Book One: Between Hatred and You

Тишина после отправки письма длилась ровно сорок восемь часов. Затем буря обрушилась на особняк — не с громом и молниями, а с леденящей душу, методичной жестокостью. Первой тревожной вестью стало сообщение от Хёнджина, переданное через госпожу Ко с необычным для нее выражением беспокойства на лице. «Йеджи, — сказал он, едва переступив порог, — с Юной что-то случилось. Ее уволили с работы в кофейне. Внезапно, без объяснений. Владелец, старый знакомый отца, сослался на «сокращение штата», но Юна говорит, что ее буквально вытолкнули за дверь, не выплатив последнюю зарплату.» Йеджи почувствовала, как в животе все сжалось. Юна. Невинная, мягкая Юна. Отец бил не по Рюджин напрямую. Он бил по тому, что у нее было самого ценного. По ее сестре. Второй удар пришел на следующий день. Хёнджин, выглядевший уже не растерянным, а злым, сообщил: «Ее старый долг. Тот, с которым ты помогла. Внезапно «переуступили» новому коллекторскому агентству. Самому беспринципному в городе. Они уже звонили ей, угрожали. Не просто деньгами. Говорят, знают, где учится Юна.» Йеджи закрыла глаза. Он играл грязно. Использовал все рычаги — экономические, социальные, уголовные. Он хотел не просто запугать Рюджин. Он хотел раздавить ее среду обитания, загнать в такой угол, где единственным выходом будет бегство или капитуляция. Но самым страшным был третий удар, о котором Йеджи узнала случайно. Госпожа Ко, обычно молчаливая, вполголоса разговаривала по телефону в соседней комнате, думая, что Йеджи спит. Обрывки фраз долетали сквозь дверь: «…да, уволили… да, с черного хода… полиция составила протокол, но… понимаю, никаких претензий…» Йеджи затаила дыхание. Речь шла о Рюджин. Ее уволили. С той самой подработки в баре, которая хоть как-то позволяла сводить концы с концами. И, судя по всему, с вызовом полиции и каким-то инцидентом. Отец не просто лишал ее доходов. Он разрушал ее репутацию, выставляя скандалисткой и проблемным работником. Лежа в темноте, Йеджи смотрела в потолок и чувствовала, как ярость, холодная и острая, как ледяной осколок, пронизывает ее насквозь. Он пытался сломать Рюджин. Унизить. Загнать в состояние полной беспомощности, чтобы та отозвала иск, отказалась от всего. И он делал это, оставаясь в тени, чистыми руками, через подставных лиц и анонимные звонки. Она не могла позволить этому случиться. Не потому что жалела Рюджин. Потому что если Рюджин падет, падет и их общее дело. Падет ее собственная, крошечная надежда на хоть какой-то контроль над своей судьбой. Рюджин была щитом, который принял на себя первый удар. И этот щит нельзя было позволить расколоть. Но что она могла сделать? Запертая, под наблюдением, без связи, без денег (те, что были на ее счетах, отец, наверняка, уже заблокировал или взял под контроль). И тут ее осенило. Деньги были не только на счетах. Она встала, подошла к своему туалетному столику. Среди флаконов духов, коробочек с украшениями лежала небольшая, изящная шкатулка из слоновой кости — подарок от матери на совершеннолетие. Йеджи открыла ее. Внутри, на бархатной подушке, лежали не драгоценности. Лежала стопка наличных денег — евро, доллары, вон. Деньги на «черный день», которые мать втайне от отца завещала ей откладывать с тех самых карманных денег, что ей выдавали. Небольшая сумма по меркам отца, но для жизни в реальном мире — целое состояние. Она ни разу не притрагивалась к ним. До сегодняшнего дня. Она быстро пересчитала купюры. Этого хватило бы, чтобы закрыть тот самый долг Рюджин с лихвой и обеспечить Юне небольшую финансовую подушку на несколько месяцев. Но как передать? Феликс больше не мог быть связным — его, похоже, тоже «предупредили». Госпожа Ко? Невозможно. Оставался только Хёнджин. Но он уже рисковал, передавая информацию. Попросить его передать деньги… это означало втянуть его в активное противостояние с отцом. Она не имела права. Но и бездействовать она не могла. На следующее утро, когда Хёнджин приехал с очередным визитом, Йеджи сделала то, на что не решалась раньше. Она отвела его в угол комнаты, подальше от двери, и заговорила тихо, но четко, глядя ему прямо в глаза. «Хёнджин. Отец уничтожает ее. Лишает работы, давит через долги, грозит ее сестре. Он хочет сломать ее, чтобы она отказалась от иска.» Хёнджин побледнел. «Откуда ты…» «Неважно. Я знаю. И я не позволю этому случиться. У меня есть деньги. Наличные. Их нельзя отследить. Их нужно передать ей. Чтобы она закрыла самый давящий долг и могла продержаться какое-то время.» «Йеджи, ты с ума сошла! — он прошептал, оглядываясь на дверь. — Если отец узнает, что я участвую в этом… да что я, если он узнает, что у тебя есть эти деньги и ты их передаешь…» «Он не узнает, — перебила она. Ее голос звучал странно спокойно, почти как у отца, когда тот принимал решение. — Если ты сделаешь это правильно. Не ты лично. Через кого-то, кому ты абсолютно доверяешь. И кто не связан с нашей семьей. Через Феликса нельзя, за ним, наверное, уже следят. Есть кто-то еще?» Хёнджин смотрел на нее, и в его глазах шла борьба. Страх перед отцом. Желание защитить сестру. И новое, растущее понимание того, во что превратилась их когда-то идеальная семья. «Есть, — наконец выдохнул он. — Один человек. Из моей… музыкальной тусовки. Он не в теме. Ничего не знает. Просто сделает одолжение за хорошие деньги. Но как объяснить, кому и зачем?» «Не объяснять, — сказала Йеджи. — Дать деньги. Дать номер телефона. Сказать: «Позвони по этому номеру, скажи, что от «К.», и передай конверт». Все.» Она взяла со стола заранее подготовленный толстый конверт, куда положила большую часть своих накоплений. «К.» — инициал, который поймет только Рюджин. Хёнджин взял конверт. Он был тяжелым. «Йеджи, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что мы делаем? Это уже не просто непослушание. Это… мятеж.» Она кивнула, и в ее глазах не было ни страха, ни сомнений. Только холодная решимость. «Да. И он начался не с нас. Он начался с него, когда он решил, что может распоряжаться нашей жизнью, как вещами. Я устала быть вещью, Хёнджин. И я не позволю сломать того, кто, кажется, единственный, кто видит во мне не вещь, а союзника. Даже если этот союзник — грубый, злой и совершенно невыносимый.» Хёнджин медленно кивнул, спрятал конверт внутрь куртки. «Я сделаю, что могу.» После его отъезда Йеджи подошла к окну. Теперь она была не просто узником. Она стала заговорщиком. Соучастницей. Она перешла черту, за которой не было пути назад. Она атаковала, используя свои ресурсы, как умела. Ее руки дрожали, но не от страха. От адреналина. От странного, почти головокружительного чувства власти. Впервые в жизни она не просила и не подчинялась. Она действовала. Пусть из тени. Пусть чужими руками. Но это было ее решение. Ее воля. Отец нанес удар. И она, его идеальная, послушная омега-дочь, только что нанесла ответный. Тихий, скрытый, но удар. Она поддержала своего врага-союзника. Вложила в нее ресурсы для дальнейшей борьбы. Война вышла на новый виток. И Йеджи, наконец, перестала быть в ней пешкой. Она стала игроком. Опасным, непредсказуемым игроком, который только что поставил все на кон, руководствуясь не расчетом, а чем-то гораздо более иррациональным и страшным. Чувством справедливости? Солидарности? Или просто диким, животным нежеланием позволить тому, кто стал частью ее катастрофы, пасть под сапогом ее отца? Она не знала. Но знала одно: обратной дороги не было. Теперь они с Рюджин были связаны не только ребенком и ненавистью, но и этой тайной финансовой нитью, этой молчаливой солидарностью против общего врага. И это было страшнее и сильнее, чем все, что было между ними до этого.