Пока кровь стынет на тахометре

Ненависть как топливо Два дня прошли в атмосфере ледникового периода, сосредоточенного в пространстве ангара «Нексус». Сынмин вёл разбор ночного инцидента с бесстрастностью патологоанатома, показывая на графиках, как вместо плавного ухода на пит-лейн траектория Джисона превратилась в острый, судорожный зигзаг, закончившийся у барьера. — Физически это было возможно, — резюмировал инженер, снимая очки. — Но коэффициент вероятности успеха — 0.3%. Ты не гонщик в этот момент. Ты был самоубийцей с пожеланием прихватить с собой пару человек. Повторится подобное — и мы заварим тебя в этой машине наглухо и сдадим в музей как экспонат «Как не надо делать». Джисон молчал. Его костяшки, забинтованные, ныли. Каждое слово Сынмина было правдой, и от этого оно жгло, как раскалённая спица, вонзаемая под ногти. Хуже всего было то, что Минхо присутствовал на этом разборе, сидел в углу на вращающемся стуле и смотрел в свой планшет, изредка бросая короткие, как щелчки бича, реплики. — Интересно, — сказал Минхо, не отрывая глаз от экрана, — ты в тот момент думал о том, как эффектно это будет выглядеть со стороны? Или у тебя в голове просто гудел белый шум, как в телевизоре без антенны? — Я думал о том, как проехать, — сквозь зубы процедил Джисон. — И я проехал. — Да, проехал, — Минхо поднял глаза. В них не было ни злобы, ни насмешки. Было презрение. Такое ледяное и полное, что от него физически становилось холодно. — Как таракан проезжает под плинтусом. Не благодаря мастерству, а потому что он плоский и ему нечего терять. Ты знаешь, что команда той «Астры» подала протест? Хёнджину сейчас приходится разгребать это дерьмо вместо того, чтобы работать над улучшением аэродинамики. Из-за твоего цирка. — О, извини, что испортил твой беленький, идеальный мирок, — зашипел Джисон, вскакивая. — Может, тебе ещё цветочков туда, на трассу, насыпать? Чтобы не пахло горелой резиной, а розочками? — Мне нужно, чтобы там пахло победой, — парировал Минхо, тоже поднимаясь. Они стояли теперь друг напротив друга через стол, заваленный распечатками. — А от тебя пахнет дешёвым порошком и отчаянием. И этот запах перебивает всё. Слово «порошок», брошенное так легко, ударило, как пощёчина. Оно было запретным. Оно было правдой, которую все знали, но не произносили вслух. — Хочешь проверить, чем от меня пахнет поближе? — Джисон сделал шаг вперёд, его плечи напряглись. — Успокойся, Хан, — тихо сказал Сынмин, но было ясно, что он не станет вмешиваться физически. Бан Чан, стоявший у двери, скрестил руки на груди, наблюдая. — Нет, — Минхо не отступил ни на миллиметр. Он даже слегка наклонил голову, будто рассматривая интересный, но отвратительный экземпляр. — Мне неинтересно. Ты предсказуем, как истеричка. Сейчас ты попытаешься замахнуться, потому что слова закончились. Потом поймёшь, что это будет последней каплей, и сдуешься. Это скучно. Убирайся отсюда. Иди на симулятор. Может, там ты сможешь что-то сломать, не причинив никому реального вреда. Унижение было таким острым, что Джисон физически почувствовал привкус меди во рту. Он стоял, сжав кулаки, глядя в эти холодные, ненавидящие глаза. И он ненавидел их в ответ. Ненавидел за спокойствие. За уверенность. За то, что этот человек никогда в жизни не знал, каково это — просыпаться от собственного крика в потной, вонючей комнатке, потому что во сне опять снится, как отец бьёт головой о стену. Он ненавидел его за всю его чистую, выхолощенную, успешную жизнь. Он не замахнулся. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стеклянная перегородка задрожала. *** Симулятор стал его камерой пыток. Он знал, что Минхо наблюдает. Иногда через стекло, иногда подключаясь к каналу. И каждый раз, когда Джисон допускал ошибку — а он допускал их, потому что ярость затуманивала сознание, — в наушниках раздавался тот спокойный, ядовитый голос. — Опять. Ранний вход. У тебя что, рефлекс, как у таракана? Увидел поворот — вжался в него? — Закрой свой ебучий рот, Минхо. — Сделай круг чище, и я подумаю. Пока что ты едешь, как слепой котёнок в коробке с болтами. Или, когда Джисон наконец-то показывал хорошее время: — Наконец-то. Всего на секунду медленнее, чем у меня в холодном круге после двух бессонных ночей. Поздравляю. Ты почти достиг уровня уставшего профессионала. Осталось только научиться не убивать людей вокруг. Это была пытка. И отвратительнее всего было то, что это работало. Джисон ловил себя на том, что изо всех сил старается, просто чтобы не дать Минхо повода для очередной язвительной ремарки. Ненависть стала топливом. Едким, токсичным, но невероятно мощным. Однажды вечером, когда ангар снова опустел, Джисон задержался, пытаясь настроить педали симулятора под себя. Он услышал шаги. Не обернулся. Знал, чьи это шаги. — Задерживаешься? — спросил Минхо. Он подошёл к своему болиду и начал проверять что-то на переднем антикрыле. — Надеешься, что мастерство просочится в тебя через потные носки, если ты просто посидишь здесь подольше? — Надеюсь, что ты наконец-то поскользнёшься на своём самодовольстве и сломаешь себе эту идеальную шею, — отозвался Джисон, не отрываясь от педалей. Минхо коротко усмехнулся. Звук был сухим, безжизненным. — Мечтай. Пока что единственное, что ломается здесь — это твоё шасси на симуляторе. И твои нервы. Кстати, как запястье? Джисон замолк. Он думал, что никто не заметил, как он потихоньку растягивает и разминает запястье, которое ныло после того удара о барьер. — В порядке. — Врешь. Я видел данные с твоих датчиков на последнем заезде. Микро-подёргивания в левом повороте. У тебя либо старая травма, либо ты её заработал в своей «геройской» аварии. И то, и другое делает тебя хромой уткой. И хромых уток здесь не жалеют. Их отправляют на суп. — О, как трогательно, — Джисон наконец обернулся. Минхо стоял, опёршись о свою машину, и смотрел на него. — Ты беспокоишься обо мне? Может, обнимешь меня? Или, я не знаю, ты можешь просто послать мне открыточку с цветочками. «Выздоравливай, псина». — Я беспокоюсь о машине, — отрезал Минхо. — И о результате. Если ты вылетишь с трассы из-за того, что у тебя рука откажет в критический момент, это испортит статистику команды. И мне придётся объяснять прессе, почему мой напарник оказался таким кривым. Так что если что-то болит — иди к медбрату. Пусть накачает тебя обезболивающим до состояния овоща. Тебе, думаю, будет комфортно. Джисон встал и пошёл к нему. Расстояние между ними снова сократилось до опасного. — Знаешь, что я ненавижу больше всего в тебе? — прошипел он. — Не твоё превосходство. Даже не твоё ебучее лицо. Я ненавижу то, как ты делаешь вид, что всё контролируешь. Что у тебя нет слабостей. Но они есть. Где-то глубоко. И я найду их. Расковыряю. Посмотрю, как ты запищишь, когда твой идеальный мирок даст трещину. Минхо не отпрянул. Он даже приподнял подбородок, будто подставляясь. — Попробуй. Все, кто пытался, либо сломались, либо остались далеко позади. Ты — просто очередной шум в моих наушниках. Раздражающий, но не значимый. И единственная слабость, которую ты можешь во мне найти — это то, что мне приходится тратить время на тебя. Время, которое я мог бы потратить на что-то полезное. Например, на то, чтобы вытереть пыль со своих трофеев. Джисон засмеялся. Это был хриплый, неприятный звук. — Трофеи. Куча блестящего хлама. Они тебя греют по ночам? Когда ты один в своей огромной, пустой квартире? Когда некому даже сделать вид, что ты кому-то интересен не как гонщик, а как человек? Потому что человека в тебе, Минхо, нет. Только шестерёнки и холодные расчёты. На мгновение в глазах Минхо что-то мелькнуло. Что-то быстрое, острое, как лезвие бритвы. Не боль. Не злость. Нечто иное. Но он погасил это мгновенно. — Зато мои шестерёнки всегда работают, — сказал он тихо. — А твои «чувства» приводят тебя только в больницы, долги и вот сюда — ко мне, за подачкой в виде контракта. Так кто из нас более живой, Джисон? Тот, кто выживает и побеждает? Или тот, кто просто громко сгорает, надеясь, что на его пепел хоть кто-то обратит внимание? Он оттолкнулся от машины и прошёл мимо Джисона, намеренно слегка задев его плечом. — На сегодня всё. И если я ещё раз увижу тебя здесь ночью в одиночестве, я решу, что ты планируешь саботаж. И вышвырну тебя отсюда сам. Понял? Он ушёл. Джисон остался стоять посреди ангара, сжимая и разжимая больное запястье. Слова Минхо висели в воздухе, как ядовитый газ. Самые страшные оскорбления — те, в которых есть доля правды. Он подошёл к симулятору и с силой пнул его стойку. — Сука! — выкрикнул он в пустоту. — Идиот! Холодный кусок дерьма! Но крик не помог. Помогло только одно. Он снова сел за симулятор. Надел очки. Запустил программу. Ночь, дождь, та самая авария. Он проигрывал сцену снова и снова. Но теперь не так, как было. Он слушал гипотетические команды Чонина. Пробовал тормозить. Пробовал объезжать. С каждым разом его виртуальное время прохождения этого участка улучшалось. Он не делал этого, чтобы стать лучше. Он делал это, чтобы доказать. Себе. Ему. Всем. Чтобы в следующий раз, когда Минхо откроет рот, можно было просто показать ему цифры. И сказать: «Заткнись. Я лучше тебя». Это была болезненная, мазохистская работа. Ломать себя, чтобы построить что-то, что соответствовало бы их правилам. Но в этой ломке была своя, извращённая надежда. Надежда на то, что когда-нибудь он сможет сломать и Минхо. Не физически. Не карьерно. А так, чтобы тот почувствовал хотя бы тень того хаоса, который пожирал Джисона изнутри. «Хорошо, — думал он, в сотый раз проходя виртуальный поворот. — Играем в твою игру. Я выучу все твои правила. Стану твоим идеальным, послушным солдатом. А потом… потом я применю их против тебя самого. И мы посмотрим, чья холодная расчетливость окажется сильнее». Он не заметил, как в дверной проём, ведущий в техническую зону, на несколько секунд заглянул Бан Чан. Тренер посмотрел на сгорбленную фигуру в симуляторе, на его сконцентрированное, искажённое усилием лицо, отражавшееся в мониторах. Покачал головой и тихо удалился. Война была объявлена. И она велась на самом опасном поле — внутри их самих.