Book One: Between Hatred and You

Одиночество, как оказалось, имеет свой вкус. Йеджи научилась различать его оттенки: утренний — горьковатый, как остывший чай; дневной — пресный и пыльный, как воздух в закрытой библиотеке; вечерний — тяжелый и сладковатый, как запах старого паркета, нагретого днем. Она стала сомнамбулой в собственной жизни, двигаясь по заранее предопределенным маршрутам под неусыпным взглядом госпожи Ко. Но внутри, под слоем апатии, клокотала энергия. Та самая, которую разбудили клетчатые листки с решениями задач. Ее ответная реплика на полях — «см. слайд 47» — стала не просто исправлением. Это был выстрел в тишине. Подтверждение, что канал связи жив. Что она еще в строю. Прошла неделя с визита Феликса. Папка с «учебными материалами» исчезла, унесенная госпожой Ко. Ответа не было. Ни через Феликса, ни через Хёнджина, который приезжал, казалось, еще более озабоченным и говорил еще более общими фразами. Тишина снова сгущалась, становясь невыносимой. Именно в этот момент точка кипения была достигнута. Это случилось во время очередной прогулки. Госпожа Ко, как тень, следовала за ней в двух шагах, пока Йеджи медленно шла по расчищенной дорожке вокруг дома. День был серым, ветреным, с неба сыпалась ледяная крупа. Йеджи завернула за угол, где высокий тисовый куст скрывал часть фасада от глаз из окон главного дома. И тут она увидела его. На каменной скамье, встроенной в стену, лежал небольшой, мокрый от снега камень. И под ним — уголок знакомой, серой бумаги в клетку. Сердце Йеджи ушло в пятки. Она бросила быстрый взгляд на госпожу Ко. Та стояла, отвернувшись, наблюдая за чем-то в глубине сада, ее внимание на секунду было отвлечено криком вороны. Не думая, движимая чистейшим адреналином, Йеджи наклонилась, будто поправляя ботинок, и быстрым движением прихватила и камень, и бумагу, сунув их в карман пальто. Пальцы онемели от холода и ужаса. Она выпрямилась. Госпожа Ко повернула голову, ее взгляд скользнул по ней, но не задержался. Ничего не заметила. Или сделала вид. Весь остаток прогулки Йеджи чувствовала, как записка жжет ее бедро сквозь ткань. Она едва дышала, едва слышала тихие замечания госпожи Ко о погоде. Ее мир сузился до размеров мятого клочка бумаги в кармане. Вернувшись в комнату, под предлогом усталости и желания отдохнуть, она заперлась в спальне. Только тогда, дрожащими руками, она вытащила записку. Бумага была сыроватой, чернила местами расплылись. Почерк был еще более небрежным, торопливым, будто писали на коленке, в темноте, на ветру. «Феликса запалили. Больше нельзя через него. Твой отец давит на универ. Минхо держит оборону, но трещит. Мне нужен ответ. Твой. Завтра. 16:00. Северный забор, где старая ель сломана. Придешь — поговорим. Не придешь — решу все сама. Р.» Никаких «К.». Прямое имя. Прямая угроза. «Решу все сама». Что это значило? Уйдет? Исчезнет? Или, наоборот, пойдет на открытую конфронтацию с отцом? И что значит «ответ»? Какой ответ она могла дать, запертая здесь? Йеджи скомкала записку, потом снова разгладила ее на столе. Сердце колотилось, выстукивая ритм паники. Завтра. У нее был один день. И, судя по всему, ни одного безопасного канала связи, чтобы сказать «нет», «нельзя», «опасно». Она подошла к окну, выходившему на северную сторону. Да, она знала то место. Край территории, где забор, скрытый зарослями, примыкал к глухой стене старой оранжереи. Там действительно росла огромная, полузасохшая ель, одна из ветвей которой обломилась во время прошлогоднего шторма и теперь, как черная кость, торчала в небо. Это было глухое, заброшенное место, куда даже садовники заглядывали редко. Как Рюджин узнала о нем? Как вообще проникла на территорию? Мысль о том, что та могла бродить по лесу вокруг дома, подкрадываться к забору, было одновременно пугающим и… будоражащим. Она нарушала правила. Вторгалась. И требовала ответа. Весь вечер Йеджи провела в лихорадочных размышлениях. Риск был чудовищным. Если ее поймают… Отец не просто рассердится. Он уничтожит последние призрачные свободы. Перевезет в другое место, куда более отдаленное, под круглосуточную охрану. Возможно, ускорит «решение вопроса» с беременностью. Но если она не придет… «Решу все сама». Слова Рюджин не были пустой угрозой. Она была способна на отчаянные, непредсказуемые поступки. Могла явиться к отцу. Могла пойти в суд. Могла сделать что-то, что взорвет и без того шаткое перемирие и навлечет беду на них обеих. А еще… а еще Йеджи отчаянно хотела ее увидеть. Не через посылки, не через записки. Вживую. Убедиться, что она настоящая. Что весь этот кошмар реален. Посмотреть ей в глаза и понять, что же теперь делать дальше. Эта потребность была сильнее страха. Ночь прошла в бессоннице. Она продумывала план. Отвлекающий маневр для госпожи Ко. Одежду, которая не шуршала бы. Маршрут через заднюю террасу и кустарник, где камеры наблюдения, как она заметила, смотрели в другую сторону. Утром она вела себя как обычно: вяло позавтракала, почитала, пожаловалась на головную боль. После обеда сказала госпоже Ко, что хочет поспать, и попросила не беспокоить ее до самого ужина. В ее голосе не дрогнул ни один звук. Госпожа Ко, как всегда, кивнула безэмоционально и удалилась. Как только дверь закрылась, Йеджи вскочила с кровати. На сердце — лед, в жилах — огонь. Она надела темные, нешумные брюки и свитер, накинула темное же пальто без капюшона — капюшон мог зацепиться. Спрятала волосы под шерстяную шапку. Она приоткрыла дверь спальни. В коридоре было тихо. Госпожа Ко, вероятно, была на кухне или в своей комнате. Йеджи, крадучись, как вор, проскользнула в гостиную, к выходу на террасу. Замок щелкнул слишком громко в тишине дома. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Йеджи спустилась по ступеням террасы и, пригнувшись, побежала к кустам сирени, еще голым и колючим. Оттуда — вдоль стены дома, через засыпанную гравием площадку для игр, давно забытую, к густым зарослям можжевельника, которые вели к северной границе. Каждая тень казалась движущейся, каждый шорох — шагом госпожи Ко или охранника. Она шла, почти не дыша, полагаясь на память и слепое, животное чутье. И вот она — высокая кирпичная стена старой оранжереи. И черный, сломанный сук ели, торчащий над забором, как указатель. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Было без десяти четыре. Она опоздала? Не успела? И тут она увидела ее. Рюджин стояла по ту сторону забора, в метре от кованых прутьев, завернувшись в свою старую черную куртку. Капюшон был натянут на голову, но Йеджи узнала бы эту стойку, этот острый профиль где угодно. Она смотрела прямо на нее, темные глаза в полутьме под капюшоном горели напряженным, лихорадочным блеском. Они замерли, разделенные металлом и несколькими метрами промерзшей земли. Мир вокруг будто перестал существовать. Не было дома, отца, госпожи Ко. Были только они две, холод и это невыносимое, пульсирующее молчание. Первой заговорила Рюджин. Ее голос был низким, хриплым от холода, но удивительно четким. — Ну что, принцесса? Решила спуститься с башни?