Форкские Хроники Чарли Свона

      День начался с колючего, промозглого ветра. Он не просто дул — он вгрызался в лицо и руки ледяными, невидимыми зубами, гнал по пустынным улицам Форкса не дождь, а что-то вроде ледяной водяной пыли, которая мгновенно пропитывала одежду, заставляла ёжиться и скулить даже самых выносливых собак.       Чарли вышел из участка около трех дня, поднял воротник толстой шерстяной куртки, но ледяная игла тут же нашла путь к шее. Воздух был сырым и тяжелым, низкое свинцово-серое небо уже по краям начинало темнеть, обещая ранние, густые, как смоль, сумерки.       Он собирался было сесть в машину для вечернего объезда окраин, когда в рации, прищелкнув, треснул голос Марка, не встревоженный, но с оттенком досадливого ожидания. «Шеф, у «Риалто». Опять подростки. Парочка наших и кто-то заезжий, кажется. Уже толпа собирается, пахнет жареным.»       Чарли вздохнул, пар вырвался изо рта густым белым клубком и мгновенно растворился в промозглой мгле. Небольшой кинотеатр «Риалто» с его выцветшей, обтрепанной по углам афишей какого-то давно забытого боевика был одним из немногих мест в Форксе, где местная и иногда приезжая молодежь могла убить время. И, как неизбежное следствие, местом периодических, глупых и шумных стычек. «Еду, — отозвался он в микрофон, голос был ровным, безразличным. — Держи связь.»       Ехать было недалеко, две, от силы три минуты неспешной езды по пустынным улицам.       Когда он подъехал, у входа под ржавым, когда-то зеленым козырьком уже стояла кучка человек пятнадцать. Они сбились в плотное, беспокойное кольцо. В центре, в самом пекле, разгоряченные и раскаленные, как два молодых бычка, толкали друг друга в груди и плечи трое.       Двое были знакомыми лицами — братья Льюис, сыновья местного автослесаря, Гари. Майк, старший, лет восемнадцати, высокий и угловатый, как молодая ель, и Томми, на год младше, чуть мельче, но с таким же упрямым, скуластым лицом. На обоих были одинаковые темные рабочие куртки, забрызганные грязью.       Третий — парень чуть помладше, лет шестнадцати, незнакомый, в дорогой, но мятой и явно не по погоде легкой ветровке городского покроя, с бледным, злым, почти испуганным лицом. Он что-то выкрикивал, сиплым от напряжения голосом, тыча указательным пальцем в грудь Майку. Тот отвечал, не отступая ни на шаг, его крупные, привыкшие к работе руки были сжаты в белые от напряжения кулаки.       Вокруг стояли другие — кто с испугом, затаив дыхание, кто с низким, животным азартом, подначивая негромкими выкриками: «Давай, Майк!», «Чего ты, Эрик, словами!».       Воздух вибрировал от заряда глупой, бессмысленной агрессии. Еще мгновение — и этот заряд разрядился бы первым ударом, а за ним хлынул бы свал.       Чарли вылез из машины не спеша, не хлопая дверью, давно привыкший к тому, что его форма и сам его вид действуют лучше любого крика. Он не свистел, не орал. Просто направился к группе своим обычным, неторопливым, но очень тяжелым и четким шагом. Сапоги на толстой подошве громко, мерно стучали по мокрому, потрескавшемуся асфальту, отбивая ритм, чуждый этой юношеской лихорадке.       Его заметили не сразу. Гул и галдеж поглощали все. Первым обернулся младший из братьев, Томми. Увидев знакомую фигуру в синей куртке, его глаза, полные адреналиновой ярости, округлились, и он резко, с силой дернул за рукав старшего брата, Майка. Тот, на середине какого-то хриплого выкрика, обернулся, и ярость на его лице, искажавшая черты, тут же сменилась настороженностью, а затем и на виноватую, смущенную досаду. Незнакомый парень, увлеченный своим криком и жестами, продолжал что-то горланить, пока кто-то из стоящих сзади не толкнул его локтем в бок, довольно ощутимо. Он обернулся, и его бледное лицо, подернутое красными пятнами, застыло в маске внезапного, животного страха.       Толпа расступилась перед Чарли, как вода перед тяжелым, неотвратимым булыжником. Воцарилась тишина, резкая и неестественная, нарушаемая только завыванием ветра в проводах и монотонным, навязчивым капаньем воды с козырька на бетон. Он остановился в метре от троих, не приближаясь больше, окинул их медленным, тяжелым, оценивающим взглядом, который скользнул по каждому лицу, будто снимая мерку. — Майк. Томми, — произнес он ровно, чуть хрипловатым баритоном, кивком коротко обозначая братьев. Потом перевел этот же взгляд на незнакомца. Его глаза, серые и спокойные, казалось, на мгновение впились в того. — А Вы кто?       Парень выпрямился, пытаясь собрать остатки подростковой бравады, но под этим взглядом, лишенным гнева, но полным неоспоримого авторитета, он невольно съежился, плечи поднялись к ушам. — Я… Я тут в гостях. У дяди. Они начали! — голос его сорвался на визгливую ноту, и он снова ткнул пальцем в сторону Майка, но жест уже был лишен прежней силы. — Он мне на ногу наступил! Нарочно! — горячо, с обидой парировал Майк, снова начиная разгораться. — И даже не извинился, сволочь! Сказал — сам виноват, стоишь не там! — Я тебя не видел! Ты сам под ноги лезешь, деревенщина!       Чарли медленно, без суеты, поднял руку. Один жест — широкая ладонь, обращенная к ним, как дорожный знак «СТОП». И они замолчали, словно им перекрыли воздух. Он не повышал голоса. Его сила и авторитет были не в крике, не в угрозах, а в этом абсолютном, леденящем спокойствии, в прямой, негнущейся спине, в морщинах у глаз, которые видели подобные сцены уже, наверное, сотни раз. В той тишине, что всегда следовала за ним, как тень. — Ты, — он снова указал на незнакомца, палец был направлен прямо, как ствол. — Имя. — Эрик, — пробормотал парень, глядя уже куда-то в сторону, в мокрый асфальт у своих кроссовок. — Эрик. У твоего дяди адрес в Форксе есть?       Тот кивнул, не поднимая головы. — Хорошо. — Чарли перевел взгляд на братьев. — А вы двое знаете, где ваш отец сейчас должен быть? — В гараже, — тихо сказал Томми. — Отлично. Сейчас. Сию секунду. Разойдетесь по домам. Все. — Его голос стал чуть тише, но от этого еще более весомым. — Майк, Томми — прямиком к отцу в гараж. Эрик — к дядиному дому. Если через пятнадцать минут кто-то из вас троих еще будет в радиусе двух кварталов от этого кинотеатра, или если мне донесут, что вы пересеклись где-то еще сегодня до завтрашнего утра — будет не весело. Вам — и тем, кто вас окружал. Понятно?       Он смотрел им прямо в глаза, по очереди, задерживая взгляд на каждом на две-три секунды. Все трое кивали, уже без злобы, с облегчением, что взрослый, наделенный властью, вмешался и взял на себя ответственность за прекращение этого дурацкого противостояния, которое они уже и сами не очень-то хотели начинать, но из которого не могли выбраться без потери лица. — Понятно, мистер Свон, — глухо, но четко сказал Майк, опустив голову. — Домой, — повторил Чарли, и это одно слово прозвучало как окончательный, обжалованию не подлежащий приговор.       Толпа начала расходиться быстро, неохотно, перешептываясь, бросая украдкой взгляды на шерифа. Братья Льюис, насупившись и толкая друг друга плечом, побрели в одну сторону, к отцовскому гаражу на окраине. Эрик, шмыгнув носом и сунув руки глубоко в карманы своей легкой ветровки, быстрыми, нервными шагами зашагал в другую, видимо, к дому того самого дяди.       Чарли остался стоять под капающим козырьком, наблюдая, как они удаляются, пока последние из зевак не скрылись за поворотами и углами зданий. Он почувствовал привычную, тяжелую усталость — не физическую, а ту, что накатывает от бессмысленности происходящего. Повернулся, чтобы идти к машине, резиновые подошвы мягко шлепнули по луже.       И тут его взгляд упал на одного из зрителей, который задержался, стоя в тени у стены кинотеатра. Мальчишка лет тринадцати, в явно слишком большой для него рыбацкой куртке отца, из-под которой торчали тонкие запястья, и в резиновых сапогах до колен.       Это был Дэнни, сын Сэма Бойда, того самого немолодого, молчаливого рыбака, которого Чарли как-то ранней, свирепой весной вытащил из ледяных, бурлящих пеной стремнин реки Каллауэй, когда старое, прогнившее бревно перевернуло его ушлую лодчонку.       Мальчишка смотрел на Чарли не так, как другие — не со страхом, не с любопытством, не с досадой. Его взгляд, из-под челки, слипшейся от влаги, был полон немого, безоговорочного, почти религиозного обожания. Глаза, широко раскрытые, казались огромными на худом лице. Рот был слегка приоткрыт. Он смотрел на шерифа не как на человека, разнимающего драку, а как на героя, святого, титана — того, кто спас его отца. В его взгляде была вера — простая, детская, абсолютная.       Чарли поймал этот взгляд и почувствовал острую, колющую, почти физическую неловкость. Ему захотелось отвернуться, сделать вид, что он не заметил, пройти мимо. Эта детская, слепая вера, это обожание — они были неподъемными. Они давили. Они требовали какого-то соответствия, какого-то внутреннего величия, которого в нем не было и в помине. Он был просто человеком, который делал свою работу. Тогда, на реке — это был долг, ничего более. Сейчас — рутина, скучная необходимость. Не было в этом ни капли героизма, ни искры подвига. Была только усталость и легкое раздражение.       Он кивнул мальчишке коротко, сухо, почти не глядя, и быстро, почти торопливо пошел к своей машине, ощущая на спине этот прилипчивый, жгучий, как ожог, взгляд. Сел за руль, с силой захлопнул тяжелую дверь, отгородившись сталью и стеклом. Только тогда, в замкнутом пространстве салона, пахнущем резиной и старым пластиком, отпустило. Он глубоко, с шумом выдохнул, завел мотор и уехал, оставив пустой, темный тротуар перед «Риалто» и одинокую фигурку мальчика в слишком большой куртке.

***

      Вернувшись в участок, он снял промокшую насквозь куртку, повесил ее сушиться на спинку стула у печки. В кабинете было тихо и пусто, Марк ушел по вызову. Чарли сел за свой стол, заваленный аккуратными стопками бумаг, чтобы заполнить краткий, формальный отчет об инциденте. Бланк лежал перед ним, ручка — старая, с синим стержнем, — рядом. Но первое время он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в большое, прямоугольное, чуть запотевшее окно, выходившее на главную улицу.       Стекло было мутным от постоянных брызг и конденсата, мир за ним казался размытым, нереальным. За этим жидким стеклом копошился серый, влажный, замедленный мир Форкса. Проехала полированная, черная машина доктора Каллена — мелькнула и исчезла. Прошла пожилая пара, миссис Энсли с мужем, под одним большим, клетчатым зонтом, медленно, осторожно переступая через лужи. Ничего. Полная, бессобытийная тишина.       И тогда он появился. Сначала Чарли заметил лишь движение — открылась дверь «Торгового поста», звякнул колокольчик, и на пороге возникла фигура. Потом человек вышел на тротуар. Высокий. Очень высокий, пожалуй, даже чуть выше его самого, Чарли. Но в отличие от его собственной, отточенной годами службы выправки, этот мужчина был слегка, почти незаметно сутул. Не от возраста или болезни — ему на вид было лет сорок, от силы сорок пять — а как будто устал от собственного роста, от необходимости постоянно нагибаться, входя в двери, наклоняться к стойкам, приспосабливаться к миру, созданному для людей среднего роста. Плечи его были не сгорблены, а скорее мягко закруглены вперед, будто под невидимой тяжестью.       На нем была простая, но качественная темно-зеленая фланелевая рубашка в рубчик, надетная навыпуск поверх потертых, но чистых и прочных джинсов темно-синего цвета. В руках он держал две большие холщовые сумки, оттянутые вниз явной тяжестью содержимого — углы каких-то коробок проступали сквозь ткань. Он вышел на тротуар, поставил сумки на мокрый бетон на секунду, будто давая рукам передохнуть, и в этот момент из двери аптеки рядом начала выкатываться женщина с громоздкой прогулочной коляской. Она боролась и с дверью, и с колесами, которые застревали в щели порога.       Мужчина — Чарли мысленно тут же навесил на него ярлык: Кевин Блэквуд, тот самый новый жилец, плотник — заметил это. Он не бросился помогать, не сделал резких движений. Просто отступил на шаг в сторону, в тень от навеса, взяв свои сумки, и замер, пропуская ее вперед.       И вот тогда, в сером свете угасающего дня, Чарли разглядел его лицо. Мужчина смотрел на женщину, и его взгляд не был пустым или отстраненным. Он был… внимательным. Спокойно-внимательным. И пока она, поборов наконец дверь, с облегченной улыбкой кивнула ему и покатила коляску дальше, на губах мужчины — на четко очерченных, не слишком полных губах — на мгновение, буквально на одну-две секунды, появилась улыбка. Не широкая, не радостная, не показная. Мягкая. И уставшая.       Усталость лежала на его лице не как тень, а скорее как фактура, как глубинная особенность. Она читалась в глубоких, но чистых, лучистых морщинах у внешних уголков глаз, в легкой впалости щек под скулами, в том, как тяжело, почти неохотно, сходила эта улыбка, словно лицевым мышцам было непривычно и даже немного больно делать такое движение.       У него были темные, почти черные волосы, коротко, почти по-военному стриженные, с густой, очень заметной, серебристой проседью у висков, которая резко, почти драматично контрастировала с основным цветом, будто кто-то провел по вискам двумя мазками светлой краски. Лицо — не мягкое, с сильным, немного угловатым подбородком, прямым, четким носом и высоким лбом. Но главное — глаза. Их цвет на таком расстоянии и в таком свете разглядеть было невозможно, но Чарли почему-то показалось, что они были светлыми. Серыми, или серо-голубыми. И в них, в момент той мимолетной, усталой улыбки, мелькнуло что-то… не оживление, не радость. Скорее, тихое, отложенное на дальнюю полку памяти участие. Легкая, автоматическая вежливость из прошлой жизни. Как будто он вспомнил, что так принято — улыбаться, когда пропускаешь женщину с ребенком, и сделал это, отдав долг какому-то древнему, почти забытому кодексу.       Женщина кивнула ему еще раз с благодарной улыбкой и покатила дальше. Мужчина — Кевин Блэквуд — снова вздохнул, видимо, чисто физически, от тяжести сумок, поправил их в руках, чтобы распределить вес, и зашагал вдоль улицы, по направлению к Просеке, туда, где стоял его дом. Его походка была не быстрой, но уверенной, без суеты, без оглядки по сторонам. Он шел, глядя прямо перед собой, растворяясь в серой, сгущающейся мгле наступающего вечера, пока не скрылся из виду за поворотом у почты.       Чарли просидел у окна еще минуту, может, две, не двигаясь, забыв и про отчет, и про холод чашки кофе на столе. Что-то в этом мужчине, в этой случайно подсмотренной сцене, зацепило его внимание с неожиданной силой. Не странность, о которой с таким жаром говорила миссис Крессвелл. Не настороженность, как к потенциально проблемному новичку.       Что-то другое, более глубокое и личное. Знакомая усталость? Та самая, что жила у него самого глубоко в костях и каждый вечер смотрела на него из зеркала потухшими глазами? Или… тишина? Да, пожалуй, именно тишина. От него, от этого Блэквуда, исходила тишина. Не агрессивная, не враждебная, не замкнутая в себе. А какая-то… очень глубокая.       Спокойная. Неподвижная. Как тишина в сердцевине старого леса после того, как пролетела и смолкла стая птиц. Тишина человека, который несет какую-то свою, тяжелую, но молчаливую ношу и не собирается ни с кем ею делиться, ни на кого ее перекладывать.       Эта мысль — что где-то здесь, в этом же маленьком, дождливом городке, может существовать другой мужчина, который, возможно, несет что-то похожее на его собственную, немую тяжесть — уколола его, странно и неожиданно, где-то под ребрами.       Он отогнал ее, резко тряхнув головой, как бы сбрасывая назойливую муху. Взял ручку, с силой нажал на колпачок, и начал выводить на бланке четкие, разборчивые буквы: «Дата. Время. Место. Характер инцидента: конфликт на почве личных неприязней между несовершеннолетними…»

***

      Рабочий день закончился незаметно. Сумерки сгустились в настоящую ночь, когда он, наконец, потушил свет в кабинете и направился домой.       Дом, как всегда, встретил его — холодным, гладким паркетом прихожей, громким тиканьем старых кухонных часов, запахом пыли, смешанным со свежим, едким запахом моющего средства с генеральной уборки.       Он включил свет в коридоре, и желтый свет лампы болезненно ударил в глаза. Приготовил себе ужин — простую яичницу-болтунью на скорую руку, съел ее стоя у раковины, почти не замечая вкуса, просто чтобы наполнить желудок. Помыл сковороду и тарелку, поставил сушиться. Потом долго стоял посреди гостиной, в темноте, не решаясь сесть. Телевизор смотреть не хотелось — яркие картинки чужой жизни казались сейчас особенно чуждыми и раздражающими. Читать — тоже, буквы расплывались перед глазами.       В голове медленно, как тягучая смола, перекатывались обрывки образов прошедшего дня: разъяренные, перекошенные злобой лица подростков, восторженный, обжигающий взгляд мальчишки Дэнни… и потом, поверх всего этого, как более четкий кадр, то лицо. Усталая, мгновенная полуулыбка на улице. Темные волосы с резкой, серебряной проседью. Две тяжелые холщовые сумки в крупных, жилистых руках.       В конце концов, почти машинально, он поднялся по лестнице наверх, в ванную. Решил принять душ. Может быть, очень горячая вода снимет это странное, необъяснимое напряжение, которое он носил в мышцах шеи и плеч, но даже не осознавал до конца.       Он щелкнул выключателем, яркий свет хрустальной люстры залил маленькое помещение. Повернул краны, отрегулировал температуру почти до горячей, но не обжигающей, той, что заставляет кожу краснеть, но не болеть.       Разделся медленно, сложив одежду — рубашку, брюки, нижнее белье — аккуратной стопкой на крышке унитаза. Зашел под струи.       Вода ударила по плечам, по лопаткам, по спине, смывая ощущение сырости и холода, впитанное кожей за долгий день. Он стоял, опустив голову, давая горячим потокам бить прямо по затылку и стекать по лицу, по шее. Пар начал быстро подниматься, запотело большое зеркало над раковиной, затянуло матовой, молочной пеленой стеклянную дверцу душевой кабины.       Он провел рукой по лицу, смахнув со лба мокрые, темные пряди волос. И сквозь мутное, пропаренное стекло увидел смутное, расплывчатое отражение — свое собственное.       Контуры тела, широкие, еще мощные плечи, уже не такие резко очерченные, как в двадцать пять, но все еще сильные. Темные, густые волосы на груди, слипшиеся от воды и пара. Живот — плоский, без отвисшего жира, но уже и без былого, молодого рельефа пресса, просто ровная, твердая плоскость. И лицо…       Он подошел ближе к стеклу, протер его ладонью, сделав небольшое прозрачное окно в матовой поверхности, чтобы увидеть себя четче. Свое лицо. Мужчина, как говорят, в самом расцвете сил. Сорок с небольшим. Все еще крепкий, здоровый, способный на физическую работу, на долгие часы за рулем, на то, чтобы разнимать дерущихся подростков одной силой взгляда. Но глаза… глаза, которые смотрели на него из зеркала, были как два потухших, холодных уголька. Карие, плоские, пустые. В них не было усталой глубины Блэквуда, не было мягкости его мгновенной улыбки. В них было просто ничего. Глухая, бездонная пустота, в которую уходили все взгляды, все ощущения, не оставляя ни следа, ни отзвука. Это были глаза человека, который давно перестал удивляться, радоваться, интересоваться. Который просто был.       Он смотрел на это отражение, и правая рука его, висевшая вдоль тела, вдруг пошевелилась. Сначала просто пальцы, сжавшись и разжавшись, будто пробуя, живы ли еще. Потом ладонь медленно, почти украдкой, скользнула по мокрой, горячей коже живота. Не вниз сразу, а по кругу — по нижним ребрам, по плоской, твердой поверхности под ними, где уже давно не было и намека на мягкость. Пальцы чертили мокрые дорожки, собирая капли воды. Он смотрел на свою руку в зеркале, будто наблюдая за действиями другого человека.       Потом ладонь все-таки поползла вниз. Ниже пупка, где живот переходил в более темный, густой треугольник волос, влажных, слипшихся и курчавых от воды. Он провел по ним раскрытой ладонью, почувствовав легкое покалывание, щекотку.       Его член висел мягко, безжизненно, съежившийся от контраста горячей воды и прохладного воздуха в кабине, обычный кусочек плоти, о котором он почти никогда не думал. Он обхватил его ладонью, не сжимая, просто накрыл, почувствовав тепло кожи, гладкость головки, спрятанной под крайней плотью. Он сжал ладонь. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать. Кожа была гладкой и прохладной. Большой палец нашел головку, провел по чувствительной плоти, уже начавшей теплеть от прикосновения. Механическое движение. Снизу вверх. Снова. Медленно.       Ощущения были смутными, далекими. Как будто он трогал не себя, а что-то постороннее. Но постепенно, от монотонных, теплых движений, кровь начала приливать.       Он почувствовал, как под его ладонью плоть начала оживать, наливаться тяжестью, упруго выталкивая кожу. Он сжал чуть сильнее, уже не просто накрывая, а обхватывая. Стал двигать рукой увереннее, по всей длине, от самого корня, где кожа была особенно нежной и горячей, до головки, которую он теперь обнажил большим пальцем, сдвинув крайнюю плоть. Она была гладкой, как полированный камень, и влажной уже не только от воды.       Дыхание его участилось. Пар в кабине стал казаться гуще, дышать было тяжело. Он прислонился спиной к холодной кафельной стене, контраст температур заставил его вздрогнуть, и от этого вздрагивания по телу пробежала новая волна возбуждения. Он закрыл глаза, перестав смотреть в зеркало, и сосредоточился на ощущениях. Рука двигалась быстрее. Шершавая, мозолистая кожа ладони терла теперь уже полностью напряженный, толстый и тяжелый член.       С каждым движением вниз, когда ладонь с легким шлепком проходила по чувствительной головке, по спине пробегали мурашки. Он чувствовал, как напрягаются мышцы живота, как яйца плотнее прижимаются к телу, тяжелея.       В голове, сквозь нарастающий туман ощущений, проносились обрывки. Но это были уже не образы дня. Смутно, как сквозь марево, мелькало то самое лицо с проседью. Не целиком, а детали: сильная линия челюсти, напряженная в момент, когда тот нес тяжелые сумки. Или влажный блеск темных волос, прилипших ко лбу, — как сейчас у него самого.              Чарли не думал о мужчине сознательно, образ влезал сам, непрошеный, смешиваясь с физическим наслаждением. Ему представилось, как такие же сильные, но, наверное, более умелые руки — руки плотника — могли бы касаться… нет, он резко отогнал эту мысль, но она оставила после себя странный, горьковатый привкус и новую, острую волну возбуждения, от которой в паху ёкнуло.       Он застонал тихо, низко, звук застрял у него в горле. Другая рука, до этого беспомощно висевшая вдоль тела, поднялась и прижалась к холодной стене для опоры.       Он ускорил ритм. Движения стали резче, требовательнее. Он представлял уже не конкретное лицо, а просто тепло другого тела, близость, грубость, чужое дыхание где-то рядом... мужское, хриплое. Ему хотелось чего-то жесткого, простого, физического, что вышибло бы из головы эту вечную тишину.       Его рука работала сейчас как поршень, мокрая от воды и предсеменной жидкости, которая начала выделяться, делая движения скользкими, громкими. Звук влажного трения, его собственное тяжелое дыхание, стук воды о поддон — все смешалось в отвратительную симфонию, от которой ему одновременно было и стыдно, и невероятно хорошо.       Он был уже на грани. Мышцы ног и живота напряглись до дрожи. Спина выгнулась, отрываясь от стены. В ушах зазвенело. И в этот самый момент, когда все тело уже готово было сорваться в спазме, в голове пронесся ясный, холодный, как удар ножом, образ: не улыбка незнакомца, а его собственные глаза в зеркале. Пустые. Потухшие. Смотрящие на него сейчас из темноты за закрытыми веками с немым вопросом и брезгливостью.       От этого внутреннего удара наслаждение вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. Оргазм, уже готовый хлынуть, застрял где-то внутри, болезненный и незавершенный. Из члена выплеснулось лишь несколько густых, горячих капель, которые тут же смылись водой, стекающей по ногам. Остальное осталось томительной, ноющей тяжестью внизу живота.       Рука замедлилась и остановилась. Он стоял, прислонившись лбом к холодной стене, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин и стыд леденят кровь, которая только что была такой горячей. Теперь его била мелкая дрожь — от холода, от отвращения к себе, от этого жалкого, неудавшегося, грязного действа, которое даже не принесло облегчения, а лишь подчеркнуло всю глубину его одиночества.       Он резко, почти отшатнувшись, убрал руку, как будто коснулся раскаленного металла. Повернулся к кафельной стене, подставив спину под почти обжигающие теперь струи воды, стараясь вымыть, выскоблить, сжечь эту глупую, навязчивую, опасную идею.       Он взял жесткую мочалку, щедро выдавил на нее мыло с резким, хвойным запахом, и начал тереть себя — грудь, живот, плечи — грубо, с силой, до красноты, до легкой боли, сосредоточившись только на физических ощущениях: жжении кожи, запахе мыла, шуме воды, стуке собственного сердца.       Потом выключил душ одним резким движением. Наступил на холодный, шершавый кафель пола, взял большое, грубое, вафельное полотенце. Вытирался энергично, почти яростно, растирая кожу досуха, пока она не запылала и не зачесалась. Оделся в пижаму — простые синие хлопковые штаны и поношенную серую футболку. Все движения были резкими, угловатыми, лишенными обычной плавности, как будто он доказывал что-то самому себе, боролся с невидимым противником.       Лежа потом в постели, в полной, беспросветной темноте, он старался думать о чем угодно, только не об этом. О маршруте завтрашнего утреннего патруля. О кипе бумаг, которые нужно будет подписать после обеда. О том, что Белла обещала позвонить в воскресенье, и нужно будет придумать, о чем говорить, кроме дождя. Но лицо незнакомца с резкой проседью возвращалось, как навязчивая, неотвязная мелодия, которую никак не выкинешь из головы. И с ним возвращалось то странное, смутное, подспудное движение где-то в глубине, которого он стыдился, которого не понимал и которого боялся.       Он лежал на спине, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и боролся с этим чувством, как боролся бы с приступом внезапной, необъяснимой тошноты. Это было первое семя.       Маленькое, твердое, холодное, упавшее в глухую, утрамбованную, бесплодную почву его одиночества. Оно еще не проросло. Оно даже не набухло. Оно просто лежало там, в кромешной темноте, чуждое, непонятное, пугающее своей самой возможностью. И от этого осознания — что оно вообще есть — стало еще страшнее.       Он зажмурился, перевернулся на бок, прижавшись лицом к холодной подушке, и силой воли стал гнать прочь все образы, сосредоточившись на черном пятне под закрытыми веками, на собственном прерывистом дыхании, на далеком шуме ночного дождя, снова застучавшего по крыше.