Шиндо и Вилар. До завершения гонки оставалось двадцать кругов. Третий пит-стоп планировался только на сорок пятом круге. Впереди предстоял ещё долгий путь через адское испытание для тела и разума — десять неимоверных кругов боли и решительности. Эйджиро смотрел на экран с данными, и внутри у него все сжималось. Он видел, как организм Кацуки из последних сил справляется с нагрузкой. Показатели медленно, но неотвратимо ухудшались — скорость реакции, концентрация. Боль и усталость брали свое. — Йохан, — негромко произнес он, не отводя взгляда от экрана, — готовься к тому, что он может не доехать. — Что? — механик обернулся к нему, в его побледневшем лице застыла растерянность. — Его тело на грани. Если он не сбавит темп, к сороковому кругу начнутся мышечные судороги. Или случится что-то еще хуже. Йохан лишь молча кивнул. Он всё понимал. Они все понимали. Но что могли предпринять? Приказать ему сойти? Кацуки не остановится. Никогда. Сороковой круг. Кацуки удерживает пятое место, но разрыв с шестым сократился до полутора секунд. Он потихоньку сдавал позиции. Каждая секунда была на вес золота. Больше всего времени он терял на том самом, злосчастном правом девятом повороте. — Кацуки, слушай меня, — голос Эйджиро прозвучал твёрдо, полными отчаяния и решимости словами. — Сбавь скорость. Немедленно. Иначе ты не продержишься до пит-стопа. — Не... могу... — ответ был хриплым и еле слышным, словно издалека. — Можешь! Потому что, если ты сойдёшь сейчас, всё закончится! Но если доберёшься до пит-стопа — у тебя будет шанс! Пусть последний, но шанс! Я умоляю! Долгое время в наушниках слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание. А затем: — Ла... ладно. Темп гонки замедлился. Кацуки сбавил скорость, позволив порядковому шестому обойти себя. Теперь он сам занимал шестую позицию. Однако его показатели постепенно начинали приходить в относительно стабильное состояние, пусть и крайне медленно. Сорок пятый круг. Третий пит-стоп. Заключительный. Механики действовали идеально слаженно, словно единый механизм. 2,0 секунды — почти совершенство. Кацуки вернулся на трассу на девятой позиции. Впереди оставалось всего одиннадцать кругов, свежие шины под его машиной и организм на грани полного истощения. Эйджиро глубоко выдохнул и, слегка дрогнувшим голосом, сказал: — Это всё. Последний отрезок гонки. Отдай всё, что можешь, но с головой. Не лезь в геройство. Просто… езжай так, как умеешь лучше всего. Кацуки ничего не ответил — он просто продолжил движение. Всё, что произошло дальше, стало для Эйджиро вспоминаться лишь урывками, словно сквозь густой туман. Кацуки мчался не так, как обычно — без той яростной агрессии. Сейчас он был сосредоточен, хладнокровен и точен, как машина. Каждый поворот проходил с идеальной аккуратностью. Каждый манёвр обгона просчитывался до мельчайших деталей. Сначала он обошёл одного противника, затем следующего и ещё одного… К пятидесятому кругу Кацуки занял пятое место. Но впереди всё ещё оставались главные лидеры: Шиндо, два гонщика из команды Ducati и Вилар. У всех них резина заметно износилась, вплоть до критического состояния. Их ставка на стратегию с одним пит-стопом начала давать серьёзные сбои; шины стали терять сцепление. Кацуки не мог этого не заметить. Он ощущал их уязвимость — и принял решение атаковать. На пятьдесят пятом круге он обошёл Вилара, который изо всех сил пытался защищать свою позицию, но контроль над машиной у того явно становился шатким: скольжения на поворотах давали о себе знать. Теперь Кацуки был четвёртым. На пятьдесят седьмом круге один из пилотов Ducati допустил ошибку: слишком позднее торможение вынудило его вылететь на гравий. Ещё один соперник позади. Третье место за Кацуки. Пятьдесят девятый круг. Второй Ducati не выдержал заданного темпа, уступив позиции Кацуки и Шиндо, который и сам из последних сил справлялся с изношенной резиной. Второе место. Наступал финальный круг. Кацуки держался на втором месте, впереди оставался только Шиндо. Разрыв составлял 0.8 секунды — слишком мало, чтобы чувствовать себя уверенно, но и достаточно для решающего рывка. Шиндо цеплялся за свою позицию изо всех сил, его машина соскакивала с траектории, закрывая каждую возможность для атаки, видно было: предел близок. Эйджиро застыл у монитора, вцепившись в край стола так, что пальцы побелели. Его взгляд был прикован к экрану, где две точки мчались к финишной линии. Он молился. С такой силой, с какой никогда прежде этого не делал. Последний поворот, произнёс он шёпотом в микрофон. Шиндо выйдет широко. Колёса почти без сцепления. Атакуй внутри. Уверенно. Кацуки не подвёл. Бросившись в последний правый поворот по внутренней траектории, он использовал крошечное пространство, которое оставил Шиндо. Машины оказались на грани столкновения — искры от подножек, визг шин... И Кацуки вырвался вперёд. Полкорпуса. Этого хватило. Он пересёк финиш первым. Победа. В боксах наступила глухая тишина — словно мир застыл от потрясения. Затем она взорвалась оглушительным рёвом радости. Механики кричали, бросались в объятия друг друга, некоторые не скрывали слёз. Йохан схватил Эйджиро за плечи и тряс его, громко что-то выкрикивая. Но тот будто ничего не замечал. Его взгляд был прикован к экрану, где неподвижная точка отмечала место Кацуки на трассе. Биометрические данные вызывали тревогу: показатели зашкаливали — пульс критический, мышцы в полном спазме. Кацуки не двигался. Он всё ещё стоял там же, прямо за финишной чертой. — Йохан! — выкрикнул Эйджиро, вырываясь из его рук. — Медики! Срочно к нему! Что-то явно не так! Он вылетел из бокса, игнорируя зовущие голоса и не обращая внимания на окружающее. Он торопливо мчался по пит-лейну к месту, где, как он знал, Кацуки должен был остановиться после триумфального круга. Но этого круга не случилось. Мотоцикл Кацуки замер у края трассы с выключенным двигателем. Когда Эйджиро добрался до места, там уже работали медики. Они помогали Кацуки слезть с мотоцикла. Его движения были неестественными, словно он был куклой на верёвках, а правая рука безвольно висела. Шлем уже сняли, и его лицо было бледным, покрытым потом, с выражением боли на губах. Но, заметив Эйджиро, Кацуки попытался изобразить слабую улыбку. Эйджиро протиснулся мимо медиков и опустился перед ним на колени, не обращая внимания на обжигающий асфальт. — Кацуки… — голос его дрогнул и почти сорвался. — Я… выиграл, — прохрипел Кацуки, едва шевеля губами. — Ты видел? — Видел. Чёрт побери, конечно видел. Медики пытались аккуратно положить Кацуки на носилки, но он отбил их попытки единственной рабочей рукой. — Подождите… ненадолго, — выдохнул он. Его взгляд устремился на Эйджиро. Глаза блестели от боли и усталости, но в них всё так же пылал огонь — тот самый непримиримый дух победителя. — Спасибо… Без тебя я бы не справился, — прошептал он. После этих слов он закатил глаза и рухнул в бессознательное состояние. Началась паника. Медики выкрикивали команды, торопливо готовя носилки. Эйджиро оттеснили назад, оставив его беспомощно наблюдать, как Кацуки грузят в медицинский вертолёт, уже приземлившийся на трассе. Сердце выбивало яростный ритм, а в ушах стоял гул. Победа была их. Но что она принесла взамен? Йохан подошёл и положил ему руку на плечо. — Он выберется, — сказал механик. Его голос звучал обнадёживающе, хотя была заметна тень сомнений. — Скорее всего, просто усталость или жара ударила. — Может быть, мышечный шок… или даже повреждение нервов, — машинально пробормотал Эйджиро. — Прекрати нагнетать, — резко прервал его Йохан. — Он сильный парень. С ним всё будет хорошо. Это же Бакуго. Да, он был Бакуго. Но он оставался человеком — с телом, измученным болью, и душой, которую Эйджиро едва начал восстанавливать по осколкам. И сейчас, в момент их величайшего триумфа, казалось, эта душа вновь ускользает. На этот раз — окончательно. Эйджиро смотрел на опустевший участок трассы, где недавно стоял победитель. На раскиданные цветы и конфетти, которые уже принимались убирать. На трибуны, полные ликующих фанатов, ещё не осознавших, что их герой, возможно, снова находится на грани. И тогда он понял — ничего не завершилось. Это была лишь первая битва. А впереди ждала война. Но теперь он знал одно. Он не сдастся. Не уйдёт в сторону. Он будет сражаться до самого конца. За него. За их "после". Теперь у него была цель. Цель, которая сейчас лежала без сознания в медицинском вертолёте, удаляющемся в неизвестность.

***

      Частная клиника на окраине солнечной Барселоны, окружённая шумом и ликованием города, охваченного празднованием после грандиозной гонки, оставалась тихой, почти отрезанной от происходящего вокруг. Она напоминала стерильный оазис посреди хаоса и радости. Здесь, в палате на пятом этаже, окна которой выходили не на сверкающее море, а на пустынный и ничем не примечательный задний двор, находился Кацуки Бакуго. Возле его койки на жёстком пластиковом стуле застыл Эйджиро. Его взгляд был прикован к одной точке на идеально белой, почти ослепительной стене. Снаружи он казался спокойным и собранным, но внутри его словно разрывало на части. Отчаянный крик эмоций раздирал его изнутри: страх сковывал дыхание, усталость тяжело давила на плечи, облегчение отступало перед новой волной жгучей тревоги. Медицинский персонал был единодушен в своем заключении: сильнейшее переутомление, значительно усугублённое тепловым ударом и болезненным мышечным спазмом в области правого плеча и верхней части спины. Ничего угрожающего жизни, но для восстановления требуются полный покой и строгий режим отдыха. Несколько дней, для полного восстановления — возможно неделя. И, разумеется, врачи категорически запретили ближайшие гонки. Эти два слова — «никаких гонок» — для Кацуки звучали хуже любого страшного диагноза. Они произносились как финальный вердикт, как некий удар по самому сердцу мечты. Сейчас он спал. Это был сон, вызванный медикаментами: плотный и глубокий в своей искусственной природе, лишённый беспокойных сновидений (или по крайней мере Эйджиро надеялся на это). Лицо Кацуки, покоящегося на подушке, выглядело неестественно бледным, почти прозрачным, словно выцветшей фотографией. Темные круги под глазами оттеняли его усталость глубокими фиолетовыми тенями. Правая рука лежала поверх одеяла, туго обмотанная бинтами и подключённая к трубке капельницы с лекарствами — противовоспалительным и обезболивающим препаратами. Впервые за длительное время он выглядел хрупким и уязвимым. Совсем не напоминал той яростной силы природы — настоящего титана скорости и адреналина, который ещё буквально час назад с огненной решимостью рвал гоночную трассу на куски. Эйджиро протянул руку, осторожно прикоснувшись к его здоровой левой руке. Кожа была тёплой, живой. Он сжал его пальцы, почувствовав едва ощутимый ответный импульс, даже несмотря на глубокий сон. — Глупец, — прошептал он хриплым, чужим для себя голосом. — Абсолютный, безнадёжный глупец. В этих словах не было осуждения — только боль. И бескрайняя, всепоглощающая нежность, которую он больше не мог сдерживать. Его размышления перенеслись на то, что будет потом. Пресса уже вовсю трубила о «триумфальном возвращении Бакуго». О «героизме». Никто не понимал истинной цены. Никто не видел эту бледную, истощённую фигуру на больничной койке. Для одних он был героем, но для Эйджиро… для него Кацуки был просто человеком. Тем, кто взвалил на свои плечи слишком много и, возможно, заплатил за это непомерно высокую цену. Дверь в палату бесшумно приоткрылась. Вошёл Йохан. Он выглядел измученным, но сохранял выдержку. — Как он? — Спит, — сухо ответил Эйджиро, продолжая крепко держать руку Кацуки. — Врачи довольны, — отозвался Йохан. — Говорят, он легко отделался. Но ему нужен отдых. — Он глубоко вздохнул и сел на стул рядом. — Пресса не унимается. Все требуют комментариев и интервью. Отец звонил. Хочет объяснений. — Пусть требует сколько угодно, — холодно бросил Эйджиро. — Сейчас это неважно. Йохан мельком посмотрел на друга, и в его взгляде скользнуло понимание. — Ты… ты действительно сильно к нему привязался, правда? Эйджиро промолчал. В ответ лишь сжал руку Кацуки сильнее. — Я видел вас в деле, — продолжил Йохан после паузы. — Между вами всё иначе. Не просто рабочие отношения. Я знаю его давно и никогда не видел, чтобы он так слушал кого-то или доверял. — Он помолчал ещё немного. — Заботься о нём. Он… не такой сильный, как кажется. — Я понимаю это лучше, чем кто-либо, — тихо ответил Эйджиро. Йохан поднялся и лёгким жестом похлопал его по плечу. — Я буду внизу, если понадоблюсь. В администрации. Звони при необходимости. — Спасибо, Йохан. Дверь за Эйджиро закрылась с легким щелчком, оставляя его одного в непривычной тишине ночи. За окном простиралось беззвёздное и глубокое, как собственные мысли, небо, а где-то вдали город, погружённый в праздничную суету, сиял огнями и отдавался смехом. Здесь же, в тесных границах больничной палаты, царила совсем другая атмосфера — тихая, напрягшаяся от накопленного горя и усталости. Двое мужчин, измотанных долгими битвами и внутренними борениями, отчаянно искали крупицы сил, чтобы встретить завтрашний день с поднятыми головами, готовясь к новым испытаниям. Кацуки во сне беспокойно зашевелился, едва слышно простонав, словно боролся с какой-то невидимой болью. Его лицо исказилось в мучительной гримасе. Тревога кольнула в груди Эйджиро. Он безмолвно поднялся со своего стула и, едва колеблясь, склонился над ним. Его голос прозвучал тихим шёпотом, наполненным заботой и тем особым теплом, возникающим лишь между теми, кто пережил слишком многое вместе. — Спи спокойно. Всё под контролем. Я рядом. Эйджиро провёл рукой по горячему, влажному от пота лбу Кацуки, стараясь принести хоть немного облегчения, и осторожным движением убрал выбившуюся прядь волос с его лица. Тот наконец затих, словно почувствовав поддержку даже во сне; его дыхание стало размеренным, спокойным. Но Эйджиро не убирал руки — он так и застыл на месте, ловя кончиками пальцев слабое тепло его кожи и слушая медленный ритм жизни под своей ладонью. Этот момент был окутан осознанием — всеми силами пытающийся спрятаться от правды разум больше не мог игнорировать неизбежность перемен. Всё было по-другому. Навсегда. Внезапно Эйджиро понял: путь бегства завершён; все отговорки утратили вес. Больше нельзя отворачиваться и больше незачем прятаться за привычными стенами сомнений. Он был здесь — сейчас и навсегда. Ничего другого уже и быть не могло. Кем бы он был, отказавшись остаться? Он просто больше не мог представить свою жизнь без этого человека — яростного упрямца с раненой душой, который отчаянно сражался против мира, зла и даже самого себя. Теперь уже не имело значения, что принесёт завтрашний день или сколько преград ляжет на их пути. Неважно даже, скольким силам им придётся противостоять. Всё это стало второстепенным в сравнении с тем обещанием, которое он так ясно дал себе этого безмолвного ночного часа. Это был его выбор — любить этого человека таким, какой он есть: несокрушимо сильным в своих слабостях, взрывным и сломанным одновременно. И быть рядом. Не отворачиваться даже тогда, когда всё вокруг будет кричать о неизбежной катастрофе. Неважно, как всё закончится. Ведь в конечном итоге, что бы ни произошло, он останется до самого конца — каким бы этот конец ни был. Вздохнув тяжело и глубоко словно собираясь с духом перед очередным шагом в неизвестность, Эйджиро снова сел на свой скромный больничный стул. Он осторожно взял руку Кацуки в свою ладонь, крепко удерживая её как канат, что связывал их двоих посреди бури. Затем прикрыл глаза всего на мгновение. На короткую минуту отдохновения. Потому что завтра вновь поднимется солнце и их ждёт новый день. День, который потребует от них всей оставшейся силы. А может быть… даже больше того, что они вообще могли себе представить.