Глава 4: Утро после
29 декабря 2025 г., 18:36
Свет, пробивавшийся сквозь щели в старых, пыльных жалюзи, резал глаза. Он не был ни мягким, ни добрым. Он был констатацией факта. Факта нового дня и всего, что он с собой принес.
Йеджи проснулась от спазма в шее и волны тошноты, подкатившей к самому горлу. Голову раскалывало на части, а рот был сухим и противным, будто ее насильно накормили пеплом. Но это были мелочи. Ничто по сравнению с осознанием, которое нахлынуло, как ледяная вода, когда она попыталась пошевелиться.
Ее тело болело так, будто ее переехал грузовик. Но не это было главным. Главным был запах. Навязчивый, густой, въевшийся в ее кожу, в волосы, в легкие. Запах костра, кожи и дикого имбиря. Запах нее. И смешанный с ним, но отчетливо различимый, ее собственный, но какой-то изменившийся, испорченный, перебитый — холодная малина, растоптанная сапогом.
Йеджи резко села, и мир поплыл перед глазами. Она была в маленькой, грязной комнате, на матрасе без белья. На ней… на ней было ее черное платье, но оно было смято, на нем засохли непонятные пятна, а на шелковом рукаве сияла аккуратная дырочка, будто от чьего-то зуба. Рядом, на полу, валялась знакомая черная косуха.
Память возвращалась обрывочными, яркими и стыдными кадрами. Темнота. Горячее дыхание на шее. Боль от укуса. Грубые руки, державшие ее так крепко, что остались синяки на бедрах. Ее собственные ногти, впивающиеся в чью-то спину. Хриплый смех, переходящий в стон. Ее собственные звуки, которые она никогда раньше за собой не слышала.
«Нет. Нет, нет, нет».
Она оглянулась. Рюджин сидела, прислонившись к стене в другом углу комнаты, уже одетая. Джинсы, толстовка. Она курила электронную сигарету, и ее лицо в полосах утреннего света было каменным, непроницаемым. Только тень под ее левым глазом казалась темнее, чем вчера. От удара? От… нет, Йеджи не могла ударить. Она не помнила.
— Проснулась, — констатировала Рюджин голосом, лишенным всякой интонации. Ее взгляд скользнул по Йеджи, быстрый и оценивающий, и тут же отвел в сторону, к окну. Было видно, как сжались ее челюсти. — Пора валить. Чан скоро начнет разгребать этот свинарник.
Слова были грубыми, но в них не было привычной злобы. Была какая-то опустошенная отстраненность. Как будто и она только что пережила катастрофу.
Йеджи попыталась встать. Ноги подкосились, и она едва не упала, ухватившись за стену. Вся нижняя часть тела горела и ныла. Она чувствовала липкость на внутренней стороне бедер. Стыд, жгучий и острый, пронзил ее сильнее любой физической боли.
—Не смотри на меня, — вырвалось у нее шепотом, полным ненависти, направленной и наружу, и внутрь.
Рюджин фыркнула, но встала и потушила вейп.
—Не волнуйся, смотреть не на что. Выглядишь так, будто тебя вывернуло наизнанку. Как и я, наверное.
Она подошла к двери, не глядя на Йеджи.
—Выход через кухню. Там сейчас никого. Если хочешь сохранить остатки своего достоинства, советую пройти быстро.
Йеджи молча, стиснув зубы, нашла свои туфли. Они стояли в разных углах комнаты. Она надела их, не глядя на растерянный шелк на своих ногах. Каждый ее жест был резким, отрывистым. Она собирала себя по кускам, как разбитую вазу, которую уже никогда не склеить идеально.
Они вышли в коридор. В лофте царила мертвая, послепраздничная тишина, нарушаемая только храпом кого-то, оставшегося спать на диване в зале. Воздух был спертым и пах перегаром, сладким ликером и сексом. Йеджи чуть не вырвало снова.
Они не сказали друг другу больше ни слова. Рюджин шла впереди, ее плечи были напряжены, спина прямая. Йеджи шла за ней, глядя в пол, пытаясь дышать ртом, чтобы не чувствовать запах, который преследовал ее.
На кухне действительно никого не было, только горы грязной посуды. Рюджин подошла к раковине, с силой включила кран и умылась, смывая с лица остатки вчерашнего. Она не посмотрела в сторону Йеджи. Просто вытерла лицо рукавом и направилась к черному ходу.
—Все, — бросила она через плечо. — Пути наши больше не пересекаются. Забудь, как страшный сон. Я уж точно постараюсь.
И она вышла, хлопнув дверью. Звук эхом отозвался в пустой кухне.
Йеджи осталась стоять одна. Она подошла к раковине, дрожащими руками набрала холодной воды и попыталась умыться. Вода была ледяной, но она не могла смыть ощущение. Ощущение грязи. Позора. И этот ужасный, тошнотворный запах имбиря, который, казалось, въелся в нее навсегда. Она увидела в мутном отражении окна над раковиной свое лицо — бледное, с синяками под глазами, с красным, воспаленным следом на шее. Метка. Пусть и неполная, случайная, сделанная в пьяном угаре, но метка. Клеймо.
Ее снова скрутил спазм тошноты. Она судорожно глотнула воздуха и, пошатываясь, выбежала на улицу через ту же дверь. Морозный утренний воздух обжег легкие, но не принес облегчения. Она шла по пустынным улицам, закутавшись в свою тонкую, испорченную куртку, чувствуя, как каждый шаг отдается болью между ног и в душе.
«Забудь, как страшный сон».
Дома, в своей безупречно чистой квартире с видом на город, она час простояла под душем, почти ошпарив кожу. Она терла себя мочалкой, пока кожа не стала красной и чувствительной. Но запах оставался. Он был в носу. В памяти. В каждой клетке, которая помнила прикосновения той, кого она презирала больше всех на свете.
Она надела самый высокий свитер, чтобы скрыть след на шее, и попыталась сделать вид, что все в порядке. Но когда горничная принесла завтрак — свежевыжатый сок и легкий омлет, — вид еды заставил Йеджи снова броситься в ванную.
Стоя на коленях на холодном кафеле, ее трясло уже не от отвращения, а от страха. Страха, который был холоднее и трезвее всего, что она чувствовала до этого.
Это была не просто тошнота с похмелья. И не просто стыд.
Ее цикл был как швейцарские часы. А сегодняшнее утро должно было стать его первым днем.
Но оно не наступило.
А этот острый, тошнотворный запах кофе из кухни, от которого ее сейчас вывернуло… он всегда был ее любимым.
Йеджи медленно поднялась, опираясь о раковину. В зеркале на нее смотрело бледное, испуганное лицо чужака. В голове, поверх гула страха, зазвучали последние слова, брошенные в пустоту кухни лофта: «Забудь, как страшный сон».
Но что, если сон закончился, а кошмар — только начинается?
