Book One: Between Hatred and You

Поездка на семейную виллу на острове ощущалась как путешествие в другую эпоху. Все здесь, от безупречно подстриженных газонов до молчаливых слуг в белых перчатках, дышало контролем, порядком и холодным величием. Воздух пах солью, дорогими сигарами и влажным деревом — знакомый с детства запах, который раньше означал дом, а теперь вызывал лишь сковывающий страх. Йеджи стояла на террасе с видом на бурное зимнее море, закутавшись в кашемировый плед. Под свободным платьем, выбранным Хёнджином, ее тело казалось таким же неизменным, как и всегда. Но внутри все было иначе. Каждый нерв был натянут, каждый инстикт кричал об опасности. Она чувствовала себя шпионом на вражеской территории. Отец, Хван Чжунсок, прибыл вечером. Его появление ощущалось в доме, как перепад давления. Мощная, сдержанная альфа-аура, запах старинного дерева, дорогого коньяка и безжалостной власти. За ужином он сидел во главе стола, расспрашивая Хёнджина о делах в университете, о его «хобби» (он так называл музыку), кивая с вежливым, не заинтересованным одобрением. Его взгляд, холодный и проницательный, лишь изредка скользил по Йеджи. — Ты бледна, дочь, — заметил он наконец, отложив вилку. Его голос был тихим, но он перекрывал собой даже шум камина. — И слишком тиха. Университетские нагрузки? Или что-то еще? Йеджи почувствовала, как рука Хёнджина под столом легла ей на колено, сжимая в ободряющем, но нервном жесте. —Просто сессия, отец, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Много материала. И, кажется, я немного простудилась. Чжунсок изучающе смотрел на нее через бокал с красным вином. Его взгляд, казалось, сканировал каждую деталь: легкую дрожь в руках, слишком высокий воротник платья, тень под глазами, которую не смог скрыть даже безупречный тональный крем. —Забота о здоровье — признак ума, — произнес он медленно. — Особенно для омеги. Твое благополучие — это благополучие будущих союзов. Ты не должна позволять легкомыслию вредить твоей… ценности. Слово «ценность» повисло в воздухе, тяжелое и отвратительное. Йеджи почувствовала, как ее тошнит не от токсикоза, а от этого откровенного, циничного взгляда на нее как на актив. —Я все понимаю, отец, — прошептала она, опуская взгляд на тарелку. — Надеюсь, — сказал Чжунсок. — Потому что я начал кое-какие предварительные разговоры. Семья Пак. Их младший сын, альфа, заканчивает магистратуру в Кембридже в следующем году. Было бы целесообразно познакомить вас, когда он вернется. Его динамика хорошо сочетается с нашей. Ледяная волна прокатилась по спине Йеджи. Динамика. Он говорил об их запахах, об их совместимости в системе омегаверса, как о показателях на бирже. —Отец, Йеджи еще рано… — начал Хёнджин, но замолчал под тяжелым взглядом отца. — «Рано» наступает тогда, когда я говорю, что оно наступает, — мягко, но не допуская возражений, парировал Чжунсок. — Я не прошу немедленного брака. Я прошу о благоразумном рассмотрении. В твоем возрасте, Йеджи, пора начинать формировать достойное окружение. И отсекать… неподходящие влияния. Его взгляд на секунду задержался на ней, и Йеджи почувствовала, как под ним обнажаются все ее тайны. Ей показалось, что он все знает. Что он видит след на ее шее, чувствует чужеродный запах имбиря под слоем ее духов, слышит учащенный стук ее сердца. Но он лишь отпил вина и перевел разговор на предстоящий аукцион произведений искусства. Йеджи выдержала до конца ужина, а потом, извинившись под предлогом головной боли, бежала в свою старую комнату на втором этаже. Комната была музеем ее прежней жизни: куклы в идеальных платьях, награды за учебу, вид на сад. Она заперлась, прислонилась спиной к двери и дала волю дрожи, которую сдерживала весь вечер. В кармане платья завибрировал телефон. Сообщение от Хёнджина: «Держись. Утром уедем». Она хотела ответить,но вместо этого ее пальцы сами набрали другой номер. Тот, что без имени. «Мой отец подыскивает мне альфу. Семья Пак. Сын из Кембриджа.» Она отправила и тут же ужаснулась. Зачем? Что она хотела услышать в ответ? Сочувствие? Ревность? Это была не просьба о помощи. Это был крик в пустоту. Крик того, кто задыхается. Ответ пришел через десять минут. Обычно Рюджин отвечала быстрее. Возможно, была на работе. «Поздравляю.Будете пахнуть деньгами и снобизмом. Идеально.» Йеджи чуть не швырнула телефон. Глупая, грубая… Но потом она перечитала сообщение. В нем не было злости. Была та же сухая, отстраненная констатация, что и у нее самой. И, возможно, капля того самого «дешевого бунтарства», которое так презирал ее отец. Она набрала ответ: «Это не смешно.» «Я и не шутила.Это твоя реальность. Ты что, думала, он предложит тебе жить с кем попало?» Йеджи села на кровать, уставившись в экран. С кем попало. Так Рюджин видела себя? Или это был просто сарказм? «Я не хочу эту реальность,»— отправила она. Долгое ожидание. Потом: «Тогда меняй. Или смиряйся. Третьего не дано.» Простая, жестокая правда. Та самая, которой дышала вся жизнь Рюджин. Меняй или смиряйся. Борись или погибай. «А как ты меняешь свою?»— спросила Йеджи, уже не думая о том, уместен ли вопрос. «Я? Я не меняю. Я выживаю. Разница.» Разговор умер на этом. Йеджи положила телефон на тумбочку и подошла к окну. Внизу, в кабинете отца, горел свет. Она знала, что он там, планирует, просчитывает, двигает людьми, как фигурами на шахматной доске. И она была одной из этих фигур. Ценной пешкой, которую готовили к превращению в королеву через «выгодный союз». Она положила руку на живот. Внутри было тихо. Никаких признаков, кроме усталости и тошноты. Никакой уверенности, кроме той, что давали две полоски на пластике. «Меняй или смиряйся.» Мысль о сыне Пака из Кембриджа вызывала только тошноту. Не потому что он был плох. А потому что он был частью этой отлаженной, бездушной машины. Частью мира, который она всегда знала, но только сейчас, изнутри своей тайны, начала по-настоящему видеть. А что, если изменить? Не в порыве бунта, а холодно, расчетливо? Что, если… использовать ресурсы этого мира не для того, чтобы в нем утонуть, а чтобы построить что-то свое? Пусть уродливое, пусть сложное, пусть неприемлемое для всех, но свое? Она посмотрела на телефон. На экране все еще светился последний короткий диалог. С врагом. С союзницей по несчастью. С той, чей ребенок рос внутри нее. С той, кто выживал. Возможно, первый шаг к изменению своей реальности уже был сделан. Не в кабинете отца, а в тихом читальном зале №3, за стопкой конспектов. Возможно, изменение начиналось не с громких заявлений, а с тихого «спасибо» за потертую перчатку и с делового «в понедельник, то же время». Она выключила свет и легла в огромную, холодную кровать. Завтра предстояло пережить еще один день под прицелом. Но теперь у нее, кроме брата, было еще одно тайное, нелепое и хрупкое оружие — знание, что где-то там, в другом, грязном и тяжелом мире, есть тот, кто понимает. Кто тоже выживает. И, возможно, вместе выживать было хоть на каплю легче.