Пока кровь стынет на тахометре

Ночные твари и разбитые зеркала Синий экран симулятора был похож на окно в другой, стерильный ад. Здесь не было запаха горящего масла, не было перегрузки, вдавливающей внутренности в позвоночник, не было того пьянящего страха, когда отбойник приближается со скоростью мысли. Здесь была лишь холодная математика. Джисон чувствовал, как его руки, привыкшие откликаться на каждую вибрацию реального руля, предательски скользят по пластику. Он уже пятый раз вылетал на виртуальной «Радиссон» — быстром левом повороте, который здесь, в цифровом мире, казался плоской картинкой. — Снова ранний вход, — раздался в наушниках сухой, лишённый эмоций голос Ким Сынмина. — Ты теряешь три десятых на апексе. Твоя траектория напоминает пьяного ужа, а не гоночную линию. — Может, ваш уж просто живенький, — проворчал Джисон, сжимая руль так, что пальцы побелели. На мониторе перед ним высвечивались графики, гистограммы, столбики давления в шинах — бесконечный поток данных, который ничего не говорил его животному чутью. — Концентрация, Джисон, — это был уже голос Минхо. Тот наблюдал за тестами из своей части ангара, с чашкой чёрного кофе в руке. На большом экране была картинка с камеры симулятора: потное, раздражённое лицо Джисона в очках виртуальной реальности. — Ты борешься с машиной. Ты должен быть с ней одним целым. Слейся с ней. Дай ей вести тебя. — Я не из тех, кто даёт вести, — огрызнулся Джисон, но внутренне содрогнулся. Слова Минхо звучали как эхо его собственных мыслей, но извращённое, вывернутое наизнанку. Для Минхо слияние с машиной было медитацией, холодным мастерством. Для Джисона — это было самоуничтожение, акт отдачи себя на растерзание стихии скорости. — Ещё пять кругов, — приказал Сынмин. — И сосредоточься на данных. Твоё сердцебиение зашкаливает. Это не гонка, это паническая атака. «Да потому что тут скучно, как в морге», — хотелось выкрикнуть Джисону. Но он стиснул зубы. Он видел через открытую дверь ангара свой старый, ржавый автомобиль, стоящий на обочине, как укоризненный памятник его прежней жизни. Контракт. Деньги. Скорость. Настоящая скорость, которая ждала на трассе. Это было единственное, что заставляло его терпеть. После симулятора была физическая подготовка. Тренером оказался Бан Чан — человек, чьё телосложение и спокойная, почти отеческая улыбка скрывали стальную волю садиста. Тренажёрный зал команды пах потом и антисептиком. Стены были зеркальными, и Джисон ловил себя на том, что ненавидит своё отражение: слишком худое, с резкими углами, с синяками под глазами от бессонных ночек в гаражах и химического кайфа. — Выносливость, — говорил Бан Чан, пока Джисон, задыхаясь, тянул трос на тренажёре, имитирующем нагрузку на шею при лобовом столкновении. — На «24 часа» ты не просто управляешь. Ты борешься с перегрузками, с жарой, с усталостью. Твоё тело должно быть оружием, а не слабым звеном. Ещё двадцать. И не халтурь, вижу каждое движение. Пот лился с Джисона ручьями, мышцы горели огнём. Он думал о том, как раньше снимал усталость таблеткой или порошком. Быстро, эффективно, без этой животной, унизительной боли. Теперь боль была единственным разрешённым наркотиком. — Думаешь, это жестоко? — спросил Бан Чан, словно читая его мысли. Его голос был спокойным. — Подожди, пока на реальной трассе на скорости в три сотни у тебя откажут тормоза. Или когда тебя вынесет на мокром покрытии в ночи, и ты будешь видеть только приближающиеся огни встречного пелотона. Вот тогда ты узнаешь, что такое жестокость. А это… это просто подготовка. После изматывающей тренировки Джисона ждал разбор полётов с Сынмином и Чонином. Они сидели за столом, заваленным распечатками, и вскрывали каждый его промах, как патологоанатомы — труп. — Вот здесь, — Чонин тыкал указкой в график, — ты проигнорировал рекомендацию по давлению в шинах. На два процента. В симуляторе это стоило тебе проскальзывания. На реальной трассе при такой загрузке в повороте тебя бы развернуло и выбросило в барьер. Ты бы превратился в фарш, смешанный с карбоном. — Я почувствовал, что можно рискнуть, — пробормотал Джисон, глядя в стол. — Ты ничего не чувствуешь! — впервые за день повысил голос Сынмин. Он снял очки и протёр переносицу. — Ты привык слушать свою животную интуицию на раздолбанных «полях», где самое страшное — влететь в корову. Здесь всё иначе. Здесь твои чувства — враг. Они медленнее, чем данные. Они обманывают. Одна ошибка — и ты не просто умрёшь. Ты убьёшь, возможно, кого-то ещё в пелотоне. Понял? Это не твоя личная игровая площадка для самоубийц. Слова жгли, как раскалённый прут. Джисон молчал, сжимая кулаки под столом. Унижение было густым, липким, как кровь. Эти люди с их превосходством, с их уверенностью, что они превратили хаос гонки в науку… Они отнимали у неё всю душу. Вечером, когда ангар опустел, он остался один. Подошёл к болиду, который ему предстояло вести. Машина №77. Полутёмный карбон с кроваво-красными молниями. Он положил ладонь на холодный носовой обтекатель. — Ты и я, — прошептал он. — Они думают, что могут нас контролировать. Думают, что вложат нам в голову свои алгоритмы. Но ночью… ночью мы покажем им, что такое настоящая скорость. — Поэтично, — раздался голос сзади. Джисон вздрогнул и резко обернулся. В дверном проёме, освещённый неоновым светом вывески, стоял Ли Минхо. На нём была простая чёрная футболка и тренировочные штаны. В руках — два бумажных стаканчика. — Думал, ты давно ушёл пресс-конференции давать или девочек целовать, — съязвил Джисон, отводя взгляд. — Пресс-конференции кончились, девочек сегодня не целую, — Минхо вошёл, его шаги отдавались эхом в пустом ангаре. Он протянул один стаканчик Джисону. — Чай. С имбирём. Для нервов. Джисон с подозрением посмотрел на стаканчик, но взял. Горячее тепло расползлось по ладоням. — Зачем? — Потому что ты на грани, — просто сказал Минхо, отхлебнув из своего. Он подошёл к своей машине, №01, белой и без единой царапины. — И я знаю это чувство. Только я научился его… направлять. А ты пытаешься из него вырваться, как зверь из клетки. — Я не зверь в клетке, — огрызнулся Джисон. — Я зверь на арене. А вы все пытаетесь надеть на меня намордник и научить ходить на задних лапках. Минхо повернулся к нему, облокотившись на свой болид. Его лицо в полумраке было серьёзным, без привычной светской маски. — Мне плевать, на каких лапках ты ходишь. Мне важно, привезёшь ли ты машину целой к утру, когда я сяду за руль. Сегодня на симуляторе ты был ужасен. Не потому что не умеешь, а потому что не хочешь учиться. Ты бунтуешь против правил, как подросток. — А может, правила просто идиотские? — Джисон поставил чай на пол, шагнул к Минхо. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Он чувствовал исходящее от того спокойное, уверенное тепло. Оно бесило. — Может, гонка должна быть про чувства, про этот… этот визг в крови, когда понимаешь, что сейчас умрёшь? А не про графики и проценты! — Гонка про победу, — тихо, но чётко парировал Минхо. Его глаза в темноте казались совсем чёрными. — А чтобы победить, нужно пережить её. Твои чувства, твой «визг в крови» — это биологический мусор, который мешает принимать решения. Ты наслаждаешься опасностью. Я её вычисляю и устраняю. В этом разница между профессионалом и смертником. — Смертник, может, хотя бы живёт по-настоящему! — выкрикнул Джисон, и его голос гулко отозвался под сводами. — Ты когда-нибудь чувствовал что-нибудь по-настоящему? Кроме удовлетворения, когда твой идеальный круг отображается на мониторе? Кроме аплодисментов толпы? Ты когда-нибудь боялся, блять, до дрожи в коленях? До того, чтобы обосраться от страха? Или ты уже настолько идеальный робот, что даже это отрезали? Он ждал вспышки гнева, презрения, чего угодно. Но Минхо лишь смотрел на него. Долго. Молча. Потом его взгляд медленно сполз вниз, к губам Джисона, истрескавшимся от нервного облизывания, задержался там на долю секунды, и снова поднялся к глазам. В этом взгляде было что-то странное, аналитическое и в то же время… заинтересованное. — Страх — это тоже чувство, — наконец произнёс Минхо, и его голос прозвучал чуть тише. — Непродуктивное. Я его отбросил. Так же, как и многие другие. Они мешают. Но я вижу, как ты горишь изнутри этим всем. Гневом, страхом, отчаянием… Это как смотреть на открытое пламя в бензобаке. Захватывающе. И неизбежно приведёт к взрыву. Он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. Джисон чувствовал лёгкий запах мыла и чего-то металлического, технического от него. — Хёнджин думает, что может тебя приручить. Сынмин — что может перепрограммировать. Я же вижу правду. Тебя нельзя приручить. Можно только направить твой взрыв в нужную сторону. И я буду тем, кто это сделает. Потому что я лучший. И потому что твой хаос… он может стать самым мощным оружием команды. Или её могилой. И мне интересно, чем это закончится. Джисон замер. Слова Минхо обволакивали, как дым. В них не было дружбы, не было даже уважения. Было холодное, почти хирургическое любопытство. И вызов. Такой же опасный, как его собственный. — Так что, — продолжил Минхо, — завтра на симуляторе я сяду рядом. Буду вести тебя. Слово в слово, движение в движение. И ты будешь слушаться. Потому что если ты взорвёшься сейчас, это будет жалко и бессмысленно. Взрываться нужно на трассе, предварительно обеспечив нам отрыв. Понял? Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился. — И выпей чай. Ты дрожишь как конченный нарик. Минхо ушёл. Джисон остался один в огромном, холодном ангаре, с бумажным стаканчиком в руках и с хаосом в голове. Он подошёл к зеркальной колонне, оставшейся от чьих-то тренажёров. Посмотрел на своё искажённое отражение в полированной стали. Увидел бледное лицо, тёмные глаза, полные немого бешенства. А потом, в отражении, он увидел, как его собственная рука сжимается в кулак. Он не думал. Он просто взмахнул. Удар костяшками по холодному металлу раздался глухим, сочным звуком, похожим на удар по мясу. Боль, острая и ясная, вспыхнула в суставах, побежала вверх по руке. Он дёрнул кулак назад. На зеркальной поверхности остался отпечаток — смазанные кровью прожилки и трещина, расходящаяся от центра, как паутина. Его отражение раскололось, исказилось, распалось на десятки безумных, кривых осколков. Он смотрел на свою разбитую, окровавленную кисть, потом на разбитое отражение. И наконец, медленно, к его губам потянулась та самая дикая, нездоровая улыбка. Боль была реальной. Кровь была реальной. Трещина в идеальной поверхности этого мира была реальной. «Хорошо, Минхо, — подумал он, слизывая кровь с разбитых костяшек. — Буду слушаться. Пока мы готовимся. Но когда гаснет свет и начинается ночная смена… Это будет мой взрыв. И я посмотрю, сможешь ли ты его выдержать». Он допил остывший чай, горький и пряный, и плюнул кровью на безупречно чистый, отполированный пол ангара. Маленькое, тёмное пятно на светлом бетоне. Первая метка. Зверь начал метить территорию.