Форкские Хроники Чарли Свона

      Утро следующего дня выдалось на удивление сносным. Дождь не прекратился, но ослабел до состояния мелкой, почти невесомой мороси, которая висела в воздухе, не решаясь упасть на землю окончательно.       Небо было затянуто ровным, перламутрово-серым слоем облаков, сквозь который иногда пробивался настолько слабый и рассеянный свет, что тени отсутствовали как явление — мир казался плоским, двухмерным, нарисованным акварелью по мокрой бумаге.       Чарли выехал после обеда, когда основная часть бумажной работы была сделана, а до вечернего пикета оставалось ещё часа три. Он не сказал Марку, куда едет — просто бросил: «Проверю кое-что на Просеке». Марк понимающе кивнул, бросив взгляд на окно, где мелькнул ярко-розовый зонт миссис Крессвелл, и ухмыльнулся в кружку с кофе. В участке про жалобу знали все. И все, включая Марка, относились к ней с той особой, снисходительной усмешкой, которую жители маленьких городков приберегают для местных чудаков.

***

      Дорога на Просеку была сегодня особенно живописна. Колея, по которой Чарли ехал на своём внедорожнике, превратилась в сплошное месиво из грязи, воды и опавшей хвои.       Колёса то и дело пробуксовывали, выбрасывая из-под себя фонтаны коричневой жижи, которая тут же заляпывала и без того грязные бока машины. Он ехал медленно, вглядываясь вперёд сквозь мутное стекло, по которому размазывались последние капли утреннего ливня.       Дом появился неожиданно. Лес расступился, и Чарли увидел его — тот самый охотничий домик, который теперь был в собственности Кевина Блэквуда. И сразу, с первого взгляда, он заметил перемены.       Забор, который ещё неделю назад выглядел как груда почерневших, покосившихся жердей, готовых рухнуть от первого сильного ветра, теперь стоял ровно. Не то чтобы новенький — старые доски были на месте, но они были аккуратно подбиты, выровнены, а кое-где заменены на свежие, ещё не успевшие потемнеть от влаги. Калитка, раньше болтавшаяся на одной петле, висела ровно и была закрыта на щеколду.       Ставни на окнах, когда-то выцветшие до неопределённо-серого цвета, теперь были выкрашены в тёмно-зелёный, почти чёрный цвет. Краска ещё не успела как следует высохнуть — на некоторых местах она поблёскивала влажным глянцем. Работа была сделана аккуратно, без потёков, с тем особым, профессиональным вниманием к деталям, которое отличает человека, знающего цену инструменту и времени.       И самое главное — из трубы вился дым. Не чёрный, не густой, а тонкая, почти прозрачная струйка, которая поднималась вертикально вверх, но тут же таяла, растворялась в сыром воздухе, не долетев даже до верхушек окружающих дом елей.       Значит, дома кто-то есть. И топит печь. Не электричество, не обогреватель — именно печь, по-старинке.       Чарли заглушил мотор и вышел из машины. И тут же, в тот самый момент, когда его нога ступила на мокрую, усыпанную хвоей землю, он почувствовал что-то. Лёгкое, едва уловимое покалывание. Как будто воздух вокруг был не просто сырым и холодным, а слегка наэлектризованным. Как перед грозой, когда ещё нет ни грома, ни молний, но волосы на руках уже начинают шевелиться от статического электричества.       Ощущение было слабым, почти незаметным, но оно было. Оно пробежало по коже лица и открытых кистей рук, заставив на мгновение замереть. Чарли постоял секунду, прислушиваясь к себе. Потом тряхнул головой. Сырость. В Форксе вечно такое — то ли от близости океана, то ли от вечных дождей, то ли от старой, гнилой древесины, которая преет в лесах. Организм иногда выдаёт странные реакции на влажность. Ничего особенного.       Он поправил кепку, одёрнул куртку и направился к калитке. Открыл щеколду, прошёл по короткой дорожке, выложенной плоскими камнями они были чисто выметены, ни одной травинки, ни одного опавшего листа — явно дело рук нового жильца, и поднялся на крыльцо. Ступеньки, он заметил, тоже были подправлены — не скрипели, не шатались под ногой.       Он поднял руку и постучал. Три чётких, увесистых удара костяшками по деревянной обшивке двери.       И тут же из глубины дома раздался лай. Не злобный, не истеричный тявк маленькой шавки, а глубокий, раскатистый, но спокойный лай крупной собаки. Одно «Гав!», потом второе, более низкое, и затем — ритмичный стук когтей по деревянному полу, приближающийся к двери. Кто-то большой и тяжёлый бежал встречать гостя, но бежал не агрессивно, а скорее с любопытством, с той особой собачьей радостью, что кто-то пришёл нарушить тишину.       Чарли услышал из-за двери приглушённый, низкий голос: «Тихо, Бак. Спокойно». И сразу же лай сменился на приглушённое, нетерпеливое поскуливание и тяжёлое дыхание прямо из-за двери. Щеколда внутри звякнула, и дверь открылась.       Чарли увидел сначала собаку. Крупный золотистый ретривер, уже немолодой, с седой мордой и мудрыми, чуть навыкате карими глазами. Он стоял в дверях, виляя хвостом с такой амплитудой, что задняя часть его корпуса ходила ходуном. Язык вывалился наружу, розовый и влажный, и пёс явно был настроен дружелюбно, несмотря на недавний лай. Он ткнулся носом в колено Чарли, обнюхал, чихнул и снова завилял хвостом.       А потом Чарли поднял взгляд выше собаки, на человека, который стоял в проёме, придерживая дверь широкой ладонью.       Кевин Блэквуд.       При дневном свете, пусть и таком скудном, сером, лишённом теней, он выглядел иначе, чем в тот мимолётный момент у «Торгового поста». Теперь Чарли мог разглядеть его по-настоящему. Вблизи.       Он был высок. Даже выше, чем показалось тогда. Чарли сам был под метр восемьдесят три, но Блэквуд возвышался над ним на добрых пять-семь сантиметров. При этом в нём не было той громоздкости, которую иногда приносит высокий рост. Он был скорее жилистым, поджарым, с той особой, сухой мышечной массой, которая бывает у людей, много лет занимавшихся тяжёлым физическим трудом или спортом, но уже вышедших из активного режима. Широкая кость, но без лишнего веса.       Лицо. Чарли вглядывался, стараясь запомнить каждую черту, как учили на курсах по работе со свидетелями, но в то же время просто потому, что лицо это его… зацепило.       Высокий лоб, пересечённый двумя неглубокими, но чёткими горизонтальными морщинами. Тёмные, почти чёрные брови, чуть более густые у переносицы. И глаза. Они были серыми. Не такими, как у Чарли — выцветшими, потухшими. Эти серые глаза были живыми. Они смотрели внимательно, очень внимательно, но при этом в них не было той липкой, оценивающей настырности, от которой хочется отшатнуться. Они смотрели и видели. Казалось, этот человек за одно мгновение считал с Чарли всю информацию, доступную глазу: форму, нашивку, усталость в складках у рта, брелок-рыбку на ключах, торчащих из кармана. Но при этом его взгляд оставался абсолютно нейтральным, лишённым любого намёка на осуждение или любопытство. Вежливая пустота. Или щит, как понял бы кто-то более опытный в таких вещах.       Над правой бровью, почти у самого её излома, белел тонкий, длиной в пару сантиметров, шрам. Старый, давно заживший, но оставивший после себя чёткий, чуть вдавленный след. Такие шрамы бывают от удара острым предметом — или от осколка, или от случайного пореза на производстве. Чарли мельком отметил его и перевёл взгляд ниже.       Нос — прямой, с чёткими ноздрями. Губы — не тонкие, но и не полные, с чётко очерченной линией. В уголках губ залегали вертикальные складки — не от возраста, а от привычки сдерживать улыбку или, наоборот, не позволять себе хмуриться. Подбородок — сильный, квадратный, с лёгкой ямочкой посередине. Лёгкая небритость — не щетина, а скорее тень от пробивающихся волос, которая делала его лицо чуть более грубым, мужественным.       Но главное — руки. Руки, которыми он придерживал дверь и которые теперь, когда он отступил на шаг, пропуская Чарли внутрь, оказались на виду. Они были сильными.       Крупные кисти с широкими ладонями и длинными, ровными пальцами. Не просто сильными — они были красивыми в своей эстетичности. Пальцы, чуть запачканные чем-то тёмным краска? морилка?, заканчивались коротко остриженными, чистыми ногтями. На тыльной стороне правой кисти, между большим и указательным пальцем, вилась сеточка вздутых вен — признак того, что рука знает тяжесть. Но самое интересное было на самих пальцах и ладонях. Чарли, сам не чуждый физической работы, сразу узнал эти следы.       Мозоли, но не грубые, огрубевшие наросты, а твёрдые, гладкие, как полированное дерево, расположенные в строго определённых местах: на подушечках пальцев, у основания большого пальца, на ребре ладони. И поверх них — сеточка мелких шрамов.       Тонкие, белые линии от порезов стамеской, может быть, пилой. Круглые, чуть более тёмные пятнышки — следы от старых ожогов, вероятно, паяльником или горячей стружкой. Это были руки ремесленника. Человека, который много лет работал инструментом, причём инструментом тонким, требующим не грубой силы, а точности, осязания и почти близкого контакта с материалом.       На секунду повисла пауза. Чарли смотрел на Кевина, Кевин — на Чарли. Собака, Бак, сунула свой мокрый нос в ладонь Чарли, требуя внимания, и это разрядило мгновение. — Шериф Чарли Свон, — представился Чарли, чуть откашлявшись. Он показал значок, хотя это было формальностью — в Форксе его знали все. — Вы Кевин Блэквуд? — Да, — ответил тот. Голос у него был именно таким, каким и должен был быть, судя по внешности: низким, ровным, с лёгкой хрипотцой, без резких интонаций. Голос человека, который привык говорить мало, но по делу. — Чем обязан, шериф?       Чарли убрал значок. — К нам поступила жалоба от соседки. Миссис Крессвелл. Она живёт через поле. Беспокоится по поводу… некоторых явлений в ночное время. Свет из окон, необычный. И звуки, похожие на разговор.       Он говорил официально, но без напора. Кевин слушал, чуть склонив голову набок. Его лицо оставалось совершенно спокойным. Ни тени раздражения, ни удивления, ни насмешки. Он просто кивнул, когда Чарли закончил. — Миссис Крессвелл, — повторил он задумчиво. — Это та, с фиолетовыми ставнями и геранью на подоконниках? — Она самая, — подтвердил Чарли, чуть удивившись наблюдательности Блэквуда. — Я её видел пару раз, — пояснил Кевин. — Она гуляет с собакой, маленькой, белой. И всегда смотрит в мою сторону. Я думал, она просто любопытная. — В его голосе проскользнула тень иронии, но очень лёгкая, почти незаметная.       Он отступил в сторону, шире открывая дверь. — Войдите, шериф. Думаю, я смогу прояснить ситуацию. Бак, отойди, дай человеку пройти.       Пёс неохотно отступил, но продолжил вилять хвостом, с надеждой глядя на Чарли — вдруг этот новый человек окажется источником вкусностей или хотя бы почесушек за ухом.              Чарли переступил порог. И сразу же его обволакивающий запах — запах дома. Пахло деревом — свежей стружкой, лаком, воском, которым натирают готовые изделия. Пахло кофе — густым, насыщенным, явно сваренным не в обычной турке, а в какой-то хитрой машине. Пахло дымом от камина, немного сыростью, но не затхлой, а той, что бывает в старых, но ухоженных деревянных домах. И поверх всего этого — едва уловимый, тонкий аромат, который Чарли не мог идентифицировать. Что-то травяное, смолистое, возможно, эфирные масла.       Кевин провёл его через прихожую в гостиную, которая одновременно служила, судя по всему, и мастерской. Чарли огляделся, отмечая детали. В углу у окна стоял большой верстак, заваленный инструментами, но не в беспорядке — каждый лежал на своём месте, словно хирургические инструменты на лотке. На полках вдоль стен — ряды книг, тяжёлых, в твёрдых переплётах. На подоконнике — несколько горшков с растениями, которые выглядели подозрительно здоровыми для форксовского климата. В центре комнаты — большой деревянный стол, грубо сколоченный, но с красивой, полированной столешницей. На столе — ноутбук, стопка бумаг, и та самая эспрессо-машина, хромированная, сияющая, как драгоценность. — Располагайтесь, — сказал Кевин, жестом указывая на стул у стола. — Кофе хотите? Только что сварил. Или, может, чай? — Кофе не откажусь, — ответил Чарли, садясь. Собака тут же устроилась у его ног, положив тяжёлую голову ему на ботинок.       Кевин взял с полки вторую чашку, такую же маленькую, керамическую, и наполнил её из маленького, блестящего кофейника. Движения его были точными, без лишней суеты. Он поставил чашку перед Чарли, сел напротив. — Итак, про свет и звуки. — Он отпил из своей чашки, чуть прикрыв глаза. — Думаю, я знаю, о чём речь. По ночам я иногда работаю. Не всегда спится. Включаю лампу над верстаком. — Он кивнул в угол, где висела лампа на гибкой ноге, с большим увеличительным стеклом посередине. — Она светит довольно ярко и даёт голубоватый оттенок. Светодиодная, специальная, для тонкой работы по дереву. Если смотреть из-за поля, в темноте, она может казаться странной.       Он встал, подошёл к верстаку и включил лампу. Действительно, свет был холодным, чуть синеватым, и довольно ярким. На потолке заплясали тени от увеличительного стекла. — Что касается разговоров, — продолжил Кевин, возвращаясь на место. — Я часто слушаю аудиокниги, когда работаю. Особенно по ночам. Ставлю на телефон, он на столе, звук идёт негромко. Иногда — лекции. По истории искусств, по философии. На разных языках. Могу поставить английский, могу — немецкий. У меня есть несколько записей на латыни, средневековые тексты. — Он чуть усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды, только мягкая ирония. — Для соседки, которая прислушивается через поле, это, вероятно, звучит как заклинания.       Чарли слушал, отпивая кофе. Кофе был потрясающим — насыщенным, с лёгкой кислинкой и долгим, тёплым послевкусием. Он кивнул, ставя чашку на стол. — Всё это звучит вполне убедительно, мистер Блэквуд. Я примерно так и думал. Миссис Крессвелл — женщина впечатлительная. Она часто принимает обычные вещи за нечто сверхъестественное. — Я заметил, — сухо сказал Кевин. — Она уже дважды подходила к забору и делала вид, что кормит птиц, а сама разглядывала мой дом в бинокль. Маленький такой, складной.       Чарли фыркнул, не сдержавшись. Картинка была до того форксовской, до того узнаваемой, что он не смог сдержать короткую улыбку. — Да, это она умеет.       Кевин кивнул, отпивая кофе. — Я понимаю её беспокойство. Новый человек в маленьком городе, ведёт себя не как все, не ходит в церковь, не здоровается на улице. Подозрительно. — Он посмотрел на Чарли прямо. — Но я здесь, чтобы работать и жить тихо. Никаких ритуалов, никаких жертвоприношений младенцев, никакой магии. Только дерево, книги и кофе. И собака. — Он кивнул на Бака, который уже посапывал у ног Чарли. — Он тоже не колдун, хоть и рыжий.       Ирония в его голосе была лёгкой, беззлобной, почти дружеской. Чарли почувствовал, как напряжение, которое он привёз с собой из участка, понемногу отпускает. — Я так и доложу, — сказал он, допивая кофе. — Извините, что потревожили. Процедура. — Понимаю, — Кевин кивнул. — Долг есть долг. Если хотите, можете осмотреть дом. Убедиться, что я не прячу в чулане алтарь с человеческими черепами.       Он сказал это с таким невозмутимым лицом, что Чарли снова чуть не фыркнул. — Думаю, не стоит. Я вам верю.       Они посидели ещё минуту в молчании, допивая кофе. Чарли вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется уходить. В этом доме, в этой тишине, наполненной запахом дерева и кофе, в присутствии этого спокойного человека с внимательными серыми глазами, было… уютно. Спокойно. Как будто часть той тяжести, что он носил в себе, здесь становилась легче.       Он встал, поблагодарил за кофе. Кевин проводил его до двери. Бак увязался за ними, с надеждой тычась носом в руку Чарли — может, тот заберёт его с собой на прогулку? — До свидания, шериф. Передайте миссис Крессвелл, что я постараюсь колдовать потише, — сказал Кевин на прощание, и в его серых глазах мелькнул тот самый отблеск — не насмешка, а тёплая, человеческая ирония. — Обязательно, — усмехнулся Чарли. — Всего доброго, мистер Блэквуд.       Он вышел на крыльцо, вдохнул влажный, свежий воздух. Покалывание, которое он чувствовал утром, исчезло. Или он просто перестал его замечать. Он сел в машину, завёл мотор. Выезжая на дорогу, он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Кевин всё ещё стоял на крыльце, с собакой у ног, и смотрел ему вслед. И Чарли вдруг подумал: а ведь он даже не спросил, откуда у него эти шрамы на руках. И почему он, такой, явно не простой плотник, выбрал для жизни именно Форкс.       Но это были не служебные вопросы. Это было личное. А с личным Чарли Свон привык не соваться. Ни в чужое, ни в своё.