Book One: Between Hatred and You

Письмо от отца пришло не по электронной почте, а с курьером. Тяжелый, кремовый конверт с фамильным гербом. Йеджи, получив его, почувствовала, как у нее похолодели пальцы. Она знала, что это не просто письмо. Это был приговор. Она вскрыла его в своей комнате, запершись на ключ. Формальные приветствия, пара вопросов о здоровье, и затем — суть, изложенная безупречным, безличным языком: «…Учитывая твои выдающиеся академические результаты и зрелость суждений, я принял решение ускорить твою интеграцию в дела семьи. Следующий семестр ты проведешь не в Корее, а в нашем филиале в Сингапуре, в рамках программы студенческого обмена, которую я уже согласовал. Это прекрасная возможность приобрести международный опыт, укрепить деловые связи и дистанцироваться от… некоторых неподходящих влияний в твоем нынешнем окружении. Подробности и билеты прилагаются. Отъезд — через две недели после окончания сессии. Хёнджин, конечно, останется здесь, ему нужно закончить свой курс. Надеюсь, ты оценишь эту возможность по достоинству. Жду твоего подтверждения. С уважением, отец.» Йеджи сидела, уставившись на лист бумаги, и мир вокруг нее медленно, но верно терял цвета и звуки. Сингапур. Полгода. Минус шесть часов разницы. Целый океан между ней и… всем. Между ней и университетом, друзьями, братом. Между ней и клиникой «Оазис». Между ней и Рюджин. Это был не просто отъезд. Это была стерилизация проблемы. Отец что-то заподозрил. Может, до него дошли слухи о ее «кураторстве» над Шин Рюджин. Может, он уловил нотки стресса в ее голосе во время звонков. А может, это была просто превентивная мера — убрать дочь подальше от «неподходящих влияний», прежде чем они станут реальной угрозой. Как бы то ни было, он действовал с той же безжалостной эффективностью, с какой поглощал конкурирующие компании. Полгода. К тому времени ей будет… почти седьмой месяц. Она представила себя в чужой стране, в безупречном кондоминиуме отца, пытающуюся скрывать растущий живот под свободной одеждой, проходящую медицинские осмотры у незнакомых врачей, обязанных докладывать отцу. Одна. Совершенно одна. Паника, острая и слепая, схватила ее за горло. Она задыхалась. Ее руки потянулись к телефону, но к кому звонить? Хёнджину? Он будет в ярости, но бессилен. Отец не обсуждал свои решения. Феликсу? Он не поймет всей глубины катастрофы. Минхо? Он лишь холодно отметит, что отъезд решает все его бюрократические проблемы с «кураторством». Оставался только один человек. Тот, кто был такой же частью этой катастрофы, как и она. Она не писала. Она набрала номер. Руки тряслись так, что она едва попала по кнопкам. Рюджин взяла трубку на четвертый гудок. На заднем плане слышались гулкие звуки склада, лязг металла. — Чего? — ее голос был хриплым от усталости. — Мой отец отправляет меня в Сингапур, — выпалила Йеджи, не здороваясь. — Через два месяца. На полгода. На том конце провода воцарилась тишина, такая густая, что казалось, можно было ее потрогать. Даже фоновый шум стих, будто Рюджин отошла в сторону. — Что? — наконец прозвучало. Один слог, полный такого же ледяного шока, что охватил Йеджи. — Он все устроил. Программа обмена. Чтобы убрать меня. От всего. От тебя. От… этого. — На полгода? — голос Рюджин стал резким, сдавленным. — Но ты же… к тому времени… — Я знаю, — перебила ее Йеджи, и в ее голосе прозвучала истеричная нота, которую она не могла сдержать. — Я знаю! Я не знаю, что делать! Я не могу отказаться! Он… он просто сделает так, что я не смогу вернуться. Отрежет от денег, от поддержки. Оставит там одну. — Спокойно, — внезапно резко сказала Рюджин, и в ее голосе прозвучала та самая командная, альфа-нота, которая раньше бесила Йеджи, а сейчас, странным образом, заставила ее на секунду застыть. — Где ты? — Дома. — Сиди там. Не делай ничего. Я… Я заканчиваю смену через час. Приеду. — Куда? — тупо спросила Йеджи. — К тебе. Или встретимся где-то. Но не по телефону. Это не для телефона. Йеджи хотела возразить. Сказать, что это безумие, что она не может приезжать к ней домой, что это опасно. Но слова застряли в горле. Ей было так одиноко и так страшно, что мысль о том, что кто-то — даже Рюджин — приедет и будет здесь, казалась единственной соломинкой в бушующем море. — Ладно, — прошептала она. — Приезжай. Я скину адрес. Час ожидания показался вечностью. Йеджи металась по квартире, не в силах усидеть на месте. Она представляла, как Рюджин едет сюда, в этот район, где каждая машина стоила больше, чем она могла заработать за год. Как она увидит этот дом, эту охрану, эту роскошь. Это будет еще одним унизительным напоминанием о пропасти между ними. Но сейчас Йеджи было не до гордости. Ей было до ужаса. Рюджин позвонила в домофон ровно через час и двадцать минут. Йеджи впустила ее, не спрашивая, как она прошла охрану — Рюджин, наверное, просто сказала, что курьер. Когда лифт открылся, и она вышла в прихожую, Йеджи увидела ее такой, какой никогда не видела: не в косухе, а в простой, потертой зимней куртке, шапке, с огромными синяками под глазами. Она стояла, оглядывая просторный холл, и на ее лице не было ни восхищения, ни зависти. Была лишь усталая, сосредоточенная серьезность. — Ну, — сказала она, снимая грязные ботинки и оставляя их на специальном коврике. — Показывай, где тут можно говорить. Йеджи провела ее в гостиную. Рюджин не села. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и смотрела на Йеджи. — Покажи письмо. Йеджи молча протянула конверт. Рюджин прочла его быстро, ее губы плотно сжались. Потом она швырнула лист на стеклянный стол. — Чистая игра на опережение, — констатировала она без эмоций. — Он либо знает, либо очень сильно подозревает. И убирает тебя с доски. — Что мне делать? — голос Йеджи прозвучал детски-беспомощно. — Вариантов немного, — Рюджин начала расхаживать по комнате, ее взгляд скользил по стенам, окнам, как бы оценивая укрепления. — Первый: подчиниться. Уехать. Родить там в тайне, отдать ребенка в приют или подбросить кому-то, вернуться с чистой репутацией. — Она посмотрела на Йеджи. — Но ты уже сказала, что не сможешь этого сделать. — Нет. — Второй: отказаться. Взбунтоваться. Тогда он, скорее всего, отрежет тебя от всего. Денег, поддержки, возможно, даже семьи. Ты останешься здесь одна, беременная, без гроша за душой. Как я, только без моих навыков выживания в грязи. — Рюджин остановилась прямо перед ней. — Ты к этому готова? Йеджи смотрела в ее темные, серьезные глаза и понимала, что нет. Она не была готова к такой бездне. Ее мир, каким бы удушающим он ни был, был ее миром. Лишиться его означало прыгнуть в пустоту. — Нет, — прошептала она. — Значит, третий вариант, — Рюджин выдохнула, проводя рукой по лицу. — Искать компромисс. Договориться. — С отцом? — Йеджи фыркнула с горькой усмешкой. — Ты его не знаешь. Он не договаривается. Он диктует условия. — Не с ним, — покачала головой Рюджин. — С ситуацией. Нам нужно время. Хотя бы еще несколько месяцев. Чтобы… чтобы все утряслось. Чтобы мы могли думать не с позиции паники, а с позиции… плана. — Как мы можем выиграть время? — спросила Йеджи, и в ее голосе прозвучала слабая надежда. Рюджин задумалась, снова зашагав по комнате. Она выглядела как полководец, обдумывающий сложную операцию на чужой территории. — Ты не можешь просто отказаться. Но ты можешь… заболеть. — Что? — Медицинские показания. Что-то, что требует наблюдения здесь, в Корее. Что-то, что делает перелет и смену климата опасными. — Рюджин посмотрела на ее живот. — Ты же на учете в той клинике? У того врача? — Да, но… отец наверняка захочет, чтобы меня осмотрел его врач. — А ты не дашь. Скажешь, что у тебя… не знаю, панические атаки. Тяжелый стресс. Что угодно. Главное — получить официальную бумагу от того доктора Ким, что тебе противопоказаны стрессы и переезды. Это даст нам пару месяцев. Отец, если он хоть немного заботится о твоем здоровье как об активе, не станет рисковать. Йеджи слушала, и план обретал смутные очертания. Это был риск. Отец мог проверить, мог надавить на врача. Но это был шанс. — А что потом? Через пару месяцев станет только хуже. Живот будет виден. — Потом… — Рюджин замолчала. — Потом мы придумаем что-то еще. Или примем решение. Но у нас будет время. Время — это единственное, чего нам сейчас не хватает больше всего. Она подошла ближе. От нее пахло холодом улицы, потом и тем самым имбирем. Но сейчас этот запах не раздражал. Он казался… реальным. Осязаемым. Как сама жизнь, грубая и неудобная, но жизнь. — Йеджи, — сказала Рюджин тихо. — Я не знаю, что мы будем делать с этим ребенком. Не знаю, как мы будем жить дальше. Но я знаю одно: если ты сейчас уедешь, все кончено. Ты пропадешь в том его идеальном мире, и я… я останусь здесь с грузом, который не смогу нести. Мы в этой яме вместе. И выбираться из нее, если это вообще возможно, тоже нужно вместе. Это были не слова любви. Не слова дружбы. Это были слова союзника на поле боя. Человека, который понимает, что его собственная судьба намертво спаяна с твоей, и отступать некуда. Йеджи смотрела на нее, и слезы, которых она не проливала при чтении письма отца, наконец выступили на глаза. Не от страха. От облегчения. Потому что она была не одна. — Хорошо, — выдохнула она, стирая слезы тыльной стороной ладони. — Хорошо. Я попробую. Поговорю с доктором Ким. Рюджин кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Ладно. А теперь мне пора. У меня еще одна смена через час. — Она повернулась к выходу, потом обернулась. — И Йеджи… Не сдавайся. Ради… ради того крошечного чертового сердечка, что там стучит. Оно заслуживает шанса. Каким бы уродливым ни было его начало. Она ушла, оставив Йеджи одну в тихой, роскошной квартире. Но тишина теперь была иной. Она не была пустой. Она была наполнена решимостью. Хрупкой, отчаянной, но решимостью. Йеджи подошла к окну, туда, где она так часто стояла в раздумьях. Внизу, далеко внизу, она увидела маленькую фигурку в темной куртке, выходящую из подъезда и быстро шагающую по заснеженной улице. Рюджин. Ее враг. Ее партнер по несчастью. Единственный человек, который понимал. План был безумным. Шансы — мизерными. Но впервые за долгое время у Йеджи появилось не просто чувство обреченности. Появилось направление. И, что самое странное, появился союзник. Она положила руку на живот. «У нас есть время, — подумала она, обращаясь к тому крошечному, незримому существу. — Немного. И мы попробуем его выиграть. Вместе.» Исход битвы был неизвестен. Но битва, по крайней мере, началась. Не с капитуляции, а с первого, робкого плана сопротивления. И в этом плане, как ни странно, была заложена не только ложь и отчаяние, но и крупица самой настоящей, самой чистой надежды.