Book One: Between Hatred and You

Доктор Ким смотрела на Йеджи поверх очков, ее лицо было серьезным, но не осуждающим. В своем маленьком, аскетичном кабинете она казалась островком спокойствия посреди бушующего шторма. — Итак, вы просите медицинское заключение о том, что вам противопоказан перелет и смена обстановки, — повторила она, откладывая в сторону планшет. — Основание — тяжелый стресс и… угроза для беременности. Йеджи сидела на краю стула, пальцы вцепились в ремень сумки. Она чувствовала себя мошенницей, которая пытается обвести вокруг пальца не только отца, но и этого спокойного, компетентного человека. — Да, — тихо сказала она. — Я… я не сплю. Панические атаки. Любой резкий звук, запах… Я не могу дышать. Мысль о переезде в другую страну, о новых людях… — ее голос дрогнул, и на этот раз это не была игра. Это была чистая правда, вывернутая наизнанку и поданная как симптом. — Я боюсь, что это повредит… ребенку. Доктор Ким изучающе смотрела на нее. Она видела таких пациенток — напуганных, загнанных в угол, готовых на любую ложь ради отсрочки. Но в глазах Йеджи она видела и настоящий, неподдельный страх. — Ваши анализы в норме, — сказала она медленно. — Гормоны стресса, конечно, зашкаливают, но это неудивительно. УЗИ показывает, что с плодом все хорошо. Физических противопоказаний к перелету на вашем сроке нет. Йеджи почувствовала, как сердце падает куда-то в пятки. — Но… — продолжила доктор, и в ее глазах мелькнуло что-то понимающее, почти материнское. — Психосоматика — вещь серьезная. И если психическое состояние матери таково, что любая перемена может спровоцировать настоящий кризис, а то и выкидыш… это уже медицинский факт. Особенно для омеги. Ваша связь с плодом не только физическая. Йеджи затаила дыхание. — Вы… вы мне поможете? Доктор Ким вздохнула, сняла очки и протерла их краем халата. — Я помогу своему пациенту. То есть вам. И вашему ребенку, — сказала она твердо. — Я выпишу заключение о необходимости наблюдения в привычной обстановке — и о недопустимости дополнительных стрессоров, включая смену климата и длительные перелеты, на ближайшие два-три месяца. Этого будет достаточно для официального запроса об отсрочке по медицинским показаниям. — Она посмотрела прямо на Йеджи. — Но это не решит ваших проблем, девочка. Это лишь даст вам время. Что вы будете делать с этим временем? Йеджи опустила глаза. — Я не знаю. Но… у меня теперь есть кто-то, с кем я могу это обсудить. Слова вырвались сами, неожиданно. Доктор Ким улыбнулась едва заметно. — Это уже хорошо. Одиночество — худший советчик в таких ситуациях. Ладно. Приходите через два дня за документами. И постарайтесь… действительно меньше нервничать. Хотя бы ради него. Когда Йеджи вышла из клиники, ее трясло. Не от страха, а от адреналина. Первая часть плана сработала. Они выиграли немного времени. Она достала телефон, чтобы написать Рюджин, но в этот момент зазвонил Хёнджин. — Йеджи, где ты? — его голос звучал неестественно напряженно. — Я… у врача, — осторожно ответила она. — Какого врача? Ты что, больна? — Просто проверка. Профилактика. Что случилось? — Случилось то, что отец только что позвонил мне. Спросил, не замечал ли я чего странного в твоем поведении. Говорил что-то про «неустойчивое эмоциональное состояние». Йеджи, что происходит? Ты ему что-то сказала? Ледяная рука сжала ее сердце. Отец действовал. Он не стал ждать ее ответа, он начал зондировать почву через брата. — Я ничего не говорила, — быстро сказала она. — Просто… устала от сессии. Возможно, он это уловил. — Он не «улавливает» такие вещи просто так, — мрачно парировал Хёнджин. — Он проверяет. И знаешь что еще? Он спросил, не общаюсь ли я с кем-то из «сомнительного круга» Шин. Прямо так и сказал. Йеджи прислонилась к холодной стене здания. Значит, он знал. Или почти знал. Слухи дошли. — И что ты ответил? — Что я вообще не знаю, кто это. Но он не поверил, чувствовалось. Йеджи, черт возьми, что ты втянула нас в эту историю с Рюджин? Она тебе что, угрожает? Шантажирует из-за той ночи? Йеджи закрыла глаза. Она не могла рассказать Хёнджину правду. Не сейчас. Не по телефону. — Нет. Все не так. Это сложно. Я объясню, когда увидимся. Обещаю. — Объясни сейчас! — его голос сорвался. — Я твой брат! Я должен тебя защищать, а ты отгораживаешься от меня стеной! Я вижу, как ты таешь на глазах, чувствую этот чужой запах у нас дома… Йеджи, я боюсь за тебя! В его голосе прозвучала такая искренняя, братская боль, что у Йеджи сжалось горло. — Я знаю. И мне жаль. Доверься мне еще немного. Пожалуйста. Я скоро все объясню. Она положила трубку, не дожидаясь ответа, и тут же, дрожащими пальцами, набрала сообщение Рюджин: «Врач согласилась. Документы через два дня. Но отец давит на Хёнджина. Спрашивал про тебя. Он что-то знает.» Ответ пришел почти мгновенно: «Где ты?» «У клиники.» «Не двигайся. Я рядом, заканчиваю неподалеку. Жди у входа.» Йеджи не стала спорить. Силы сопротивляться не было. Она ждала, кутаясь в пальто, и через десять минут увидела знакомую фигуру, быстрым шагом приближающуюся по улице. Рюджин выглядела еще более измотанной, но ее глаза горели сосредоточенным огнем. — Показывай, — сказала она без предисловий, и Йеджи протянула ей черновой вариант справки, который дала на подпись доктор Ким. Рюджин пробежала глазами, ее губы плотно сжались. — Хорошо. Это легально. Это козырь. Но если твой отец начнет давить… — Он уже начал. Звонил Хёнджину. — Черт, — прошептала Рюджин, закусив губу. Она нервно огляделась. — Значит, фронт проходит тут. Он с одной стороны, мы — с другой. — Она посмотрела на Йеджи. — Твой брат. Он на чьей стороне? Йеджи почувствовала укол боли. — На моей. Но он не знает всей правды. И если узнает… — Если узнает, ему придется выбирать между тобой и отцом, — холодно констатировала Рюджин. — И мы не знаем, что он выберет. Значит, пока — молчание. Ты должна тянуть время с ним тоже. Успокоить его, но не раскрываться. — Я не знаю, сколько смогу врать ему, — тихо сказала Йеджи. — Он мой брат. — А я — та, кто носит в себе твоего ребенка, — резко парировала Йеджи. — И сейчас это делает нас с тобой одной командой, нравится тебе это или нет. Выживание — не про сантименты. Выживание — про холодную голову и правильные ходы. Твой ход сейчас — получить эти бумаги и официально, через университет, подать запрос на отсрочку поездки по медицинским показаниям. Пока все в рамках правил, твой отец не сможет просто проигнорировать это. Это не твоя прихоть, а рекомендация врача. Йеджи слушала ее, и странным образом грубый, лишенный жалости тон Рюджин действовал на нее успокаивающе. Это был голос тактики. Голос поля боя. — А что потом? Когда отсрочка кончится? — Потом посмотрим. Может, за это время случится чудо. Или мы придумаем следующий ход. — Рюджин сунула руки в карманы. — Главное — не отступать. Не показывать ему слабину. Ты должна вести себя так, как будто это действительно медицинская необходимость, а не бунт. Ты больна, ты лечишься, ты ответственно относишься к своему здоровью и будущему семьи. Играй эту роль. Йеджи кивнула. Она умела играть роли. Вся ее жизнь была чередой ролей: примерная дочь, блестящая студентка, неприступная омега. Теперь предстояло сыграть больную, но ответственную наследницу. — Хорошо, — сказала она, и в ее голосе прозвучала тень былой, холодной уверенности. — И еще, — Рюджин сделала шаг ближе, и ее запах, смешанный с холодным воздухом, ударил Йеджи в лицо. — Перестань паниковать. Паника — это запах. Его чуют. Держи себя в руках. Хотя бы внешне. Ради нас всех. Она повернулась, чтобы уйти, но Йеджи неожиданно схватила ее за рукав. — Рюджин. Спасибо. Что приехала. Та на секунду замерла, потом резко дернула руку. — Не за что. Я просто защищаю свои интересы. — Но ее взгляд, мельком брошенный на Йеджи, был не таким уж суровым. — И свои… вложения. Она ушла, оставив Йеджи одну, но уже не такой потерянной. Теперь был план. Была линия фронта. Была роль, которую нужно было играть. Йеджи медленно пошла домой. В голове выстраивались шаги: получить документы, подать официальное заявление, успокоить Хёнджина, держаться уверенно с отцом. Это была цепочка задач, которые нужно было выполнить. Как сложный экзамен. Как проект. Она положила руку на живот. «Вот видишь, — подумала она. — Мы начинаем бороться. По-взрослому. Грязно, некрасиво, с ложью и манипуляциями. Но боремся. За тебя. За наше время. За наш шанс.» Линия фронта проходила теперь не только между ней и Рюджин. Она пролегла между ней и всем миром, который пытался контролировать ее жизнь. И на этой линии, как ни парадоксально, ее единственным реальным союзником оказалась та, с кого все и началось. Враг, ставший сообщником. Исчадие ада, ставшее единственной опорой. Битва только начиналась. Но Йеджи больше не была безоружной. У нее теперь был план, партнер и причина сражаться до конца. Какой бы уродливой ни была эта причина, она была ее. Их. И за это уже стоило драться.