Форкские Хроники Чарли Свона

      Осень в Форксе никогда не приходила одна. Она притаскивала за собой дожди. Длинные, нудные, затяжные, они начинали маячить на горизонте еще в конце августа — тучи копились где-то над океаном, тяжелые и низкие, и медленно, неумолимо ползли к берегу.       День мог начаться с серого, но еще сухого утра, с хрустящего под ногами первого опада. К обеду небо опускалось, как намокший потолок, и белесый туман, холодный и влажный, начинал цепляться за самые верхушки стройных, темных елей, закручиваться в их ветвях. В воздухе повисал мокрый холод, пробирающий под самую плотную фланелевую рубашку. К вечеру всегда начинало моросить. Сначала почти незаметно, как будто кто-то распылял воду из мелкого пульверизатора. Потом чаще. Капли оседали на ресницах, застывали алмазными бусинами на шерсти собак и на краях крыш. А ночью дождь набирал настоящую силу. Он уже не моросил — он лил.       Стучал по жестяным водостокам старых домов мерным, нескончаемым барабанным боем, шумел в кронах деревьев, превращая лес в огромный, дышащий организм. Звук этот был таким постоянным, что жители Форкса переставали его замечать, как перестаешь замечать собственное дыхание. Он просто был. Фоном для всего.       Чарли Свон проснулся от этого стука по крыше. Не сразу — сначала он проваливался в сон сквозь редкие, тяжелые шлепки, будто кто-то швырял на шифер горсть мелкой гальки. Потом шлепки участились, слились в ровный, монотонный гул, и этот гул выдернул его из остатков сна.       Он не открывал глаз, лежал на спине на холодной простыне и слушал. Знакомый звук. Самый знакомый в мире. Под него он засыпал, под него просыпался. Иногда ему снилось, что он тонет в этом звуке.       Дом вокруг был полон тишины. Не абсолютной — где-то на кухне с упорным, равномерным тиканьем работали старые круглые часы с желтым циферблатом. В ванной с крана падала капля: раз в несколько секунд — тук. Половицы под полом тихонько поскрипывали, остывая за ночь. Но все эти звуки лишь подчеркивали главное — пустоту.       Гулкую, физически ощутимую. Раньше, в эти утренние часы, в доме стоял совсем другой грохот. Белла, еще теплая от сна, в своей огромной футболке, спускалась по лестнице, наступая на ту самую скрипучую ступеньку (он так и не починил ее, этот скрип стал частью утра). Потом — грохот холодильника, звон ложки о дно пустой миски для хлопьев, плеск молока. Иногда — ее голос, сонный: «Пап, ты видел мой синий карандаш?»       Теперь — только его собственные шаги, тяжелые и четкие, по холодному, лакированному паркету в ванную комнату.       Он умылся.       Вода была ледяной, из-под крана текла коричневатая от торфа, но через пару секунд становилась прозрачной. Он намылил лицо, взял бритву. Движения были автоматическими, отработанными до мелочей. Тщательно провел лезвием по щекам, по подбородку. Обходил усы — густые, темно-русые, с уже заметной, но пока редкой проседью. Они были жесткими, как щетина на морде животного.       В зеркале на него смотрел мужчина с лицом, которое он знал до каждой морщинки у глаз, до каждого знакомого залома на лбу. Волосы, еще влажные, темнели и казались толще. Глаза… Глаза казались выцветшими, как джинсовая ткань, потертая в коленях и на задних карманах. Не тусклыми — просто лишенными какого-либо определенного оттенка, серыми, как небо за окном. Он плеснул в них холодной воды, резко, надеясь на пробуждение. Не помогло. Взгляд оставался тем же — усталым, немного отстраненным, будто смотрящим не на свое отражение, а куда-то сквозь него.       На кухне пахло вчерашним кофе — кисловатый, грубый запах пережаренных зерен смешивался со стойким запахом сырости, которая просачивалась сквозь старые деревянные рамы окон.       Он высыпал старую гущу из френч-пресса в мусорное ведро, сполоснул стеклянный цилиндр. Насыпал новые зерна — молотые, из красной упаковки из магазина в Сиэтле. Залил кипятком из всегда горячего чайника, надавил поршнем. Аромат стал чуть ярче, но все тот же. Он налил себе полную кружку, не стал добавлять молока или сахара, и встал у большого кухонного окна.       За окном мир расплывался, как акварель, по которой провели мокрой кистью. Деревья, забор, соседский гараж — все сливалось в серо-зеленое, колеблющееся месиво. По стеклу, с самого верха, стекали ручейки, они пересекались, разбегались, сливались в более крупные потоки. Его собственное отражение в стекле казалось призрачным, полупрозрачным, готовым раствориться в этом водном хаосе.       На кухонном столе тихо шипело старое транзисторное радио. Диктор с бесстрастным голосом перечислял: «…осадки продолжатся в течение дня, завтра ожидается усиление ветра и интенсивные дожди, в пятницу…»       Чарли протянул руку и щелкнул тумблером. Резкое молчание. И без них все было ясно. Он отпил глоток кофе. Он был крепким и горьким.

***

      Работа в тот день была точной копией вчерашней и предтечей завтрашней. Участок шерифа пах дешевым растворимым кофе, которым баловался дежурный, пылью от папок и старой древесиной. Марк, его заместитель, мужчина лет сорока с вечно уставшим, но подвижным лицом, уже ждал его, полный новостей. Глаза у Марка были красными — новорожденный сын не давал спать. — Шеф, представляешь? — начал он, едва Чарли снял куртку. — Вчера на трассе у развилки! Олень, здоровенный! Как выскочит из чащи прямо под почтовый фургон Стива! Бац! — Марк ударил кулаком о ладонь. — Я тебе говорю, бампер — в лепешку! А Стив аж подпрыгнул на сиденье! Олень, представляешь, отряхнулся, посмотрел на него, как будто извиняется, и — ходу в лес! Целый и невредимый!       Чарли кивал, подписывая вчерашние отчеты. Аккуратно, разборчиво, как его учили. Он уже объезжал то место утром, по дороге на работу. Видел черный след заноса на мокром асфальте, осколки поворотника. Разговаривал со Стивом, круглолицым почтальоном, который трясущимися руками показывал на вмятину. Бампер был смят, фара разбита.                    Оленя, скорее всего, живого, никто больше не видел. Все как обычно. Ничего не менялось. Он поставил подпись и отложил папку в сторону.

***

      Патруль. Он выехал на главную улицу Форкса. Дворники его внедорожника метались перед глазами туда-сюда, с воющим скрипом сгоняя потоки воды. Машин было мало. У «Торгового поста», старого деревянного здания с облупившейся краской, стояли два знакомых пикапа — рыжий Форд старого Джексона и синий Додж рыбаков. У аптеки, выкрашенной в белый цвет, притаился блестящий, серебристый «Вольво» — машина доктора Каллена. Самих Калленов не было видно.       Чарли на секунду замедлил ход, посмотрел. Странная семья. Слишком тихая, слишком красивая, слишком… чистая. Они всегда выглядели так, будто только что сошли с обложки дорогого журнала о здоровом образе жизни, а не жили в этом сыром, заброшенном углу штата. Но проблем от них не было никогда. Ни единой жалобы. Только слухи, которые он давно научился пропускать мимо ушей, как пропускал этот дождь.       Он вырулил с асфальта на размытую грунтовку, ведущую к реке Каллауэй. Под колесами его внедорожника захлюпала жидкая, коричневая грязь, брызги взлетали густым веером, заляпывая боковые стекла густой кашей из воды, земли и хвои. Стеной по обеим сторонам дороги стоял хвойный лес — ели, пихты, кедры, их темно-зеленые лапы тяжело провисали под тяжестью воды. Впереди, сквозь стекло, кроме серой, колеблющейся пелены дождя и тумана, не было видно ровным счетом ничего. Ехать дальше, к самой воде, не имело смысла. Он свернул на небольшую площадку у старого смотрового указателя, заглушил мотор.       Тишина, ворвавшаяся в салон, была обманчивой. Снаружи бушевал сплошной, белый шум. Миллиарды капель били по металлу крыши, по капоту, с глухим стуком попадали в лужи, с шелестом пробивались сквозь хвою, с мягким шуршанием впитывались в мох и опавшую хвою.       Чарли потянулся к термосу на пассажирском сиденье. Он всегда брал его с собой. Открутил крышку, которая служила и чашкой, налил до краев. Парок поднялся густой струйкой, но почти сразу затянуло влажным холодом, исходящим от стекол.       Он отпил глоток. Кофе был уже едва теплым, горьковатым, с гущей на дне. Но привычным. Он приехал сюда не рыбачить. Рыба в такую погоду, в такое время дня, не брала. Он приехал просто… посидеть. Потому что дома, в тех стенах, было еще тише. Там не было даже этого убаюкивающего шума дождя о металл. Там были только скрипы, тиканье часов и звенящая, вымораживающая душу пустота, которая разрослась после отъезда Беллы и стала единственным полноправным, бессменным жильцом.       Вчера вечером звонила Белла. Разговор был коротким, рубленым, как всегда в последнее время. — Пап, привет. — Привет, рыбка. Как ты? — Нормально. Контрольная по биологии на следующей неделе, кошмар. А у тебя? — Тоже нормально. Дождь.       Он услышал, как она тихо вздохнула в трубку, коротко, почти неслышно. И представил ее: она сидит на краю кровати в своей яркой, заваленной вещами комнате в доме Рене, уткнув телефон в плечо, и качает головой. Она всегда так делала, когда разговор заходил в тупик. — Там у вас всегда дождь, — сказала она, и в голосе сквозь усталость пробилась легкая, знакомая усмешка. — Не всегда, — парировал он, пытаясь шутить. — Иногда туман.       Она фыркнула. И тут же на заднем плане, ярко и звонко, прозвучал голос Рене: «Белла, дорогая, ты готова? Мы опаздываем на класс!» Голос был полон энергии и нетерпения, как пулеметная очередь.       Белла торопливо сказала: — Мне надо, пап, бегу. Обниму телефонно. Позвоню в субботу, хорошо? По-настоящему поговорим. — Хорошо, — сказал он. — Целую.       Щелчок в трубке. Короткий, сухой, как щелчок выключателя. И снова — тишина. Он положил тяжелую пластиковую трубку на аппарат и долго, минуту, а может две, просто смотрел на нее. Смотрел, как будто ожидал, что она снова зазвонит, что Белла вернется на линию и скажет что-то еще. Что-то настоящее. Не про контрольную и не про дождь. Может, «скучаю». Или «приезжай». Или просто «пап». Но телефон молчал, черный и немой, как камень.       «Нормально». Это слово за последние годы превратилось в тихое, но навязчивое проклятие. Все было нормально. Работа — нормально. Дом — нормально. Здоровье — нормально. Отношения с дочерью — нормально. И от этой всеобъемлющей, удушающей нормальности хотелось иногда, в самые темные вечера, зарычать от бессилия, ударить кулаком по стене, сделать что-то резкое, громкое, неправильное. Но он не делал. Он был Чарли Своном, шерифом. Он пил кофе, смотрел в окно и ждал.       Кофе в пластиковой крышке окончательно остыл, стал неприятно теплым. Чарли допил его до самого дна, ощутив на языке мелкую, вязкую гущу. Поставил крышку в подстаканник. Открыл дверь.       Холодный, насквозь промокший воздух ударил ему в лицо, заставил вздрогнуть. Он вышел, не надевая кепки, и встал рядом с машиной, засунув руки в карманы куртки. Капли дождя сразу начали скатываться с его коротко стриженных волос по лбу, за воротник рубашки. Куртка из плотного, так называемого «шерифского» материала быстро пропиталась влагой, потемнела, стала тяжелой и неудобной.       Он сделал круг вокруг машины, больше для вида, по привычке, чем из реальной необходимости. Присел, посмотрел, не забилась ли грязь глубоко в протекторы, не застряла ли ветка. Все было в полном порядке. Машина была чиста, исправна, готова к службе. Всегда была в порядке. Его жизнь, подумал он вдруг с горькой ясностью, была такой же проверенной, ухоженной и предсказуемой, как этот служебный внедорожник. И такой же пустой внутри, как его салон сейчас, когда он выключил мотор и вышел.       Он вернулся за руль, резко, с каким-то раздражением дернул ключ, завел мотор. Обогрев загудел, выдувая сначала струю леденящего воздуха, потом, постепенно, теплого. Он включил дворники, и они, жалобно скрипя, расчистили на лобовом стекле два полукруга относительно чистой видимости. Пора было ехать. Последний пункт — объезд по Просеке, где стоял тот самый сданный дом, потом назад в город, сдать машину в гараж и отправиться домой. Домой.       Его патрульный участок был невелик и до боли знаком. Школа — длинное низкое здание из коричневого кирпича, сейчас, в выходной, с совершенно пустой, блестящей от воды парковкой. Главная улица — «Торговый пост» с его скрипучей вывеской, маленькая аптека с зеленым крестом, забегаловка Сьюзен, где в окне тускло горела неоновая вывеска с гамбургером, отражаясь в лужах.       Он проехал мимо, машинально кивнул высокому, тощему подростку в черном капюшоне, который курил, съежившись, под узким навесом крыльца и мок насквозь. Потом свернул на тихую улочку, ведущую к дому Билли Блэка.       Старый друг, вернее, почти брат, сидел на своей широкой, закрытой веранде в инвалидном кресле. Он был укутан в потертый шерстяной плед в клетку, и из-под пледа торчала рука с дымящейся деревянной трубкой. Билли не обернулся на звук мотора, но крикнул хриплым, прокуренным голосом: — Чарли! Хочешь промокнуть окончательно? — Уже промок, — отозвался Чарли, заглушив двигатель и вылезая из машины. Он поднялся по скрипучим, неровным ступеням веранды. Возле двери стоял старый, еще советский холодильник «ЗИЛ», который Билли использовал как погребок для пива и прочего.       Чарли открыл его, взял одну холодную, запотевшую банку. Присел не на стул, а прямо на верхнюю сухую ступеньку, под навес крыши.       Они молча попили пива. Дождь стучал по жестяной крыше веранды с таким звонким, частым стуком, что напоминал мелкий, непрекращающийся град. — Сдал дом на Просеке, — сказал Билли наконец, не глядя на него, выдувая аккуратное колечко дыма, которое тут же разорвал ветер. — Мужику одному. Из Сиэтла. — Надолго? — спросил Чарли из вежливости. — Год снял. Деньги вперед отвалил, не торговался. Плотник, говорит. Ищет тишины. — Билли фыркнул, и его широкое, помятое жизнью лицо скривилось в усмешке. — Ну, с тишиной у нас тут, брат, проблем нет. Ее на всех хватит, еще и останется.       Чарли кивнул, отпил из банки. Вспомнил тот ровный, желтый, не мигающий свет в окне, который видел пару дней назад, проезжая Просеку в сумерках. Значит, плотник. Сидит сейчас там, в своем тихом доме, строгает что-нибудь. — Не будет проблем? — уточнил он по долгу службы, хотя доверял чутью Билли безоговорочно. — Какие проблемы? — Билли пожал могучими плечами. — С виду спокойный, как удав. Глаза… умные. Но уставшие, понимаешь? Видал я таких. Не от физической усталости, а от… от долгой дороги. Как будто человек прошел пешком полсвета и забыл, зачем шел.       Чарли допил пиво до дна, помял пустую алюминиевую банку в своей крупной, сильной ладони. Хруст был громким и удовлетворяющим. — Ладно, — сказал он, вставая. — Дай знать, если что. Мало ли. — Ага, — пробурчал Билли, и его взгляд снова утонул в серой пелене дождя за перилами веранды. — Слушай, а Белла-то как? Скоро, поди, на каникулы? — В августе приедет, — ответил Чарли. И почувствовал знакомый, двойной укол где-то под сердцем. Первый — быстрая, острая радость, солнечный зайчик в этом сером дне. Второй, сразу же за ним — холодная, тяжелая тень: ведь август пролетит, как один день, и она снова уедет. Обратно в Феникс, к солнцу, к Рене, к своей настоящей, кипучей жизни. Всего на месяц. — Учит… что-то там. Биологию, кажется. Или химию. Я уже путаю. — Умница, — с искренним одобрением пробурчал Билли. И на этом разговор окончательно иссяк. Больше говорить было не о чем. Им и так все было ясно.

***

      Машина медленно, чтобы не забрызгать грязью веранду Билли, тронулась с места и поползла по Просеке.       Это была узкая дорога, больше тропа, прорубленная в лесу, с колеей посередине, наполненной буроватой водой. Слева, за почерневшим от времени и влаги забором из жердей, мелькнула темная, мохнатая от мха крыша — тот самый охотничий домик, сдаваемый Билли.       Чарли машинально притормозил, почти остановился. В одном из маленьких квадратных окошек, на первом этаже, горел свет. Не мигал, не переливался синим или зеленым, как с испугом докладывала миссис Крессвелл, утверждая, что там «колдуют». Нет, он горел ровным, теплым, желтым светом. Самого обычного электричества. Занавесок на окне не было видно, либо их еще не повесили. Просто квадрат света, вырезанный в темноте мокрой ночи и стены из темного дерева. Кто-то жил там. Чужой человек. Он сидел сейчас в этом светлом квадрате. Может, ужинал. Или читал книгу, сидя в кресле у камина (в доме был камин, Чарли помнил). Или просто сидел, как он сам полчаса назад сидел в машине у озера, и смотрел на свой собственный дождь за другим, чужим окном.       Эта мысль — про другого одинокого человека, сидящего в своей тишине всего в паре миль от него — показалась Чарли настолько странной, навязчивой и какой-то… нескромной, что он резко, почти зло нажал на газ. Колеса на мгновение беспомощно забуксовали в жидкой грязи, затем с рывом вырвались, машина рванула вперед, подбросив фонтан брызг на обочину. Что он себе думает? Какое, в сущности, ему дело до какого-то приезжего отшельника, которого он даже в лицо не видел? Своих забот хватает.

***

      Оставшийся путь до участка он проделал на полном автопилоте, мыслями уже будучи дома. Сдал машину в гараж, расписался в журнале. Поговорил с заступающим на ночное дежурным, молодым парнем по имени Джефф. Тот доложил, что все спокойно, только старик Макги, ветеран, немного выпив, устроил скандал в аптеке, что ему не те таблетки выдали, но фармацевт Синди все уладила, проводила его до дома.       Чарли кивал, не особенно слушая. Он механически проверил, все ли оружие сдано в сейф, потушил свет в своем кабинете. Он уже был мысленно там, за порогом своего пустого дома.       Он решил не брать сегодня служебную машину, пошел пешком. Зонт он считал лишней, почти неприличной в их краях вещью. Дождь теперь лил не так яростно, превратился в тот самый мелкий, проникающий всюду морось. Капли затекали за воротник рубашки, холодными струйками сползали по спине. Он не ускорял шаг.       Его улица в это время была темной и глухой. Огни горели лишь в одном доме напротив — у семьи новоселов из Калифорнии. В окне мелькал голубоватый, призрачный свет телевизора. Его собственный дом, в конце улицы, стоял как черный, непроглядный монолит, без единой щели света. Он ждал.       Ключ с брелком-рыбкой щелкнул в замке с неожиданно громким, резким звуком, похожим на выстрел в тишине. Он толкнул тяжелую деревянную дверь, вошел в темноту прихожей, нащупал на стене знакомый выключатель. Щелчок — и яркий, холодный свет люминесцентной лампы под потолком залил все вокруг. Свет был слишком ярким, нежилым, подчеркивал каждую пылинку на темном паркете, каждый след на коврике.       Он повесил мокрую куртку на старый, дубовый крючок у двери, поставил сапоги на жестяной поддон. Звуки — звон ключей, глухой стук сапог, его собственное дыхание — отдавались в пустом доме гулко, с неприятной звонкостью, будто он находился внутри пустой церкви или пещеры.       На кухне он, не включая верхнего света, пошел прямо к холодильнику. Открыл его. Белый, слепящий свет изнутри осветил его лицо, выхватил из темноты знакомый, скудный пейзаж: пол-литровый пакет молока, пачка сливочного масла в смятой фольге, открытая банка с солеными огурцами, три баночки пива, стоящие строем, картонный лоток с шестью яйцами, пачка сосисок в вакуумной упаковке.       Он взял сосиски. Разорвал упаковку, выложил четыре штуки на старую, чугунную сковороду с отколотой эмалью. Включил конфорку. Сначала тишину нарушило шипение — резкое, сердитое. Потом по кухне пополз запах — сначала просто нагретого металла, потом масла, и наконец — знакомый, простой, грубоватый запах жареного мяса. Этот запах ненадолго оживил кухню, сделал ее обитаемой.       Потом он сел за кухонный стол, один, под светом только вытяжки, и стал есть. Вилкой и ножом, аккуратно, хотя мог бы и руками. Он ел, не отрывая взгляда от стены напротив, от кафеля, уложенного еще его отцом. Он знал там каждую трещинку, каждый скол, рисунок прожилок в плитке.       После ужина он помыл сковороду, тарелку, вилку и нож. Вымыл вручную, хотя мог кинуть в посудомойку. Поставил все на сушилку. Капли воды медленно стекали в раковину. Потом прошел в гостиную. Нашел на журнальном столике пульт, нажал кнопку.       Телевизор ожил с мягким щелчком. На экране мелькали чужие, слишком яркие, слишком оживленные лица. Кто-то смеялся громко и натужно, кто-то спорил, кто-то пел. Звук он сделал тише, почти на минимум. Он не слышал слов. Он смотрел сквозь экран, сквозь эти картинки чужой, цветной жизни, в черный прямоугольник окна. Там, на стекле, ползли перевернутые, искаженные отражения комнатного света — желтый прямоугольник торшера, голубая вспышка экрана — все это смешивалось, дробилось и сползало вниз по стеклу вместе с потоками дождя.       В голове не было никаких больших, философских мыслей. Не было слов вроде «экзистенциальная тоска» или «экзистенциальное одиночество». Было просто тяжело. Тяжело физически, как будто на плечи надели мокрый, свинцовый плащ. И тихо. Так тихо, что в ушах, в самой глубине, начинал звучать какой-то высокий, тонкий, едва уловимый звон. Тиннитус, сказал бы врач. А ему казалось, что это звенит сама тишина. Он встал с кресла, подошел к окну. Приложил ладонь к холодному, почти ледяному стеклу. Стекло мелко дрожало под бесконечными ударами капель снаружи.       Завтра будет то же самое. Утренний патруль. Дождь. Разговор с Марком. Объезд Просеки, может, мельком — свет в окне или нет. Пустой дом. Вечерний звонок от Беллы в субботу, если она не забудет. И снова дождь. И снова. И снова.       Он выключил телевизор. Последнее изображение погасло, оставив после себя маленькую светящуюся точку в центре экрана, которая медленно угасала. Гулкая, полная тишина навалилась на него со всех сторон, мягкая, густая и абсолютно непробиваемая, как вата, забитая в уши. Он потушил свет торшера и пошел наверх, в спальню. Каждый его шаг по деревянной лестнице громко отдавался в тишине, как удар молотка по пустому бочонку.       В спальне было холодно. Он разделся, скинув одежду на стул, и залез под одеяло, не включая света. Простыни были прохладными, почти влажными на ощупь. Дождь за окном теперь бил с новой силой, будто разозлившись на что-то. Стук по крыше превратился в сплошной, яростный грохот. Казалось, он хочет пробить шифер, размыть стены, смыть весь этот дом, всю эту улицу, весь этот серый, промозглый, бесконечно мокрый город в Тихом океане, чтобы наконец наступила тишина. Настоящая.       Чарли лежал на спине и смотрел в темноту над кроватью. Потолка не было видно, только чуть более светлое пятно в черноте. И в этой полной, беспросветной темноте, под оглушительный аккомпанемент ливня, он наконец признался себе в том, чего никогда, ни при каких обстоятельствах не произнес бы вслух, даже наедине с собой: он устал. Просто устал. До костей, до самого сердца. Устал от этой тишины, которая звенела в ушах. Устал от одиночества, которое стало не отсутствием компании, а отдельной, тяжелой субстанцией, которой можно было почти дышать. Устал от того, что каждый новый день был точной, безжалостной копией предыдущего, как две капли одной и той же воды, стекающие по его оконному стеклу.       Он перевернулся на бок, лицом к окну, и закрыл глаза. Спать он не хотел. Сны в последнее время были такими же серыми и бессобытийными, как его дни. Но и бодрствовать, лежа вот так в темноте и слушая дождь, тоже не было сил. Он просто лежал, отдаваясь течению времени, которое текло здесь, в его доме, в его жизни, так же медленно, вязко и бесцельно, как вода в заросших тиной и опавшей хвоей речках Форкса.       И казалось, это течение никогда, никуда не приведет. Оно просто было. Как дождь. Как тишина.       Он лежал и слушал. Далекое, навязчивое капанье из крана в ванной, доносящееся сквозь стену. Где-то под самой крышей, на чердаке, скреблись и шуршали — мышь или просто старые балки, сжимающиеся от сырости. Ветер гудел в печной трубе, завывал протяжно и тоскливо, по-осеннему.       И дождь. Всегда дождь.