Book One: Between Hatred and You

Ожидание после передачи денег было самым мучительным. Каждый час тянулся, как день. Йеджи прислушивалась к каждому звуку в доме, ожидая, что вот-вот дверь ее комнаты распахнется и войдет отец в сопровождении охраны. Она представляла себе его лицо — не кричащее от ярости, а ледяное, как смерть, — и содрогалась. Но удара не последовало. На следующий день все было как обычно: завтрак, прогулка под присмотром, обед, тишина. Хёнджин не приезжал. Госпожа Ко была, как всегда, непроницаема. Это затишье было хуже любой бури. Йеджи начала сомневаться: а вдруг Хёнджин передумал? Вдруг его поймали с конвертом? Вдруг деньги так и не дошли? Прошло три дня. На четвертый утром, когда Йеджи сидела в гостиной своего крыла, пытаясь читать, дверь открылась без стука. Вошли двое охранников, а за ними — отец. Он вошел не как хозяин, входящий в комнату дочери. Он вошел как следователь на допрос. Его лицо было бледным и жестким, как гранит. Он не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее. «Выйдите», — сказал он охранникам и госпоже Ко теми же ледяными тонами. Они молча удалились, закрыв дверь. Йеджи медленно встала, отложив книгу. Сердце забилось где-то в горле, но руки не дрожали. Внутри все замерло, ожидая удара. Отец подошел к камину, в котором, как и всегда в это время дня, тлели угли. Он стоял к ней спиной, его прямая, мощная фигура заслоняла слабый огонь. «Служба безопасности отслеживает все необычные финансовые транзакции, связанные с лицами из нашего близкого круга, — начал он ровным, бесстрастным голосом, как будто читал отчет. — Вчера вечером один из таких мониторинговых алгоритмов зафиксировал странную активность. Крупная сумма наличных, происхождение которой трудно установить, была внесена на счет коллекторского агентства для погашения долга некоего лица.» Он обернулся. Его глаза, холодные и острые, как скальпели, вонзились в нее. «Это лицо — Шин Рюджин. Долг, который я специально реанимировал, чтобы создать давление, был полностью погашен. Интересное совпадение, не правда ли? Тем более что анонимный плательщик, по описанию кассира, был молодой человек «не корейской внешности, с музыкальными татуировками на руках».» Йеджи не отвечала. Она стояла, сжав кулаки за спиной, и пыталась дышать ровно. Он знал. Он все вычислил. И он знал, что знала она. «Еще более интересным, — продолжал он, делая шаг к ней, — является тот факт, что примерно в это же время моя дочь, находящаяся под строгим наблюдением, попросила своего брата передать что-то «через друга из музыкальной тусовки». И что в ее личной шкатулке, подаренной покойной матерью, внезапно оказалось значительно меньше наличности, чем было зафиксировано во время последней инвентаризации полгода назад.» Он остановился в двух шагах от нее. Его запах — дорогой коньяк, старое дерево, абсолютная власть — заполнил пространство, давя на ее собственный, пытаясь подавить. «Объясни, Йеджи. Объясни мне, как деньги, которые твоя мать тайком откладывала для тебя на черный день, оказались в руках той самой… особы, которая ведет против меня судебную войну. Объясни, как ты, находясь под замком, смогла организовать эту операцию. И объясни, зачем ты это сделала.» Его голос не повышался. Он был тихим, смертельно опасным шепотом. Это был не вопрос. Это было требование признания. Или смертного приговора. Йеджи подняла подбородок. Внутри все кричало от страха, но где-то в самой глубине, в том самом месте, которое закалилось за эти недели отчаяния и гнева, нашлись слова. «Я сделала это, потому что вы напали на беззащитную, — сказала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, звучал ровно и холодно. — Вы пытаетесь сломать ее, лишив средств к существованию, угрожая ее сестре. Вы играете грязно. Я просто… уровняла шансы.» «Шансы? — Он усмехнулся коротко, беззвучно. — Ты говоришь о «шансах» в войне, которую она сама начала? Она напала на нашу семью, Йеджи! Подрывает нашу репутацию!» «Она защищает свои права! — вырвалось у Йеджи, и холодная маска на миг дала трещину, выпустив наружу клокочущую ярость. — Права на своего ребенка! И она делает это единственным способом, который вы оставили таким, как она, — через закон и угрозу скандала! Вы сами загнали ее в угол!» Отец смотрел на нее, и в его глазах что-то изменилось. Исчезло презрение. Появилось что-то более сложное и опасное — осознание. Осознание того, что перед ним стоит не его маленькая, послушная дочь, а кто-то другой. Кто-то, кто мыслит как противник. «Ты вступила в союз с врагом, Йеджи, — тихо сказал он. — Ты финансируешь войну против собственной семьи. Ты предательница.» Слово «предательница» повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Оно должно было ранить, сломить. Но Йеджи лишь почувствовала странное облегчение. Да. Вот оно. Ее клеймо. Она приняла его. «Я не предаю семью, — ответила она. — Я защищаю то, что считаю своим. Свое тело. Свое будущее. Своего ребенка. Если для этого нужно стать вашим врагом… значит, так тому и быть.» Он замер, изучая ее. Его взгляд скользнул по ее лицу, по ее позе, по округлившемуся животу, скрытому под свободным платьем. «Очень хорошо, — наконец сказал он, и его голос снова стал деловым, холодным. — Ты сделала свой выбор. Теперь я сделаю свой.» Он повернулся, подошел к письменному столу у стены и нажал кнопку домофона. «Введите новых охранников. И госпожу Пак.» Дверь открылась. Вошли не двое, а четверо охранников — новые лица, более суровые. А за ними — пожилая женщина в строгом сером костюме, с лицом, не выражавшим ни единой эмоции. Это была госпожа Пак, легендарная и вселяющая ужас гувернантка, которая в свое время «воспитывала» детей самых влиятельных семей, ломая непокорных. «С сегодняшнего дня, — сказал отец, не глядя на Йеджи, — госпожа Ко освобождается от своих обязанностей. Ее заменят госпожа Пак и новая смена охраны. Твои прогулки отменяются. Твои контакты с Хёнджином будут происходить только в присутствии госпожи Пак и будут ограничены пятнадцатью минутами раз в неделю. Все твои личные вещи, включая книги, будут проверяться. Компьютер, телевизор — все будет вынесено. Ты будешь находиться здесь, в этих комнатах, под круглосуточным наблюдением, до самых родов. Это не наказание. Это карантин. Для твоего же блага и блага ребенка, которого ты, судя по всему, не способна защитить от своего же пагубного влияния.» Йеджи слушала, и мир вокруг нее медленно терял цвет и звук. Это был полный крах. Полная изоляция. Ее лишали последних остатков свободы, последних связей. Ее превращали в овощ, в инкубатор. «Вы не можете… — начала она, но голос сорвался. «Могу, — перебил он, наконец повернувшись к ней. В его глазах не было ни злости, ни триумфа. Была лишь ледяная, безжалостная решимость. — Ты доказала, что не способна на рациональное поведение. Ты — угроза для самой себя и для будущего нашей семьи. Поэтому я беру тебя под полный контроль. И знай, Йеджи: это только начало. Каждый твой шаг сопротивления будет встречать в десять раз более жесткий ответ. Ты проиграла эту битву, прежде чем она началась. Потому что ты сражаешься не просто с отцом. Ты сражаешься с системой. И система всегда побеждает.» Он кивнул госпоже Пак, и та сделала шаг вперед, ее безликий взгляд был устремлен на Йеджи. «Проводите мисс Хван в ее спальню и начните инвентаризацию ее вещей, — сказал отец. — Я не хочу, чтобы у нее осталось ничего, что могло бы напомнить ей о ее… заблуждениях.» Охранники приблизились. Йеджи отступила на шаг, инстинктивно прикрывая живот руками. Она хотела кричать, бороться, но что это даст? Ее просто свяжут и запрут. Она посмотрела на отца в последний раз, пытаясь найти в его глазах хоть каплю чего-то человеческого. Но нашла только стену. Стену из власти, гордости и абсолютной уверенности в своей правоте. «Вы ошибаетесь, — прошептала она, но он уже не слушал, разворачиваясь, чтобы уйти. — Система может и побеждает. Но я… я больше не часть вашей системы.» Ее слова потерялись в пространстве комнаты. Охранники взяли ее под локти — не грубо, но недвусмысленно твердо — и повели в спальню. Госпожа Пак шла следом, ее шаги были бесшумными и неумолимыми, как шаги судьбы. Дверь в ее спальню закрылась. Йеджи услышала щелчок замка — на этот раз снаружи. Она осталась одна в центре комнаты, которая вдруг показалась ей самой большой и самой пустой тюремной камерой на свете. Она проиграла. Отец нанес сокрушительный ответный удар. Он не просто забрал ее свободу. Он забрал у нее надежду на любую связь с внешним миром. Теперь она была полностью отрезана. От Хёнджина. От Рюджин. От всего. Она медленно опустилась на пол, обхватив себя руками, и закрыла глаза. Но слез не было. Внутри была только пустота и холод. Холод поражения. Но где-то в самой глубине этой пустоты, как далекий, почти неуловимый свет звезды в полярную ночь, теплилась одна-единственная мысль. Он забрал у меня все. Но он не смог забрать у меня решение. Решение бороться. Решение не сдаваться. И он не смог забрать того, кто сейчас, наверное, получил мои деньги. Кто сейчас, наверное, еще сильнее ненавидит его. И меня. Это была слабая, жалкая надежда. Но другой у нее не осталось. Она была в каменном мешке. Но ее воля, ее гнев, ее странная, искалеченная связь с Рюджин — все это было еще с ней. Запертое вместе с ней в четырех стенах. И, возможно, этого пока было достаточно. Чтобы выжить. Чтобы дождаться. Чтобы, когда придет время, найти в себе силы для последнего, отчаянного рывка. Даже в полной темноте можно привыкнуть видеть. И даже в полной тишине можно научиться слышать биение собственного сердца. А пока оно бьется — игра еще не окончена.