Book One: Between Hatred and You

Загородный дом семьи Хван был не убежищем, а самой красивой тюрьмой из возможных. Расположенный в часе езды от города, окруженный высоким забором и хвойным лесом, он дышал покоем, который Йеджи воспринимала как удушье. Здесь было тихо, чисто, безопасно. И абсолютно безжизненно. Ее поселили в восточном крыле, в комнатах с видом на озеро. К ней приставили сиделку — немолодую, молчаливую бету с руками, сильными от долгой работы, и взглядом, который видел все, но ничего не выдавал. Ее звали госпожа Ко. Она была тенью, призраком, идеальным надзирателем. Она приносила еду, следила за приемом лекарств, сопровождала Йеджи на коротких прогулках по закрытой территории. И молчала. Почти всегда. Хёнджин приезжал раз в два-три дня. Он привозил книги, новости, пытался шутить, но его глаза были полны беспокойства. Он стал осторожнее, оглядывался, понижал голос. Даже здесь, в этой каменной крепости, чувствовалось незримое присутствие отца, его воля, нависшая над ними тяжелым пологом. «Отец ведет переговоры с семьей Пак», — как-то обмолвился Хёнджин, глядя в окно на заснеженный лес. «Он пытается замять историю. Представить твой «академический отпуск» как следствие переутомления от учебы и… неких личных переживаний, не связанных с третьими лицами». Йеджи молча кивнула. Значит, официальная версия была уже готова. Она — хрупкая омега, не выдержавшая нагрузок. Никакой беременности. Никакой Рюджин. Чисто, аккуратно, по-семейному. Ложь, упакованная в бархат и шепот. «А она?» — не удержалась Йеджи, когда Хёнджин собрался уезжать. Она не называла имени. Не нужно было. Хёнджин помрачнел. «Не знаю, Йеджи. Честно. Я не видел ее. Слышал, что она все еще в городе. Работает. Учится. Минхо… Минхо соблюдает нейтралитет. Пока. Он получил четкие инструкции от отца». Значит, Рюджин держалась. Не сбежала. Не пропала. Это должно было радовать, но вместо облегчения Йеджи чувствовала лишь тревогу. Что она замышляет? Ждет? Копит силы? Или просто выживает, как всегда? Одиночество и безделье разъедали ее изнутри. Она перечитала все привезенные книги, десятки раз прошлась по одному и тому же маршруту в саду, выучила до мелочей узор на обоях в своей гостиной. Ее мир сузился до размеров нескольких комнат и замкнутого круга мыслей. Ребенок внутри рос, становился ощутимее, но даже это теперь казалось частью тюремного ритуала — утренняя тошнота, усталость, странные пищевые прихоти, которые молча удовлетворяла госпожа Ко. Единственной ниточкой, связывающей ее с прежней жизнью, была та самая записка. Она хранила ее в книге — толстом томе по экономической теории, который никогда не открывала. Иногда, когда госпожа Ко выходила, Йеджи доставала смятый листок в клетку и перечитывала три строчки. «Не сдавайся. Я всё ещё здесь. Мы посчитаем всё потом». Это были не слова поддержки. Это была констатация факта. Контракт, подписанный кровью и ненавистью. И теперь этот контракт был для нее ценнее любой дружбы или родственной любви. Потому что он был честным. Прошла неделя. Затем вторая. Морозы сменились мокрым, промозглым снегом. Однажды утром, когда Йеджи сидела у камина, пытаясь читать, в дверь постучали. Вошел не Хёнджин. Вошел Феликс. Он выглядел взволнованным и слегка потерянным в этой роскошной, чужой обстановке. Госпожа Ко, появившись за ним как тень, молча удалилась, оставив их одних, но Йеджи знала — она где-то близко, за дверью, слушает. «Йеджи!» — Феликс улыбнулся, но улыбка получилась нервной. «Хёнджин сказал, что ты поправляешься. Выглядишь… лучше». Они поговорили о пустяках. О погоде. О том, что Винтер выиграла какой-то конкурс по программированию. Что Карина устроилась на стажировку. Что Минхо по-прежнему завален работой. Обычная студенческая жизнь, которая текла где-то далеко, без нее. Перед уходом Феликс неловко потянулся к своей объемной сумке. «Мне… мне передали кое-что. Опять. Для… для твоего самообразования. Чтобы ты не отстала». Он вытащил папку с файлами, обычную, картонную. «Говорят, тут свежие материалы по нашему курсу финансов. Конспекты, задачи». Он протянул папку, и его пальцы слегка дрожали. Йеджи взяла ее. Папка была невесомой. Слишком невесомой для академических материалов. «Кто?» — тихо спросила она, хотя уже знала ответ. Феликс покачал головой, избегая ее взгляда. «Не знаю. Нашлась в моем шкафчике. Без записки». Но его глаза кричали об обратном. Когда он уехал, Йеджи унесла папку в свою спальню и заперлась. Сердце бешено колотилось. Она расстегнула завязки и заглянула внутрь. Сверху лежали несколько распечатанных лекционных слайдов по корпоративным финансам — настоящих, с их факультета. А под ними… Под ними была стопка аккуратно сложенных листов из дешевой тетради в клетку. На каждом — решенные задачи. Те самые, над которыми они бились в читальном зале №3. Почерк был знакомым — угловатым, резким, но цифры и формулы были выведены с неожиданной, почти педантичной точностью. На полях — короткие пометки: «здесь ошибка в условии?», «этот метод проще», «спроси у меня, если непонятно». И в самом низу, на отдельном маленьком клочке бумаги, еще одна записка. Всего две строчки: «Справилась с долгами по статистике. Следующие — финансовый менеджмент. Не отставай. К.» «К.» Куратор? Ирония? Или просто инициал, который ничего не значил, но был понятен только им двоим? Йеджи провела пальцами по шершавой бумаге. Она представила, как Рюджин сидит где-то на холодной кухне или в подсобке на работе, при свете дешевой лампы, и решает эти задачи. Не для себя. Для нее. Чтобы «она не отстала». Чтобы поддержать их странный, молчаливый диалог. Чтобы напомнить: их соглашение все еще в силе. Они все еще в одной игре, даже если игровое поле теперь — весь город, а они заперты по разным его углам. Это был не жест доброты. Это был вызов. Ты в изоляции? Прекрасно. Учись. Работай. Готовься. Потому что когда ты выйдешь, тебе придется держать ответ. И я буду ждать. Слезы снова навернулись на глаза Йеджи, но на этот раз в них не было бессилия. Была ярость. Благодарность. И странная, болезненная гордость. Гордость за эту упрямую, несносную, невероятную девушку, которая даже из глухой обороны переходила в наступление. Она взяла ручку и на обратной стороне одного из листов с задачами, рядом с решением Рюджин, вывела своим четким, каллиграфическим почерком: «Ошибка в третьем действии. Следует использовать формулу не аннуитета , а перпетуитета. См. слайд 47. Й.» Она не знала, дойдет ли это когда-нибудь до адресата. Но она должна была ответить. Должна была показать, что принимает вызов. Что она все еще в игре. Вечером она спрятала листок с пометкой среди других бумаг в папке и отдала ее госпоже Ко. «Пожалуйста, передайте брату, когда он приедет, — сказала она максимально бесстрастно. — Старые учебные материалы. Пусть выбросит». Госпожа Ко молча взяла папку, ее умные глаза на мгновение остановились на Йеджи, но ничего не выдали. Она кивнула и удалилась. Йеджи вернулась к окну. На улице стемнело, в лесу завывал ветер. Она положила руку на округлившийся живот. Ребенок толкнулся — сильнее, чем обычно, как будто протестуя против тишины и покоя. «Слышишь? — мысленно обратилась она к нему. — Это она. Наша… альфа. Она не сдается. И я не сдамся». Изоляция продолжалась. Но теперь в ней появилась тайная, опасная жизнь. Жизнь, состоящая из решенных задач на клетчатой бумаге, дешевого имбирного чая и двухстрочных посланий, которые были и вызовом, и обещанием, и единственной правдой в море красивой, удушающей лжи. И этой правды, этой хрупкой, злой связи, оказалось достаточно, чтобы дышать. Чтобы ждать. Чтобы готовиться к тому дню, когда придется все посчитать.