Форкские Хроники Чарли Свона

      В тот день стихия, казалось, решила проверить Форкс на прочность. Дождь перестал быть просто осадками; он превратился в сплошную, низвергающуюся с небес водяную стену. Капли были не просто крупными — они были тяжелыми, размером с десятицентовик, и падали с такой силой, что на крышах стоял сплошной, оглушительный грохот, а на земле мгновенно вскипали мириады мелких кратеров.       Видимость за окнами участка сократилась до серой, колышущейся пелены, в которой смутно угадывались лишь ближайшие силуэты деревьев и фонарных столбов.       Воздух в кабинете Чарли, несмотря на закрытые окна, был насыщен влагой; бумаги на столе слегка размякли по краям, а металлическая ручка холодела в пальцах от сырости.       Он боролся с ежемесячным отчетом о «раскрываемости и профилактике правонарушений» — документом, который по большей части состоял из пустых граф и стандартных фраз вроде «обстановка на вверенной территории остается стабильной».       Именно в этот момент, под аккомпанемент ливня, за окном мелькнуло пятно кислотно-яркого цвета — неоново-розовый зонт-купол, прыгающий под ударами ветра, и промокший до нитки жёлтый плащ под ним. Походка обладательницы этого яркого пятна была стремительной, порывистой — не шаги, а серия мелких, рассерженных шлепков по размытому тротуару.       Чарли глубоко, почти неслышно вздохнул. Он узнал эту походку, этот зонт. Миссис Агата Крессвелл. С Просеки. Предчувствие, тупая и знакомая тяжесть, опустилось ему под ложечку.       Дверь в приемную не открылась — её буквально ворвало внутрь, вместе с клубом ледяного, влажного воздуха и шумом ливня. И с запахом.       Запах пришел первым, еще до того, как Чарли разглядел лицо вошедшей. Волна густого, удушающе-сладкого аромата лаванды, явно из дешевого одеколона или мыла, смешанного с резкой нотой пота и сырой собачьей шерсти плащ был, кажется, из какой-то мохнатой ткани. И под всем этим — едва уловимая, но отчетливая металлическая дрожь страха. Не животного ужаса, а той тревожной, липкой паники, что рождается от одиночества и слишком живого воображения.       Миссис Крессвелл предстала перед его столом, как разъяренная, мокрая птица. Ей было под семьдесят, но сухая, жилистая энергичность не покидала ее. Сегодня ее обычно тщательно уложенные в тугой пучок седые волосы выбивались из-под капюшона непослушными прядями, прилипшими ко лбу и вискам.       Лицо, обычно бледное, было раскрашено двумя яркими, неровными пятнами румянца на скулах — не косметика, а прилив возбужденной крови. Маленькие, темные, невероятно подвижные глаза-бусинки метались по комнате, словно выискивая невидимых союзников или подтверждения своей правоты. Она с силой тряхнула зонтом, разбрызгивая по линолеуму целую лужу грязной воды, и ухватилась обеими руками за его ручку, будто это было древко знамени. — Шериф Свон! Слава Богу, вы на месте! Я думала, мое сердце не выдержит, пока я пробираюсь сюда через этот… этот библейский потоп!       Голос ее был высоким, пронзительным, он резал монотонный гул дождя за окном.       Чарли медленно, с преувеличенной аккуратностью, отложил ручку. Он знал этот сценарий. Торопить — значило подливать масла в огонь. Дать выговориться — единственная тактика. — Агата, — произнес он своим низким, ровным баритоном, намеренно замедляя темп. — Устраивайтесь. Вы промокли. Проблемы с Просекой? Размыло?       Он жестом пригласил ее на стул, но она лишь нервно переминалась с ноги на ногу, не выпуская зонта. — Просека? Просека — это еще полбеды! — она махнула свободной рукой, и мокрая перчатка хлопнула по воздуху. — Это не про грязь и лужи, шериф! Это куда серьезнее! Это про того… того тихоню! Вашего нового постояльца! Этого… Блэквуда!       Имя она выдохнула с такой ядовитой интонацией, будто произносила диагноз смертельной болезни. Чарли, не сводя с нее спокойного взгляда, потянулся к нижнему ящику стола. Скрипнула деревянная направляющая. Он достал стопку стандартных бланков для заявлений граждан — шершавая, желтоватая бумага формата А4 с печатными графами и гербом штата в углу. Положил один перед собой, поправил подушку для письма. — Кевин Блэквуд, — подтвердил он, беря ручку. — Что именно случилось? Конкретно, пожалуйста. — Он… он занимается непотребствами! — выпалила она, но тут же, увидев, как Чарли поднимает на нее бровь, поспешно поправилась: — То есть, не так… Он практикует! Колдовство! Чёрную магию! Я же чувствовала, что он нечист! С первого дня, как он поселился! В нем что-то… чужеродное!       Она снова понизила голос до сценического, дрожащего шёпота и наклонилась через стол так близко, что Чарли почувствовал на лице влажное тепло её дыхания, пахнущее мятной жевательной резинкой и старым страхом. Её глаза стали еще больше, зрачки расширились. — Свет, — прошептала она, указывая пальцем куда-то за стену, будто показывая направление на карте. — Из его окон. Не вечером, когда люди читают или смотрят телевизор. Нет! Поздно. Очень поздно. Когда порядочные люди давно спят, а по лесу бродят только твари да… да такие, как он! — Некоторые работают по ночам, Агата, — заметил Чарли, методично заполняя шапку бланка: число, месяц, год. Его почерк был безошибочно ровным, каждая буква — отдельное, законченное произведение каллиграфии. — Лесорубы, дальнобойщики, дежурные. — Работают при таком свете? — она фыркнула, и её тонкий нос сморщился. — Это не лампа, шериф! Я знаю, как горит лампа! Это… холодное сияние. Голубоватое. Почти бирюзовое. Оно не горит ровно — оно пульсирует. Мерцает. Как… как болотные огоньки! Или как экран того самого компьютера, только в тысячу раз ярче и… живее! Оно заливает всю его большую комнату, ту, что окнами прямо на мой огород! Я видела уже дважды! В прошлую пятницу и позавчера! Я даже часы смотрела — в первый раз было без четверти двенадцать, во второй — половина второго ночи!       Чарли записал: «Жалоба от соседки. Некорректное поведение в ночное время». И в кавычках, с новой строки: «Наблюдает в окнах соседа пульсирующий голубовато-бирюзовый свет в поздние часы». — Возможно, у него специальное оборудование, — сказал он, не отрываясь от бумаги. — Люминесцентная лампа для работы с мелкими деталями. Ультрафиолетовая, для проверки каких-нибудь документов или… дерева. Или он что-то паяет — там тоже специфическое свечение. — Паяет? В глухую ночь? В такую погоду? — её голос снова взвизгнул. — Да он один в том доме! Что он может паять в два часа ночи? Автомат Калашникова?! — Модели, например, — невозмутимо парировал Чарли. — Или ремонтирует какую-нибудь старую электронику. А теперь про «шепот», Агата? Вы упомянули шёпот.       Он поднял на неё взгляд, и она замерла, словно поймав на крючок самую важную часть своей истории. Она выпрямилась, приняв торжественный вид. — Шёпот, — подтвердила она, и её губы сложились в тонкую, побледневшую ниточку. — Когда этот… этот адский свет особенно ярок, мне становится душно. От волнения. Я открываю форточку в спальне, совсем чуть-чуть… И тогда я слышу. Не голос. Не музыку. Не радио. Шёпот. Многоголосый. Он течёт, переливается, то нарастает, то стихает. И говорит он не по-английски. И не по-испански — уборщица Мария так говорит, я знаю. Это что-то древнее. Гортанное. То ли… то ли на латыни, то ли на санскрите! Я в церковной общине не последний человек, шериф, я латынь в молитвах узнаю! А это — не она! Это что-то… дохристианское. Языческое заклинание!       Последнее слово она произнесла с леденящим драматизмом, будто бросала на стол обвинение в самом страшном мыслимом грехе. Чарли опустил взгляд к бланку и вывел следующую строку: «Со слов заявительницы, в указанное время доносятся неразборчивые звуки, интерпретируемые ею как «многоголосый шёпот на неизвестном языке». — Агата, — сказал он, наконец откладывая ручку и складывая крупные, спокойные руки на столешнице. — Вы же понимаете. Расстояние между вашими домами — добрых полтораста ярдов через поле. Ночью, в дождь, при ветре… Звук преломляется, искажается. Может, это действительно радио — коротковолновое, зарубежная станция. Или аудиокнига — исторический роман, например, там могут цитировать на старых языках. Или… — он сделал небольшую паузу, — он просто разговаривает по скайпу с родственниками за границей. Голос в колонках, плюс помехи… — А свет? Пульсирующий, синий, неживой свет? — не сдавалась она, её пальцы в мокрых перчатках впились в ручку зонта. — И шёпот именно в такт этим пульсациям! — Медитация, — неожиданно для себя предложил Чарли. — Есть такие световые приборы, звуковые терапии. Для релаксации. Человек пытается справиться с бессонницей. Стрессом.       Миссис Крессвелл смотрела на него с выражением глубокого, почти трагического разочарования. В её взгляде читалось: шериф или глуп, или подкуплен, или сам состоит в тёмном братстве с этим колдуном. — Вы не верите мне, Чарли, — сказала она уже без официального «шерифа», и в её голосе прозвучала старческая, обиженная усталость. — Я верю, что вы искренне обеспокоены и что-то видите и слышите, — поправил он её, сохраняя предельную нейтральность. — И моя обязанность — это проверить. Но давайте будем реалистами. Вы хотите написать официальное, подписанное заявление? С формулировкой, что гражданин Кевин Блэквуд подозревается в… проведении оккультных ритуалов в ночное время? — Он произнес это без тени иронии, абсолютно серьезно.       Слово «официальное» подействовало на неё, как ушат ледяной воды. Её взгляд метнулся к бланку, к его аккуратным строчкам. Официальное заявление — это бумага, которая пойдет в папку, её могут запросить, процитировать. Над ней могут смеяться в том же «Торговом посте» — а она и так уже была там всеобщей посмешицей после истории с «НЛО» — тем прожектором с лесопилки. А главное — это прямое объявление войны соседу. Колдуну. Который, узнав о доносе… Кто знает, на что он способен? Навести порчу? Напустить на дом пауков? Или что похуже? — Я… я просто как бдительная гражданка информирую вас, как представителя закона, — сказала она, отступая на шаг, её голос стал менее уверенным. — Чтобы вы… держали руку на пульсе. Чтобы могли принять превентивные меры. Дипломатическим путём. — Понял, — кивнул Чарли. Он дописал внизу бланка: «Заявительница от оформления официального заявления воздержалась, настаивает на профилактической беседе с гражданином Блэквудом.» И поставил свою размашистую, уверенную подпись. — Хорошо, Агата. Я заеду к мистеру Блэквуду. Лично. Поговорю с ним. Вежливо, по-соседски. Уточню, чем он занимается по ночам, может, ему действительно нужна помощь или совет. И разберусь с этим светом. Уверен, всему найдется логичное объяснение.       Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Миссис Крессвелл, получив хоть какое-то обещание действий, немного успокоилась. Пятна на щеках побледнели. Она кивнула, судорожно поправила капюшон, снова превращаясь из пророчицы апокалипсиса в сварливую, но одинокую старушку. — Только… пожалуйста, — зашептала она, подходя к двери, — не давайте ему понять, что это я… что я вам говорила. Он может… неправильно отреагировать. Вы же понимаете. — Конечно, — сказал Чарли, держа дверь открытой. В проем ворвался рёв ливня и порыв ледяного ветра. — Скажу, что это плановая проверка условий проживания нового арендатора. Так оно, по большому счету, и есть.       Он постоял, наблюдая, как её жёлтая фигурка под нелепым розовым куполом, пошатываясь, борется с ветром, проваливается по щиколотку в лужу и, наконец, скрывается из виду в серой пелене. Закрыл дверь. Резкая перемена в звуковом фоне была почти физической: оглушительный шум сменился приглушенным, бархатным гулом за стеклом и тиканьем часов на стене.       Он вернулся к столу, взял заполненный бланк, постоял с ним в руках, глядя на капли, стекающие по оконному стеклу. Потом открыл нижний ящик, достал тонкую картонную папку с биркой «Происшествия. Просека. Частный сектор». Папка была почти невесома. В ней лежало два-три старых листка о краже велосипеда пять лет назад и о бродячей собаке. Он подшил новый бланк скрепкой к остальным, закрыл папку и убрал её обратно в ящик. Скрип прозвучал в тишине особенно громко.       Чарли опустился в кресло, откинулся на спинку. Он смотрел не на потолок, а сквозь него, сквозь крышу, в серую, бесконечную хмарь. Его пальцы непроизвольно постукивали по ручкам кресла.       Голубовато-бирюзовый, пульсирующий свет. Возможные объяснения выстраивались в очередь, как солдаты. Светодиодная панель для фотографа или художника. Ультрафиолетовая лампа для детекции чего-либо. Специальная «фитолампа» для растений но зачем в гостиной?. Аппарат для светотерапии при сезонной депрессии — да, в таком климате это могло быть актуально. Или, что казалось наиболее вероятным, просто монитор компьютера с каким-нибудь специфическим визуализатором — для музыки, для программирования.       Многоголосый шёпот на «древнем» языке. Аудиокнига. Исторический подкаст. Запись лекции по лингвистике. Или, что весьма прозаично, — просто плохо настроенное радио, где несколько станций накладываются друг на друга, создавая какофонию, которую испуганное воображение легко могло принять за ритуальные заклинания. Миссис Крессвелл была ходячим генератором паники. Она «чувствовала» злой умысел в каждом новом человеке, «видела» знаки в каждой тени. Её показания были ненадежны по определению.       Логика, холодная и железная, выносила вердикт: «Бред одинокой, впечатлительной старухи. Бытовуха. Провести формальную беседу для галочки и успокоения совести».       Но под этим слоем логики, в самой глубине, где жили не мысли, а тихие, смутные ощущения, что-то шевельнулось. Вспомнился взгляд, пойманный в окне участка. Не просто усталое лицо. Внимательность. Глубина. И главное — та самая тишина, которой, казалось, был окружен этот человек. Тишина, в которой действительно могло найтись место для чего-то странного и приватного. Не для колдовства, Боже упаси. Но для… углубленной работы. Для сосредоточения, требующего особых условий. Для какого-то личного, глубокого занятия, которое со стороны, через завесу дождя и предрассудков, легко можно было принять за нечто мистическое.       Он отогнал эту тень мысли, как отмахиваются от назойливой мухи. Он был шерифом. Его дело — факты, протоколы, здравый смысл. А факты говорили: нервная соседка, ночной образ жизни нового жильца, обычные бытовые приборы. Ничего криминального. Ничего сверхъестественного. «Завтра, — решил он окончательно, глядя на календарь, где было отмечено расписание патрулей. — После обеда. Съезжу на Просеку. Днем. Вечером — слишком похоже на вызов, на проверку по доносу. Днем — просто вежливый визит. Представиться официально, как шериф района. Поинтересоваться, не нужна ли помощь с обустройством, с документами. Осмотреться краем глаза…»       Он потянулся к отложенному отчету, но буквы снова поплыли перед глазами. Вместо граф и цифр он видел темный, залитый дождем фасад охотничьего домика. И воображал, как за одним из его запотевших окон, в глубине, в кромешной тьме зимнего дня, может теплиться призрачный, бирюзовый отсвет. Тихий, пульсирующий, ни на что не похожий. И эта картинка, рожденная жалобой миссис Крессвелл, застревала в сознании, как мелкая, но цепкая заноза.