Форкские Хроники Чарли Свона

      Морось сменилась на рассвете. Не на солнце, конечно — на настоящий, полноценный ливень.       Чарли проснулся еще затемно, под вой ветра в углу дома. Это был особый звук — ветер налетал с океана, проносился над крышами, упирался в стену его спальни и начинал выть, забираясь в какую-то щель под карнизом. Звук был тонким, тоскливым, словно потерявшийся щенок.       Он лежал, глядя на темный потолок, и слушал. Вой, шум дождя, редкие удары крупных капель в стекло — какой-то новый, нервный ритм.       Светать начало едва заметно. Чернота за окном стала чуть менее густой, перешла в оттенок мокрого асфальта. Чарли сел на кровати, вздохнул. Комната была наполнена серым, тусклым светом, в котором едва проступали очертания комода, стула с накинутой одеждой. Холод пробирался под простыню. Он с трудом заставил себя встать, босые ноги нащупали холодный пол. Первый шаг, второй — все как вчера, как позавчера.       В ванной он включил свет. Резкий, желтый свет от старой лампочки залил маленькое помещение, отразился в потрескавшемся зеркале. Его лицо в утреннем свете казалось еще более измотанным, тени под глазами — глубже. Он набрал в ладони воды, шлепнул себе в лицо. Холод ударил по коже, заставил вздрогнуть. Повторил. Взгляд стал чуть яснее, но усталость никуда не делась. Она была внутри, как осадок на дне стакана.       Бритье. Он включил воду, чтобы погрелась, открыл тюбик с гелем. Запах ментола и чего-то химического заполнил ванную. Он нанес гель на щеки, подбородок, тщательно обошел усы. Взял бритву — не одноразовую, а старенькую, с безопасным лезвием, которой пользовался лет десять. Движения были медленными, точными. Лезвие скользило по мокрой коже с легким шелестом, сбривая сероватую щетину. Он смотрел в зеркало, но не видел себя. Видел движения рук, пену на лице, капли на стекле. Мыслей не было.       Он сполоснул лицо, провел ладонью по щекам — гладко, за исключением жестких усов. Потом вытер лицо грубым, не новым полотенцем.       Одежда. Он не задумывался. Чистая рубашка клетчатая, сине-серая, темные рабочие брюки, толстые носки. Все лежало на своем месте на стуле. Он оделся, почувствовал, как ткань холодит кожу. Потом спустился вниз, в кухню.       На кухне было холодно. Он первым делом потрогал батарею под окном — едва теплая. Дом остывал за ночь, и утро здесь всегда было самым неприятным временем. Он включил электрический чайник — старый, белый, со сколами и накипью на спирали. Пока он закипал, Чарли достал из шкафа банку с растворимым кофе. Не тот, что пил в термосе, а дешевый, в большой банке. Ложкой, края которой были погнуты, он насыпал коричневые гранулы в большую белую кружку с надписью «World’s Best Dad», которую Белла подарила ему лет десять назад. Надпись почти стерлась. Чайник закипел, выключился с щелчком. Он залил кофе кипятком, запах поднялся густой, горьковатый, не такой, как у зернового.       Радио. Он щелкнул тумблером на маленьком транзисторе на подоконнике. Сначала шипение, потом голос диктора, спокойный, почти сонный. »…и сегодня нас ждет продолжение циклона с побережья. Ожидаются сильные осадки, ветер до пятнадцати миль в час. На дорогах возможны локальные подтопления…»       Чарли выключил радио. Достал из холодильника пачку тостового хлеба, два ломтя. В тостер они не лезли — он давно сломался. Он просто положил хлеб на сухую сковороду, включил конфорку. Через пару минут с одной стороны появилась легкая румяная корочка.       Он перевернул хлеб вилкой, поджарил с другой стороны. Потом снял, положил на тарелку. Ни масла, ни джема. Просто сухой, горячий хлеб. Он ел его, отламывая куски, и пил кофе, стоя у окна. За окном лило. Дождь был таким плотным, что деревья на другой стороне улицы казались размытыми серо-зелеными пятнами. Его отражение в стекле было бледным, почти прозрачным призраком.       Посуду он помыл сразу. Кружку, тарелку, вилку, сковороду. Вытер насухо, поставил на место. Потом прошел в прихожую, надел тяжелые, прочные ботинки, натянул темно-синюю куртку с шерифской нашивкой на рукаве, повязал поверх плащ-накидку от дождя — старую, дырявую, пахнущую резиной и сыростью. Взял ключи из миски. Брелок-рыбка звякнул о жесть. Он открыл дверь, и в дом ворвался шум — шум дождя, ветра, мокрых улиц. Он вышел, захлопнул дверь. Звук замка был глухим, окончательным.

***

      Участок находился в десяти минутах ходьбы. Он шел, не спеша, несмотря на дождь. Капюшон плаща был надет, но капли все равно находили путь — затекали за воротник, били в лицо. Под ногами хлюпали лужи, вода заливалась за голенища ботинок, носки быстро стали мокрыми и холодными. Он не обращал внимания. Идущий навстречу сосед, мистер Доннелли, помахал ему из-под огромного зонта. Чарли кивнул в ответ. Больше на улице никого не было.       Здание участка было низким, кирпичным, с темной шиферной крышей. Над дверью — вывеска «Forks Sheriff’s Department», краска на которой облупилась по краям. Он толкнул дверь, вошел внутрь.       Тепло и запахи ударили в лицо. Тепло от печки, которая гудела в углу. Запах — сложный: пыль от старых ковровых покрытий на полу, лак от мебели, сладковатый запах дешевого кофе, который всегда стоял в стеклянной кофеварке, и еще что-то — бумага, влажная шерсть кто-то из дежурных приводил собаку, человеческое тепло. Он скинул плащ, повесил его на вешалку в углу, куртку — на спинку своего стула. На столе уже лежала небольшая стопка бумаг. — Утро, шеф, — сказал Марк, выглянув из своего кабинета. У него в руках была кружка с паром. — Кофе свежий. Вкусный. — Спасибо, — буркнул Чарли. Он подошел к кофеварке, налил себе в свою личную, потертую кружку из жести. Кофе был темным, почти черным. Он отпил глоток — горький, крепкий, но горячий. Согревал изнутри. — Ночью тихо было, — продолжил Марк, прислонившись к косяку. — Только миссис Крессвелл звонила. Опять про огни на Просеке. Говорит, вчера поздно видели, голубые.       Чарли вздохнул, поставил кружку на стол. — Я вчера проезжал. Обычный свет. — Я так и сказал. Она не унимается. Говорит, вы, мол, не проверяете как следует. — Проверяю, — просто сказал Чарли. Он сел за стол, отодвинул бумаги. — Еще что? — В восемь звонил Гарри из лесопилки. Говорит, на восточной ветке кто-то снова мусор сваливает. Мешки, вроде бы. Просил посмотреть. — Хорошо. После обеда заеду.       Марк кивнул и скрылся в своем кабинете. Чарли взял верхний лист из стопки. Это был рапорт о вчерашнем ДТП с оленем. Нужно было поставить подпись, занести в общую базу.       Он открыл толстую, потрепанную папку, нашел нужную графу, начал заполнять печатными буквами. Движение ручки по бумаге, скрип стола. Время текло медленно. Он слышал, как за стеной Марк разговаривает по телефону, смеется. Слышал, как на улице проехала машина, брызги из-под колес шлепнулись о стену здания. Слышал тиканье больших настенных часов в коридоре.       Через час он закончил с бумагами. Выпил еще кофе, уже остывшего. Встал, надел куртку, поверх — плащ. — Я на патруль, — сказал Марку, выглянув в дверь. — Удачи не утонуть, — усмехнулся тот.       Машина стояла за зданием, под навесом. Он открыл ее, сел внутрей. Салон пахло резиной, влажной тканью и чем-то нейтрально-чистящим. Он завел мотор, включил дворники, обогрев. Стекло постепенно очистилось от конденсата. Он тронулся с места, выехал на главную улицу.       Патруль. Это слово звучало важнее, чем было на самом деле. На самом деле это было медленное, монотонное движение по знакомым улицам, взгляд, скользящий по домам, по дворам, по редким прохожим. Он ехал мимо школы. Большое, пустынное здание, мокрые стены, пустая парковка. Ничего. Мимо «Торгового поста». На крыльце стоял хозяин, Джо, курил под навесом, помахал ему. Чарли ответил жестом. Мимо аптеки. Машины доктора Каллена не было. Ничего.       Он свернул на дорогу, ведущую к озеру, но не поехал далеко. Просто проверил, не размыло ли участок у ручья после вчерашнего ливня. Дорога была разбита, полна глубоких луж, но проехать можно было. Он развернулся и поехал в сторону восточной ветки, к лесопилке.       Дорога туда была еще хуже — грунтовка, почти тропа, заваленная ветками после ночного ветра. Он ехал медленно, объезжая самые большие лужи. Справа тянулся лес, темный, мокрый, безмолвный. Слева — редкие поля, заросшие бурьяном. Впереди показались строения лесопилки — низкие сараи, штабеля бревен, покрытые брезентом.       Он подъехал к воротам, они были открыты. Возле одного из сараев стоял Гарри — крупный, бородатый мужчина в красной шапке и резиновых сапогах по колено. Увидев машину, он помахал.       Чарли вышел, не надевая капюшона. Дождь теперь был не такой сильный, больше похож на густой туман. — Чарли! — крикнул Гарри, подходя. — Спасибо, что приехал. — Где? — коротко спросил Чарли. — За тем сараем, у кромки леса. Вчера не было, сегодня утром мои ребята нашли. Поедем?       Они сели в машину Чарли, проехали по территории лесопилки мимо штабелей сырых, темных бревен, мимо гигантской, молчаливой пилорамы. За последним сараем, у самой стены леса, действительно валялась куча мусора. Не просто ветки — пластиковые мешки, какие-то обломки мебели, пустые банки. — Кто б? — пробурчал Гарри. — Опять, наверное, эти отдыхающие из города. Захламляют все.       Чарли вышел, подошел к куче. Ничего особенного. Обычный бытовой мусор. Он сфотографировал ее на служебный цифровик — маленькая, серая камера. Потом осмотрелся. Следов машин не было видно — все размыто дождем. Но в двадцати шагах, на обочине подъездной дороги, он заметил что-то блестящее. Подошел. Окурок. Мокрый, разбухший. Сигарета с ментолом, не местная марка. Он аккуратно поддел его ручкой, положил в маленький пластиковый пакет, засунул в карман куртки. — Ничего серьезного, — сказал он Гарри. — Но заявление напишешь? Для протокола. — Напишу, — кивнул Гарри. — Надоело уже, каждую неделю убирай за кем-то.       Чарли кивнул. Он понимал. Они еще минут пять постояли, поговорили о погоде, о ценах на древесину. Потом он отвез Гарри обратно к его конторе, распрощался.

***

      Был уже полдень, но свет не изменился — все тот же серый, плоский. Он решил не возвращаться в участок сразу, а проехать по Просеке. Проверить свет, раз уж миссис Крессвелл опять жаловалась. И просто…проехать. Куда-то ехать.       Дорога на Просеку была пустынна. Дождь стих окончательно, превратился в мелкую, почти невидимую водяную пыль, висевшую в воздухе. Лес по бокам был тихим, лишь изредка с ветки срывалась тяжелая капля и с глухим шлепком падала в мох. Он подъехал к дому. Машины рядом не было — темный пикап, который он видел раньше, куда-то уехал. Дом стоял тихо. Дым из трубы не шел. Окно, в котором горел свет, сейчас было темным, занавесок по-прежнему не было видно. Он остановил машину, выключил двигатель. Сидел и смотрел.       Дом был старым, но не заброшенным. Видно было, что крышу недавно подлатали — свежие доски выделялись более светлым цветом. Крыльцо было подметено, у стены аккуратно сложены дрова, прикрытые куском брезента. На окне со стороны, где, вероятно, была кухня, висел простой, белый тюль — единственный признак того, что внутри кто-то обживается. Все выглядело…спокойно. Ухоженно. Не походило на пристанище сумасшедшего или колдуна.       Он сидел, может, минут пять. Ждал чего? Не знал. Может, движения за окном, выхода хозяина. Но ничего не происходило. Только ветер шевелил верхушки елей, и с них сыпался дождь из накопившейся за ночь влаги. Он вздохнул, завел мотор, развернулся и поехал обратно. Мысль о том, чтобы подойти, постучать, представиться официально — мелькнула и погасла. Нет причин. Все спокойно.       Вместо того чтобы свернуть к участку, он почувствовал знакомое, почти физическое тяготение. Не думая, провернул руль и направился по старой лесной дороге к реке Каллауэй. Ему нужно было не ловить рыбу. Ему нужно было сидеть. Процесс был лекарством от мыслей.       Знакомое место представляло собой небольшой песчаный мысок, вдававшийся в темную, неторопливую воду. Здесь река делала плавный поворот, и течение вымыло под берегом глубокую, спокойную яму — идеальное место для рыбы. Он заглушил мотор. Тишина лесной чащи после шума двигателя была почти оглушительной. Только шелест бесконечного дождя в листве да глухое бормотание реки.       Из багажника он достал старый, потертый рыболовный ящик. Деревянный, с потрескавшимся лаком и выцветшей наклейкой с какой-то давно не существующей маркой удилищ. Внутри царил идеальный, годами отточенный порядок. Он вынул удочку — не спиннинг, а простую поплавочную, телескопическую. Собрал ее, щелкая коленами, проверил леску на узлах. Движения были медленными, не требующими мысли.       Потом открыл жестяную банку с землей и червями, которую держал в ящике. Земля пахла сыростью и жизнью. Он зачерпнул немного на ладонь, разгреб пальцами холодную, влажную земляную кашу. Толстый, розоватый червь извивался.       Чарли взял его аккуратно, проткнул крючком чуть ниже головы, потом еще раз посередине, оставив хвостик свободно болтаться — для соблазнительного движения в воде. Червяк скрутился в тугую, блестящую от слизи петельку. Он смахнул землю с рук о мокрые штаны.       Заброс был легким, привычным движением. Леска с тонким шелестом ушла в серый воздух, поплавок — красный и белый шарик — плюхнулся в воду в нескольких метрах от берега, качнулся на мелкой ряби от дождя и замер. Чарли поставил удочку на рогульку, воткнутую в песок, и откинулся на складном табурете. Руки опустил на колени. И началось ожидание.       Дождь стекал с козырька кепки. Вода в реке была цвета крепкого чая, на поверхности лопались бесчисленные круги от падающих капель. Поплавок был единственной яркой точкой в этом монохромном мире. Чарли смотрел на него, но взгляд его был расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя.       Здесь, на этом самом мыску, когда-то была суета. Маленькая Белла, лет семи-восьми, в огромных, не по размеру резиновых сапогах, вечно норовившая залезть в воду. Она тогда не ловила рыбу — она ей мешала. Копошилась в песке, искала камушки, громко спрашивала: «Пап, а что ест эта рыба, кроме червяков? Пап, а она там одна? Пап, а если мы ее поймаем, она будет плакать?» Ее голос, звонкий и нетерпеливый, разрезал лесную тишину.       Он, тогда помоложе, терпеливо отвечал, поправлял ее шапку, следил, чтобы не упала. Потом, когда она подросла, лет в двенадцать, она уже серьезно сидела рядом с собственной, короткой удочкой, сдвинув брови, вся сосредоточенная. И когда у нее клюнуло в первый раз, она вскрикнула не от страха, а от восторга, и они вместе, его большие руки поверх ее маленьких, вытаскивали трепещущую, серебристую форель. Она тогда сияла, а он чувствовал себя королем, подарившим дочери целый мир.       Теперь сиял только мокрый песок под дождем. Звенела тишина. Он был здесь один. Как и рыба там, в глубине, которую он ловил, но не хотел. Процесс был важнее результата. Просто сидеть. Просто быть.       Поплавок вдруг дрогнул, наклонился, ушел под воду резким, уверенным движением. Сердце Чарли, вопреки всему, екнуло — старый охотничий инстинкт. Рука сама потянулась к удочке. Подсечка — мягкая, но точная. И ощутимая тяжесть на том конце лески. Он начал вываживать, не торопясь, чувствуя через гибкое удилище отчаянные рывки, борьбу за жизнь в холодной темноте.       Через минуту на берегу, на мокром песке, билась хорошая, плотная форель. Серебристый бок отливал розоватым, жабры хлопали. Чарли наклонился, аккуратно, влажными пальцами высвободил крючок из ее рта. Крючок был без зазубрин — он давно их спилил. Рыба билась у него в руках, холодная, скользкая, полная дикой, простой энергии. Он подержал ее секунду, чувствуя эту пульсацию жизни, потом наклонился к воде и опустил ладони. Форель замерла на мгновение, будто не веря своей удаче, потом рванула, мелькнув хвостом, и исчезла в темной воде, оставив лишь быстро расходящиеся круги.       Чарли вытер руки о брюки. Не было ни радости от улова, ни разочарования от его потери. Он разобрал удочку, протер колена тряпкой, уложил все обратно в ящик с тем же педантичным порядком. Ящик поставил в багажник.       Сумерки сгущались мгновенно, как будто кто-то выключал свет. Лес превращался в стену черных силуэтов. Он сел в машину, завел мотор. Фары выхватили из тьмы стволы деревьев, завесу дождя. Дорога назад казалась уже знакомой, но в темноте — чуждой и немного опасной.       Обратно в участок он вернулся, когда сумерки уже сгустились в настоящую ночь. Он сдал машину, отчитался о дне — коротко, по делу: объезд, мусор у лесопилки, проверка Просеки без происшествий. Марк кивнул, бросив взгляд на его промокшие, в глине по колено, штаны, но ничего не спросил. Все в Форксе знали привычки шерифа.       Дорога домой пешком в кромешной тьме, под не стихающий ни на секунду дождь, была последним аккордом этого дня. Он шел, и его мокрые ботинки хлюпали уже не по лужам, а по настоящему мелкому потоку, бегущему вдоль обочины.       Дом снова встретил его темнотой и тишиной. Он включил свет, снял мокрую одежду, повесил сушиться. На кухне было холодно. Он не стал готовить. Достал из холодильника банку тушенки, открыл консервным ножом. Съел прямо из банки, стоя у раковины. На вкус — соль, мясо, желатин. Он выбросил банку, помыл ложку.

***

      Вечер. Он сел в кресло в гостиной, но телевизор включать не стал. Просто сидел. Слушал, как воет ветер, как бьет дождь в окно. В голове медленно прокручивались события дня: бумаги, Гарри, куча мусора, окурок, темный дом на Просеке… Все было мелко, незначительно. Ничего, что цепляло бы, о чем можно было бы думать.       Он вспомнил, что не звонил Белле в среду, как думал. Но сейчас была уже среда. И он не хотел звонить. Не хотел слышать ее усталый голос, торопливые слова. Не хотел снова говорить «нормально». Он просто сидел.       Потом встал, потушил свет, пошел наверх. Разделся, лег. Дождь за окном не утихал. Он лежал и смотрел в потолок, слушал знакомые ночные звуки дома. И снова, как вчера, и как позавчера, приходила одна и та же мысль: завтра будет то же самое. Точно такое же.       Он закрыл глаза. Спать не хотелось. Но и лежать с открытыми было тяжело. Он лежал в темноте, и время текло мимо, не задевая его. Как вода в реке мимо камня.